Точно не влюблена

Copyright © 2023 by Jenny Proctor Creative

© Кузьменко Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Иллюстрация на обложке Мари Великодная (ktomaha)

Джошу

Феликс во многом парень мечты,

и он определенно был вдохновлен тобой.

Глава 1

Грейси

У хоккея весьма характерный запах. Ну или, по крайней мере, у хоккейной экипировки.

Я бы эту вонь узнала где угодно, но почему я чую ее в своем доме?

Я роняю сумку на пол лестничной площадки и оглядываю небольшой коридор, ведущий к моей входной двери. Нет ни единого дюйма свободного пространства. Весь коридор завален хоккейной экипировкой.

Коньки, защита, клюшки. Шлемы. Сумки, доверху набитые толстовками.

Что это все такое? И почему оно так отвратительно пахнет?

Мой сосед играет за «Аппи», хоккейную команду низшей лиги Харвест-Холлоу, но, насколько мне известно, он свою экипировку домой никогда не приносил. И уж точно я никогда не видела ее в коридоре. К тому же здесь снаряжения столько, что на целую команду хватит.

И еще более важный момент: мне никоим образом не удастся попасть в свою квартиру – по крайней мере, не с виолончелью в руках.

С очень раздраженным вздохом я беру ближайшую ко мне хоккейную клюшку и стучу ею в стенку, чтобы Феликс услышал. Его квартира – первая из двух по одной стороне коридора. Моя как раз вторая, но здесь навалено так много всего, что я даже не могу до его двери добраться, чтобы постучать, как цивилизованный человек. Но в этой конкретной ситуации вовсе нет ничего цивилизованного, так что меня вполне устраивает компромисс.

– Феликс! – ору, как хочется надеяться, достаточно громко, чтобы он меня услышал. Я стучу еще несколько раз, чтобы наверняка.

Неужели мне никогда не избавиться от присутствия хоккея в моей жизни? Разве недостаточно того, что мой брат играл все наше детство, отнимая все время и внимание наших родителей своими играми, тренировками и бесконечными соревнованиями по выходным? А теперь мне приходится пробираться через целый оползень поношенной хоккейной экипировки лишь для того, чтобы добраться до своей входной двери?

Неужто у вселенной нет никакого сострадания?

Дверь Феликса открывается, и он появляется в проеме с обеспокоенным выражением лица, одной рукой опираясь на косяк.

– Грейси? Что случилось? Ты в порядке? Я слышал, как ты кричала.

Капелька воды срывается с волос Феликса и приземляется на его грудь – его очень обнаженную грудь,– а затем продолжает свое путешествие вниз. Мой взгляд следит за этим действием, скользя вниз по подтянутому, атлетичному телу Феликса, пока я не ловлю себя на этом – ох, вот же черт. На этом мужчине нет ничего, кроме пары черных трусов-боксеров.

Я сглатываю, рассматривая все впадинки и изгибы его мускулистого торса. Взгляд цепляется за тень, как мне кажется, татуировки на внутренней стороне левого бицепса Феликса. Я снова сглатываю, когда в горле вдруг пересыхает. Не то чтобы я никогда не замечала, что Феликс красив. Он профессиональный спортсмен ростом почти сто девяносто сантиметров. Чего-либо в нем не заметить попросту невозможно, несмотря на то, что он достаточно тихий. Но я с первого дня знала, что он – хоккеист. Этой мотивации мне достаточно, чтобы не давать себе по-настоящему к нему присматриваться.

Я и хоккей? Мы никогда не были хорошей комбинацией. Сноска: вышеупомянутое детство, доверху заполненное этим видом спорта.

Но у моих глаз, кажется, имеется свое мнение на этот счет, поскольку они на добрых пятнадцать секунд перехватывают контроль над моим мозгом.

Но нет. Нет! Не пялься, мозг!

Я слегка мотаю головой и наконец поднимаю глаза к потолку.

– Боже, Феликс, мог бы хотя бы штаны надеть, – в итоге выпаливаю я.

Он бросает взгляд вниз и морщится, а затем отпрыгивает за дверь.

– Прости. Прости меня!– говорит он из своей квартиры.– Я как раз одевался, когда ты начала стучать, а потом я просто… побежал. Я думал, ты поранилась.

Мое сердце слегка разбухает. Что-то в его беспокойстве кажется таким милым. И тот факт, что он не нарочно открыл дверь полураздетым, делает его гораздо менее… ну не знаю, наглым? Хотя Феликс никогда и не казался мне наглым. Не то что тот его товарищ по команде – Элай, что ли? – который взял себе за правило стучать в мою дверь и звать меня на свидание в качестве бесконечной шутки. Ну, для него это шутка. Для меня же лишь еще один источник раздражения.

Я вздыхаю.

– Не поранилась. Просто застряла. Что это все такое?

– Дай мне секунду, – откликается Феликс, и голос его звучит далеким, когда он уходит куда-то в глубь своей квартиры.

Минуту спустя он возвращается, одетый в спортивные штаны и простую белую футболку, уже усеянную капельками воды с его все еще влажных волос.

– Это старое снаряжение, которое занесли ребята из команды, – говорит он. – Я его завтра отнесу в молодежную хоккейную лигу. – Он поднимает две громадные сумки и затаскивает их в свою квартиру, причем с таким видом, будто они вообще ничего не весят. Он подбирает связку хоккейных клюшек, сует их под мышку, а потом хватает шлем, который откатился к моей двери.

– Извини. Я думал, что успею сходить в душ и занести все это внутрь, прежде чем ты вернешься домой.

Я понемногу продвигаю свой футляр с виолончелью вперед по мере того, как он убирает снаряжение.

– Все нормально, – говорю я, пускай даже мой тон звучит колючим и резким.

Он сощуривает глаза.

– Уверена?

– Точно. Ты, наверное, просто привел в действие остаточный постхоккейное-детство травматический стресс, но я это переживу.

– Ты играла в хоккей? – спрашивает он, поднимая брови.

– Ха! Нет. Определенно нет. А вот мой брат играл. И уж поверь мне – он провел на льду столько времени, что нам обоим хватит. – Я прислоняю свою виолончель к стене и поднимаю сумку, смещая ее поближе к двери Феликса.

– Так, значит, это он является причиной, по которой ты так ненавидишь хоккеистов.

Перед глазами на миг всплывает Гэвин, мой первый настоящий парень и единственный из всех них, кто когда-либо играл в хоккей. Если уж кого и можно винить в моем отвращении к хоккеистам, так это его. Но моя неприязнь простирается слишком глубоко, чтобы ее всю свалить на одного-единственного идиота-старшеклассника, не умеющего себя вести.

– Я не ненавижу хоккеистов. Я просто ненавижу хоккей. Это разные вещи.

Феликс убирает от моей двери остатки снаряжения, расчищая путь, чтобы я смогла пронести свою виолончель по коридору.

– Хочешь, я ее занесу? – спрашивает он, отходя с дороги.

Я качаю головой, забрасывая виолончель за спину.

– Все нормально. Я уже тренированная. – Я открываю дверь, но медлю и вновь оборачиваюсь, прежде чем войти в дом. Находясь в такой близости от двери Феликса, я слышу, какая музыка у него играет.

– Это Чайковский?

Он кивает и запускает пальцы в волосы.

– «Вариации на тему рококо».

Я киваю.

– Да. Я это знаю. – Это произведение я исполняла в качестве солистки с оркестром колледжа на последнем курсе.

Феликс уже не впервые упоминает классическую музыку, но это всегда было как-то общим планом. Брошенный вскользь комплимент чему-то, что я репетировала, а он услышал через стенку, или вопрос о том, что дальше будет исполнять симфонический оркестр. Но я считала, что он просто проявляет вежливость.

А это уже ощущается по-другому. Он на самом деле слушает классическую музыку? Для удовольствия?

Он складывает руки на груди и прислоняется плечом к стене возле своей двери, скрестив ноги в районе лодыжек.

– Значит, ненавидишь хоккей. Ты поэтому не соглашаешься на свидание с Элаем?

Я закатываю глаза.

– Я не хочу никуда идти с Элаем, потому что он слишком заносчивый, хотя хоккей делу тоже не помогает. Это мое довольно строгое правило.

– Не встречаешься с хоккеистами? – В его голосе слышен намек на разочарование, и я даже почти спрашиваю себя, а не показалось ли мне. Может, он просто из-за Элая расстроился?

– Не-а, – говорю я, запихивая эту мысль куда подальше. В любом случае, это неважно. – За первые восемнадцать лет своей жизни я на катке провела столько времени, что до конца дней хватит.

– Смотрела на брата, – говорит Феликс, и я киваю.

Скорее, дулась на своего брата, притворяясь, что смотрю. Но в этом слишком уж много семейной драмы, чтобы обсуждать с соседом.

– Я рад, что узнал это о тебе, – говорит Феликс. – Это многое объясняет.

Я открываю свою дверь и ставлю виолончель в дом, а потом копирую его позу, прислоняясь плечом к стене.

– И что это значит? Что объясняет?

Он пожимает плечами.

– То, как упорно ты меня избегаешь. Или то, как сильно ты хмуришься и закатываешь глаза всякий раз, когда ко мне приходят товарищи по команде.

– Твои товарищи по команде громкие, – говорю я. – Громкие, заносчивые и… огромные.

Он ухмыляется.

– Ну с громкими и заносчивыми согласен, но огромные?

– Гигантские,– говорю я.– И… – я пытаюсь подобрать правильное слово, но затем оно просто всплывает в моей памяти и кажется таким логичным, что я поверить не могу, почему никогда раньше его не использовала.– Дикие.

Феликс улыбается, демонстрируя ямочку, которую я никогда прежде не видела.

– Дикие?

Я поджимаю губы. Мне не нравится, что он находит это настолько забавным.

– Я знаю хоккеистов, Феликс. Я росла в их окружении, и они определенно дикие. Что же еще может заставить человека пристегнуть к ногам ножи и кататься по твердому, как камень, льду, отчетливо понимая, что его будут мутузить снова и снова? Это же безумие.

Если судить по моему опыту, то та же самая дикость просачивается в каждый аспект жизни хоккеистов – что ясно и четко продемонстрировал Изменщик МакИзменяйшество Гэвин,– и это не та дикость, которую я хочу видеть в своей жизни.

Феликс долгий миг удерживает мой взгляд, а затем самую малость кивает.

– Видимо, ты нас знаешь как облупленных, – говорит он.

Пыл, столь явно звучавший в моих словах считаные секунды назад, испаряется в мгновение ока. Тон, которым Феликс это произнес, звучит… уязвленным. И на этот раз мне уж точно не показалось.

Прежде чем я успеваю это толком осмыслить или извиниться, он заходит обратно в свою квартиру.

– Еще раз извини за бардак, – говорит он. Он наполовину закрывает дверь. – Спокойной ночи, Грейси. – Затем его дверь закрывается и запирается, и я остаюсь в коридоре одна.

Хах. Одна и с таким чувством, что этот разговор закончился не так, как надо было.

Я захожу в свою квартиру и падаю на диван, пребывая не в духе. Сегодня пятница, так что я в любом случае устала. Но теперь я уставшая, а еще раздраженная, и мне хочется отмотать назад последние пять минут разговора, чтобы проиграть их заново.

Не то чтобы я не имела в виду то, что сказала. У меня нет абсолютно никакого желания вступать в отношения с хоккеистом. Но хоккей – это профессия Феликса. Я могла бы выразиться и помягче.

Я стону и скидываю туфли, а потом сворачиваюсь калачиком на диване. Если честно, я бы могла заснуть прямо сейчас и не просыпаться до завтрашнего утра.

В моем словаре у слова «усталость» есть два определения. Есть обычная усталость. Такая усталость, которую я испытываю после того, как схожу на пробежку или закончу очень напряженную репетицию в симфоническом оркестре.

А еще бывает усталость учительская.

Такая усталость не сравнится ни с чем другим на планете. Потому что выматываются не просто мои мышцы или мой разум. А разом и мышцы… и мозг, и эмоции, и нервы. Не говоря уже о моем эго.

Большую часть времени ученики средних классов милые, но вот во всех прочих случаях? Они буквально дьявольские отродья.

Мисс Митчелл, вы что, на размер поправились по сравнению с прошлым годом?

Мисс Митчелл, а почему у вас нет парня?

Думаете, вы КОГДА-НИБУДЬ выйдете замуж?

Вы сегодня забыли сделать прическу?

Вы ходите в этом ВЕСЬ ДЕНЬ?

Большую часть выходных – по крайней мере, тех выходных, которые я не провожу в оркестре, – мне только и хочется, что заползти в пижаму, заказать столько еды навынос, чтобы на три дня хватило, смотреть бессмысленные передачи по телевизору и забыть, что в понедельник утром мне придется вернуться к работе.

Все в порядке. Я в порядке. Я люблю свою работу. Руководить оркестром в Средней школе Харвест-Холлоу на самом деле было работой моей мечты, когда я училась в колледже. Жалеть я об этом не буду. Но я и правда научилась ценить выходные и лето.

Я стягиваю одеяло со спинки дивана и накрываюсь им, пытаясь понять, насколько я голодная. Умерит ли мой голод попкорн и диетическая кола? Или же мой голод утолит лишь настоящий ужин? Готовить я уж точно не собираюсь, так что если я хочу поесть настоящей еды, то нужно сделать так, чтобы ее доставили к моему порогу.

Моя сумочка лежит на полу у журнального столика, так что я высовываю из-под одеяла ногу, подтягивая ее поближе, чтобы получилось достать свой телефон. Даже на такие вот ухищрения я готова пойти, чтобы не шевелить телом сильнее, чем необходимо.

Держа телефон в руке, я проверяю баланс банковской карты и вздыхаю, увидев на нем весьма небольшое трехзначное число. Не то чтобы я удивлена. Я учительница, подрабатывающая музыкантом. Ни одной из этих двух профессий люди не занимаются, ожидая богатства или величия. Все мои счета на этот месяц оплачены, так что я не рискую остаться без денег, прежде чем на следующей неделе получу зарплату. Но я все равно не могу придумать оправданий тому, чтобы раскошеливаться на доставку.

Я вздыхаю, отрываю себя от дивана и направляюсь к холодильнику, внезапно задавшись вопросом, а что будет есть на ужин Феликс.

И это нелепо. Я о своем соседе вовсе никогда и не думала, разве что мельком.

А еще я никогда не видела его в нижнем белье.

И все же. Если не брать в расчет мышцы пресса, Феликс сегодня точно такой же хоккеист, каким был и вчера, так что не должно быть никаких мыслей, мельком или каких-то еще, посвященных ему.

Я достаю из морозилки пиццу и начинаю разогревать духовку, в ожидании прислонившись к столешнице. Пока разговаривала с Феликсом, пропустила звонок от брата, так что я ему перезваниваю, зная, что если не сделаю этого, то он еще как минимум десять раз меня сегодня наберет.

– Грейси! – говорит он, поднимая трубку. – Как поживает моя любимая младшая сестра?

– Она устала и раздражена, а еще она твоя единственная младшая сестра. Сам-то как?

– Фантастически. Я только что взял потрясные места на игру «Аппи» на следующей неделе. Чуть выше уровня стекла, так что мы будем достаточно близко, чтобы прочувствовать всю скорость игры, но и достаточно высоко, чтобы Мэддоксу было все видно. Он будет в восторге.

Я вынимаю пиццу из картонной коробки и отколупываю от нее пластик.

– Звучит увлекательно.

– Ты же все еще планируешь прийти на его вечеринку, верно?

Я качаю головой, поражаясь энтузиазму Джоша. До десятого дня рождения его сына еще целый месяц, а он уже не меньше пяти раз меня спрашивал, смогу ли я прийти на вечеринку.

– Джош. У меня в календаре записано. Вечеринку я не пропущу.

– Я знаю, знаю. Но ему же исполняется десять, Грейси. Двузначное число! Это большое дело.

Мне все еще кажется диким, что Мэддоксу уже десять лет. Почти столь же диким мне кажется, что Джош так легко погрузился в отцовство. Ему было девятнадцать, когда он узнал, что его девушка, с которой он встречался два года, забеременела. И пусть даже это разрушило его планы профессионально играть в хоккей – он отыграл половину сезона в колледже и был нацелен на это,– он, не моргнув и глазом, бросил колледж и переехал обратно в Харвест-Холлоу. Они с Джейдой поженились, он стал подмастерьем Джейдиного отца, местного электрика, на которого Джош работает до сих пор, и посвятил себя тому, чтобы стать «отцом, которого его малыш заслуживает». Он сам так сказал, когда ему было девятнадцать, и каждый день с тех самых пор он следует этому завету.

– Мэддокс не надумал насчет виолончели? – спрашиваю я. Я пытаюсь убедить моего племянника играть – в следующем году он придет в Среднюю Школу Харвест-Холлоу, и мне бы ну очень хотелось его обучать, – но пока что он проявляет столько же энтузиазма, сколько я по поводу хоккея.

– Не-а. Он говорит, что не против научиться на чем-нибудь играть, но хочет, чтобы это было что-то крутое, вроде барабанов, – говорит Джош.

– То есть ты хочешь сказать, что мне не стоит дарить ему свою старую виолончель в качестве подарка на день рождения.

– Я не говорю, что нельзя, – отвечает Джош. – Я просто хочу сказать… что ему она может и не понравиться.

– Ладно, – говорю я, ставя пиццу в духовку. – Я сдаюсь. Больше не буду поднимать тему виолончели. И что же мне ему тогда подарить?

– Он сейчас огромный фанат Феликса Джеймисона, – говорит Джош. – Может, купишь одну из его толстовок?

Меня передергивает, когда он упоминает имя Феликса, и я ударяюсь рукой о верхнюю часть духовки, обжигая себе костяшки.

– Ай! – говорю я, выдавая следом парочку ругательств, из-за которых мне хочется надеяться, что Джош общается со мной не по громкой связи. Хотя, судя по тому, как он обсуждает подарки на день рождения Мэддокса, маловероятно, чтобы мой племянник находился в зоне слышимости разговора.

– Ты в порядке? – спрашивает Джош. – Ты что там сделала?

– Руку обожгла. Я в норме. – Я поворачиваюсь к раковине и сую костяшки под струю холодной воды. – Значит, толстовку? – спрашиваю я, прикидываясь дурочкой. – Толстовку «Аппи»?

– Ага. Джеймисона. Он вратарь, и именно на этой позиции хочет играть Мэддокс, так что он сейчас практически одержим. У него его постер на стене висит, и все прочее.

Я закрываю глаза. Ну разумеется, у моего племянника на стене висит постер с моим соседом.

И разумеется, если бы мой брат узнал, что я живу через стенку от того самого хоккеиста, которым одержим его сын, он бы с ума сошел и настоял на том, чтобы приехать и познакомиться с Феликсом, а потом он бы попытался стать Феликсу лучшим другом, и это бы, наверное, у него получилось, потому что Джош для всех лучший друг, а потом он бы стал ВСЕ ВРЕМЯ говорить о хоккее.

А потом в моей идеальной квартире, с ее высокими потолками, неохватными окнами и открытыми воздуховодами, которая кажется современной, и крутой, и именно таким местом, в котором должен жить музыкант, будет бурлить еще больше хоккейной энергии, чем уже есть, и на сей раз это будет личным, потому что исходить она будет от моего брата.

Мне так легко вообразить, что это произойдет.

Но это мой оазис. Я не могу впустить Джоша в мой оазис.

Я выключаю воду и вытираю руку. Она покраснела, но непохоже, что пойдут волдыри.

– А какие книги читает Мэддокс? Может, я ему пару книг куплю.

– Да? Было бы круто, – говорит Джош. – Я спрошу Джейду. Она про книги знает больше, чем я.

– Ок. Просто скажи ей, чтобы скинула мне смс. А еще я могу спросить школьного библиотекаря, может, она что-то посоветует.

– Эй, кстати о Джейде, она завтра утром ведет занятие и заставляет меня пойти с ней. Хочешь присоединиться? Пожалуйста, не заставляй меня заниматься горячей йогой[1] в одиночку.

Я закатываю глаза.

– Ну ты и нюня.

– Я не нюня. Я же пойду, так ведь? Мне просто не нравится страдать в одиночестве.

Я достаю из холодильника диетическую колу, прижимая холодную банку к обожженному месту на костяшках.

– А во сколько у нее занятие? Если вдруг до девяти утра, то меня не жди. Выходной ведь. По выходным я не встаю раньше, чем обычно начинаются уроки.

Мгновение он молчит, прежде чем ответить:

– В шесть тридцать. Но я обещаю, что потом куплю тебе завтрак. Мэддокс сегодня ночует у мамы с папой, так что мы можем забрать его после занятия, а потом он поест вместе с нами. Можешь сама с ним о книгах поговорить.

Я стону. Джош отлично знает, что нужно сказать, чтобы я уступила. Завтрак с ним я бы пропустила, не раздумывая. Но завтрак с Мэддоксом? Даже если это значит, что нужно будет зайти к маме с папой, хотя для меня это и близко не так заманчиво, как для Джоша, но я просто обожаю своего племянника, и Джош это знает.

– Ох. Ладно. Но я надеюсь, что на завтрак будет не какой-нибудь фастфуд. И не «Дом Вафель» тоже. Я хочу что-нибудь хорошее.

– Заметано. Заеду за тобой в 6:15.

– Я могу и на месте с тобой встретиться, если так будет проще.

– Не-е. Я все равно буду проезжать мимо твоей страшной квартиры. Но не заставляй меня подниматься. Не хочу, чтобы меня ограбили по дороге.

Я закатываю глаза.

– Она не страшная. Я здесь в полной безопасности. – Не то чтобы я в принципе намеревалась когда-либо позволить Джошу войти. Он может столкнуться с Феликсом, а на такой риск я идти не готова.

– Как скажешь. Но согласись, что с заколоченными досками окнами на первом этаже дом выглядит, как место преступления.

Я и сама гадала, что же находится на первом этаже здания, в котором живу вот уже шесть месяцев. У подножия лестницы есть громадная дверь, но она тяжелая и заперта на замок, и Джош прав насчет наружных окон. Они уже были заколочены досками тогда, как я въехала.

Я все собираюсь спросить у домовладельца – если убрать доски, то, по крайней мере, экстерьер улучшится,– но как-то забываю. Наверное, потому что, когда я оказываюсь внутри своей квартиры, все становится идеально, и я перестаю беспокоиться о том, как здание выглядит снаружи.

– Клянусь тебе, с тех пор как я въехала, здесь было совершено ноль преступлений.

Я не упоминаю громадного хоккеиста, который спит в квартире по соседству, но на ум все равно на миг приходит обеспокоенное лицо Феликса, когда тот выскочил в коридор. Что-то мне подсказывает, что он пришел бы мне на выручку, если бы я в ней нуждалась.

Хоккеист он или же нет, но он просто кажется таким вот парнем.

Не то чтобы мне было дело до того, какой парень Феликс. Дела мне нет. А еще мне нет дела до того, как хорошо он выглядел. Вся эта гладкая, подтянутая кожа. Ямочка не щеке. Татуировка, которую я точно не хотела бы рассмотреть вблизи. Тот факт, что он назвал произведение Чайковского, словно это пустяк какой-то.

Не-а. Мне вовсе. нет. дела.

Глава 2

Феликс

– Эй, Феликс, – окликает меня Элай через всю раздевалку. – Хочешь вместе поужинать? – Тренировка закончилась, и раздевалка уже почти опустела, хотя это типично. Я обычно не тороплюсь заканчивать душ. Я не против потусоваться с ребятами, так что я не нарочно их избегаю. Но давайте скажем так: против тишины я тоже ничего не имею.

Элай и новый член нашей команды, Логан, который только что выбыл из НХЛ и теперь пытается побороть последствия негативных откликов в прессе после стычки с фанатом, – единственные, кто еще остался. Компанию Элая я вполне могу выносить, да и Логан мне нравится, но ужин?

Я натягиваю худи, покупая тем самым еще пару секунд на раздумья. Я уже один раз на этой неделе ужинал кое с кем из товарищей по команде. Как по мне, я приложил уже достаточно усилий.

Баланс нужно соблюдать осторожно.

Если я поддамся своему первому импульсу, то пойду домой, в свою пустую квартиру, поем в тишине, а потом проведу вечер, читая и расслабляясь сам по себе.

Но я достаточно сознателен – читай: я достаточно долго ходил на терапию,– чтобы понимать, что если я хочу, чтобы в моей жизни когда-либо появилось что-то еще, то я этого не найду, если буду и дальше жить затворником. Так что я выбираюсь в свет с товарищами по команде. Ужинаю с друзьями. Делаю над собой осознанные усилия, чтобы взаимодействовать с окружающими людьми.