Трое в лодке, не считая собаки. Перевод Алексея Козлова

Глава IV

Продовольственный вопрос. — Возражения против парафинового масла в качестве атмосферы. — Преимущества сыра в качестве спутника в путешествии. — Замужняя женщина покидает свой дом. — Еще один повод расстроиться. — Я собираю вещи. — Испорченные зубные щетки. — Джордж и Гаррис собирают вещи. — Ужасное поведение Монморэнси. — Мы отправляемся отдыхать. Затем мы принялись обсудать продовольственный вопрос. Джордж сказал:

— Начнём с завтрака. (Джордж такой практичный.) А теперь на завтрак нам понадобится сковородка, — (Гаррис сказал, что это неперевариваемое блюдо, но мы просто попросили его не быть ослом, и Джордж продолжил), — чайник и заварочный чайничек, а также плита с метиловым спиртом.

— Никакого керосина! — сказал Джордж с многозначительным видом, и мы с Гаррисом согласились. Однажды мы пользовались керосиновой плитой, но «больше никогда». В ту пору целую неделю мне казалось, что я поселился в керосинной лавке. Отовсюду сочился этот проклятый керосин. Я никогда не видел, чтобы что-то могло так просачиваться, как керосин. Мы держали его на носу лодки, и оттуда он стекал на руль, пропитывая всю лодку и всё, что попадалось ему по пути, и растекался по реке, пропитывая пейзаж, оставляя радужные кругши на воде и портя атмосферу. Иногда дул западный керосиновый ветер, иногда — восточный керовиновый бриз, а иногда — северный норд, а чаще всего южный керосиновый самум; но независимо от того, родился ли ветер в арктических снегах или был взрощен в знойных песках пустыни, он приходил к нам с одинаковым блевотинным ароматом керосина. Керосин растекался и красил закат радужными пятнами, а что касается лунных лучей, то и от них определённо разило керосином.

Мы попытались скрыться от него в Марлоу. Мы оставили лодку у моста и прогулялись по городу, чтобы отдохнутьот него, но он и там преследовал нас. Весь город был залит нефтью. Мы прошли через церковный погост, и нам показалось, что бывшие люди тоже были похоронены в еросине. Главная улица насквозь пропахла керосином; мы удивлялись, как люди могут жить здесь. И мы прошагали много миль по Бирмингемской дороге, но и это было бесполезно, страна была пропитана керосиновой вонью. В конце той поездки мы встретились в полночь в безлюдном поле, под поваленным дубом, и дали ужасную клятву (мы целую неделю ругались по этому поводу в обычной для среднего класса манере, хотя это было шикарное мероприятие) — дали ужасную клятву никогда не связываться с демоническим керосином и никогда не брать собой в плавание ни капли керосина — за исключением, конечно, случаев болезни. Поэтому в данном случае мы решили ограничиться метиловым спиртом. Но даже это уже само по себе было скверно. В итоге вы всё равно получаете метилированный пирог и такое же печенье. Но метиловый спирт более полезен, если принимать его в больших количествах, чем керосин.

В качестве других блюд на завтрак Джордж предложил яйца с беконом, которые было легко приготовить, холодное мясо, чай, хлеб с маслом и джем. На обед, сказал он, у нас могут быть печенье, холодное мясо, хлеб с маслом и джем, но никакого сыра. Сыр, как и керосин, слишком много берёт на себя. Он хочет, чтобы вся лодка была в его распоряжении. Он проходит через корзину и придает сырный дух всему остальному, что там находится. Вы не можете сказать, едите ли вы яблочный пирог, или немецкую колбасу, или клубнику со сливками. Всё кажется сыром. У сыра слишком сильный запах.

Я помню, как один мой друг купил пару сыров в Ливерпуле. Это были великолепные сыры, спелые и сочные, от них исходил аромат в двести лошадиных сил, которого хватило бы, чтобы разноситься на три мили и сбить человека с ног на расстоянии двухсот ярдов. В то время я был в Ливерпуле, и мой друг сказал, что, если я не возражаю, он с удовольствием позволит мне взять их с собой в Лондон, так как сам он приедет только через день или два, а он не считает, что сыры можно долго хранить.

«О, с удовольствием, дорогой мальчик, — ответил я, — с удовольствием».

Я заехал за сырами и увёз их в кэбе. Это было ветхое сооружение, которое тащила за собой хромоногая сомнамбула с перебитым хребтом и дыханием, которую её владелец в порыве энтузиазма и гордыни во время разговора обозвал рысаком. Я положил сыр наверх кэба, и мы двинулись в путь с такой скоростью, которая сделала бы честь самому быстрому из когда-либо построенных паровых катков, и всё вокруг было весёлым, как похоронный звон, пока мы не завернули за угол. Там ветер донёс запах сыров до ноздрей нашего скакуна. Это разбудило его эгрегор, и, испуганно фыркнув, он помчался со скоростью три мили в час. Ветер по-прежнему дул в его сторону, и не успели мы дойти до конца улицы, как он уже мчался со скоростью почти четыре мили в час, оставляя распластанных калек и тучных старушек на шаг позади.

Чтобы остановить его на станции, понадобились два носильщика и кучер, и я не уверен, что у них получилось бы это даже тогда, если бы у одного из мужчин не хватило присутствия духа прикрыть ему нос платком и поджечь кусочек обёрточной бумаги. Когда я взял билет и гордо прошествовал по платформе со своими сырами, люди почтительно расступались в обе стороны.

Поезд был переполнен, и мне пришлось сесть в вагон, где уже находились семь человек. Один сварливый пожилой джентльмен возражал, но я, несмотря на это, вошёл; и, положив сыр на полку, протиснулся внутрь и с приятной улыбкой сказал, что сегодня тёплый день. Прошло несколько мгновений, и затем старый джентльмен начал ёрзать.

— Здесь очень душно! — сказал он.

— Нечем дышать! — подхватил мужчина рядом с ним. А потом они оба начали принюхиваться, как крысы, и при третьем вдохе, попав в центр струи, встали, и не сказав больше ни слова, вышли. И тогда поднялась полная дама и сказала, что это позор, что с респектабельной замужней женщиной так обращаются, и собрав сумку и восемь свертков, выскочила из вагона. Оставшиеся четверо пассажиров некоторое время сидели молча, тупо уставившись друг на друга, пока мужчина серьёзного вида, спрятавшийся в самом углу, который, судя по его прикиду и общему мрачному виду, принадлежал к классу гробовщиков, не сказал, что это напомнило ему о мёртвом ребенке, о котором родители вспомнили на третьи сутки, а остальные три пассажира одновременно попытались выбраться и поранились в дверях. Я улыбнулся чернокожему джентльмену и сказал, что, по-моему, экипаж оостался в нашем полном распоряжении, на что он приятно рассмеялся и сказал, что некоторые люди поднимают шум из-за пустяков. Но даже он впал в странную депрессию после того, как мы тронулись в путь, и поэтому, когда мы добрались до Кру, я пригласил его зайти в буфет и выпить. Он согласился, и мы протиснулись в буфет, где четверть часа кричали, топали ногами и махали зонтиками; а потом подошла молодая леди и спросила, не хотим ли мы чего-нибудь. — -Чего ты хочешь? — спросил я, поворачиваясь к своему другу.»

— Мне, пожалуйста, неразбавленного бренди на полкроны, мисс! — ответил он. И, выпив, он спокойно вытер рот и ушёл и пересел в другой вагон, что показалось мне крайней подлостью и предательством.

В Крю у меня уже было отдельное купе, хотя поезд был переполнен. Когда мы останавливались на разных станциях, люди, видя мой пустой вагон, устремлялись к нему.

— Давай, Мария, проходи, здесь много места!

— Хорошо, Том, сюда, так сюда! — кричали они. И они бежали вперёд, преступно выгибая шеи, влача тяжелые сумари, и дрались у двери, чтобы войти первыми.

И как только первый из них, разведчик и пионер открывал дверь, поднимался по ступенькам то сразу же, пошатываясь, падал обратно в объятия мужчины, стоявшего позади него; а потом все они все подходили и нюхали, а потом разбегались и втискивались в другие вагоны или платили разницу и уезжали первыми.

Из Юстона я повёз сыры домой к своему другу. Когда его жена вошла в комнату, она на мгновение втянула тонкими ноздрями оздух и обнюхала все вокруг.

Затем она спросила:

— Что это? Ничего не утаивай от меня! Я готова к самомму худшему!

Я сказал:

— Это сыры. Том купил их в Ливерпуле и попросил меня привезти их с собой. И я добавил, что надеюсь, она понимает, что это не имеет ко мне никакого отношения; и она сказала, что уверена в этом, но что она всё равно поговорит об этом с Томом, когда он вернётся. Мой друг задержался в Ливерпуле дольше, чем ожидал, и три дня спустя, когда он не вернулся домой, его жена навестила меня. Она спросила::

— Что Том сказал об этих сырах?

Я ответил, что он распорядился, чтобы они хранились во влажном месте и чтобы никто к ним не прикасался.

Она сказала:

— Скорее всего, никто к ним не прикасался. Он их нюхал?

Я подумал, что да, и добавил, что он, по-видимому, очень к ним привязан.

— Ты думаешь, он расстроился бы, — спросила она, — если бы я дала мужчине соверен, чтобы он забрал их и похоронил на глубину не менее шемти футов в землю?

Я ответила, что, по-моему, псосле этого он больше никогда не улыбнётся. Её осенила идея. Она сказала:

— Вы не могли бы хранить их для него у себя? Давайте я пришлю их вам!»

— Мадам, — ответил я, — лично мне нравится запах сыра, и о недавнем путешествии с ними из Ливерпуля я всегда буду вспоминать как о счастливом завершении приятного отпуска. Но в этом мире мы тем не менее иногда должны думать и о других. Дама, под чьим кровом я имею честь проживать, вдова и, насколько я знаю, возможно, ещё и сирота. У неё есть серьёзные, я бы сказал, красноречивые возражения против того, чтобы её, как она выражается, «обхаживали». Я инстинктивно чувствую, что присутствие сыров вашего мужа в её доме она расценила бы как «издевательство»; и никто никогда не скажет, что я обижаю вдову и сироту».

— Очень хорошо, — сказала жена моего друга, вставая, — Всё, что я могу сказать, это то, что я заберу детей и отправлюсь в гостиницу, пока здесь не съедят эти сыры. Я отказываюсь больше жить с ними в одном доме!

Она сдержала своё слово и поручила уборщице, которая, когда её спросили, переносит ли она этот запах, ответила: «Какой запах?», а когда её подвели поближе к сырам и попросили принюхаться, она сказала, что чувствует слабый аромат дынь. Исходя из этого, было высказано предположение, что воздействие концентрированной сырной атмосферы не могло причинить женщине большого вреда, и она была оставлена в этом мире. Счет в гостинице составил пятнадцать гиней, и мой друг, подсчитав всё, обнаружил, что сыр обошёлся ему в восемь шиллингов шесть пенсов за фунт. Он сказал, что очень хотел бы съесть кусочек сыра, но ему это было не по средствам, поэтому он решил избавиться от него. Он выбросил сыр в канал, но ему пришлось выуживать его снова, так как лодочники пожаловались полиции. Они сказали, что после этого им стало дурно и некоторые рослые и крепкие гребцы попадали в обморок. И после этого он забрал их темной ночью и оставил в городском морге. Но коронер обнаружил их и поднял страшный шум. Он сказал, что это был заговор с целью лишить его средств к существованию путем оживления трупов. В конце концов, мой друг избавился от них, отвез их в город на берегу моря и закопал на пляже. Это принесло этому месту широкую известность. Посетители говорили, что раньше они никогда не замечали, какой здесь крепкий морской воздух, а слабогрудые и чахоточные люди потом годами толпились там, уверенные в скором излечении.

Как бы я ни любил сыр, я считаю, что Джордж был прав, отказываясь его есть.

— Чаю мы не захотим, — сказал Джордж (при этих словах лицо Гарриса вытянулось), — но в семь часов у нас будет хороший, сытный, обильный обед — обед, чай и ужин вместе взятые.

Гаррис повеселел. Джордж предложил мясные и фруктовые пироги, холодное мясо, помидоры, фрукты и зелень. В качестве питья мы взяли на заметку какую-то замечательное липкое пойло от Гарриса, которое вы должны были смешать с водой и принести присягу отныне называть это «лимонадом», а нужно побольше чая и не забыть взять бутылку виски, на случай, если, как сказал Джордж, мы перевернёмся. Мне показалось, что Джордж слишком много говорил о том, что нам поневоле предстоит катастрофа и мы обязательно перевернёмся. Мне казалось, что это не слишком подходящий настрой для поездки. Но я был рад, что мы взяли виски. Мы не брали ни пива, ни вина. В верховьях реки они — ошибка. Они заставляют вас чувствовать себя сонными и тяжёлыми на подъём. Стаканчик хереса вечером, когда вы прогуливаетесь по городу и глазеете на девушек, — это вполне нормально; но не пейте, когда Солнце палит вам в затылок, а вам предстоит тяжёлая работа. Ещё хуже, если это ненавистная подёнщина на неизвестного хозяина. Прежде чем расстаться в тот вечер, мы составили список вещей, которые нужно было взять с собой, и он оказался довольно длинным, я думаю, не короче стандартного свитка «Торы», который как вызнаете составляет длину не менее пятьдесят футов. Впрочем, как мне известнор, наблюдались и расширенные варианты, гораздо более длинные.

На следующий день, а это была пятница, мы собрали их всех вместе и встретились вечером, чтобы собрать вещи. У нас есть большой гладстон для одежды и пара корзин для продуктов и кухонной утвари. Мы придвинули стол к окну, свалили все в кучу посреди пола, сели кругом и стали на это смотреть. Я сказал, чтособерусь с духом и соберу вещи. Я, пожалуй, горжусь тем, что умею собирать вещи. Упаковка — это одна из тех вещей, о которых, как мне кажется, я знаю больше, чем любой другой человек на свете. (Меня самого иногда удивляет, как много в мире этих предметов). Я довёл этот факт до сведения Джорджа и Гарриса и сказал им, что им лучше предоставить все дело исключительно мне. Они согласились на это предложение с готовностью, в которой было что-то сверхъестественное.

Джордж набил трубку и развалился в кресле, а Гаррис закинул ноги на стол и закурил сигару. Это было совсем не то, о чём я втайне мечтал. Я, конечно, имел в виду, что должен руководить работой, а Гаррис и Джордж должны работать под моим руководством, но я время от времени отталкивал их в сторону словами:

«О, вы!.. Вот, позвольте мне это сделать самому!

Вот, пожалуйста, тут всё просто! Я стал задумываться о миссии педагога. То, как они это восприняли, вызвало у меня раздражение. Ничто так не раздражает меня, как то, что другие люди сидят и ничего не делают, когда я работаю, как божья пчёлка. Когда-то я жил в одном посещении с мужчиной, который так выводил меня из себя. Он мог развалиться на диване и часами наблюдать, как я что-то делаю, провожая меня взглядом по комнате, куда бы я ни направился. Спасения от его всевидящего взора не было. Он говорил, что ему было очень приятно наблюдать за тем, как я возился без дела. Он сказал, что это заставило его почувствовать, что жизнь — это не праздный сон, на который можно только глазеть, а благородная миссия, полная долга и суровой работы. Он сказал, что теперь часто удивляется, как он мог жить до того, как встретил меня, когда ему не на кого было смотреть во время пахоты. Так вот, я не такой. Я не могу сидеть сложа руки и смотреть, как другой человек вкалывает за милую душу. Я хочу встать и руководить, ходить вокруг, засунув руки в карманы, и говорить ему, что делать. Такова моя энергичная натура. Я ничего не могу с собой поделать. Однако я ничего не сказал, а начал собирать вещи. Работа оказалась более длительной, чем я предполагал; но в конце концов я закончил с сумкой, сел на неё и пристегнул ремнями.

— Ты не собираешься брать башмаки? — спросил Гаррис. Я огляделся и обнаружил, что забыл их. Это так похоже на Гарриса. Он, конечно, не мог вымолвить ни слова, пока я не застегнул сумку и не пристегнул ремни.

И Джордж рассмеялся — одним из тех своих раздражающих, бессмысленных смешков с отвисшей челюстью. Они действительно выводят меня из себя. Я открыл сумку и положил в нее башмаки; и только я собрался закрыть её, как мне в голову пришла ужасная мысль. Взял ли я с собой зубную щетку? Не знаю, как это бывает, но я никогда не знаю, взял ли я с собой зубную щетку. Моя зубная щетка — это вещь, которая преследует меня, когда я путешествую, и превращает мою жизнь в сплошное страдание а мои сны — в сплошные ночные кошмары. Мне снится, что я не взяла зубную щётку с собой и я просыпаюсь в холодном поту, встаю с постели и ищу её дрожащими руками. А утром я упаковываю её, не успев ей воспользоваться, и мне приходится распаковывать чемодан снова, чтобы достать, и это всегда последнее, что я достаю из нед багажа; а потом я снова упаковываю всё это и забываю обо всём, и в последний момент мне приходится бежать за багажлм наверх и нести щётку с собой на железнодорожную станцию, завернутую в мятый носовой платок.

Конечно, мне пришлось перевернуть все, что было у смертных, и, конечно же, я не смог ничего найти. Я привёл вещи в примерно такое же состояние, в каком они, должно быть, были до сотворения мира, когда царил вселенский хаос. Конечно, я восемнадцать раз находил вещи Джорджа и Гарриса, но свои так и не смог найти. Я клал вещи на место одну за другой, поднимал их и встряхивал. Потом я нашёл их в ботинке. Я ещё раз всё упаковал. Когда я закончил, Джордж спросил, на месте ли мыло. Я сказал, что мне совершенно всё равно, было там мыло или нет; я захлопнул сумку и завязал её ремнём, но обнаружил, что не положил в кейс кисет с табаком, и мне пришлось снова его распаковывать. В конце концов, в 10.05 багаж закрыли, и оставалось еще кое-что сделать с корзинами.

Гаррис сказал, что мы должны стартовать меньше чем через двенадцать часов, и подумал, что им с Джорджем лучше сделать всё остальное; я согласился и сел за стол, а они принялись за дело. Они начали в беззаботном духе, очевидно, намереваясь показать мне, как надо. Я ничего не сказал, я только ждал, когда Джорджа повесят, Гаррис будет всемирно признан худшим упаковщиком в мире; и я смотрел на груды тарелок, чашек, чайников, бутылок и банок, пирогов, плит, пирожных, помидоров и т. д. и чувствовал, что это дело скоро станет захватывающим детективным романом. Так оно и было.

Они начали с того, что разбили чашку. Это было первое, что они сделали. Они сделали это просто для того, чтобы показать мне, на что они способны, и заинтересовать меня. Затем Гаррис положил клубничный джем на помидоры и раздавил самыкрупный из них, и им пришлось выковыривать помидор чайной ложкой. А потом настала очередь Джорджа, и он наступил на масло. Я ничего не сказал, но подошёл, присел на край стола и стал наблюдать за ними. Это разозлило их больше, чем все, что я мог бы сказать. Я чувствовал это. Это заставляло их нервничать и волноваться, и они наступали на предметы, и прятали их за своими спинами, а потом не могли найти, когда они были нужны; и они укладывали пироги на дно, а сверху клали что-то тяжелое и давили из пирогов повидло и творог. Они посыпали солью всё подряд, а что касается сливочного масла, тут нет слов! За всю свою жизнь я ни разу не видел, чтобы два человека так ловко управлялись с маслом стоимостью в один шиллинг и два пенса, как это сделали они. После того как Джордж снял масло со своего тапка, они попытались запихнуть его в чайник. Масло не влезало, а то, что было внутри, не выходило. В конце концов они всё-таки выковыряли его и положили на стул, и Гаррис мгновенно, как будто по наитию, сел на него, и оно прилипло к нему, и они принялись искать его по всей комнате.

— Готов поклясться, что я положил его на этот стул, — сказал Джордж, глядя на пустое сиденье. -Я сам видел, как ты это делал, минуту назад! — сказал Гаррис. Затем они снова начали обходить комнату в поисках этой вещи, а затем снова встретились в центре и уставились друг на друга.»

— Это самая удивительная вещь, о которой я когда-либо слышал! — сказал Джордж.

— Такая загадочная! — сказал Гаррис. Тогда Джордж обошел Гарриса сзади и увидел всю красоту.

— Да ведь оно все время было здесь! — возмущенно воскликнул он.

— Где? — закричал Гаррис, резко оборачиваясь.

— Стой смирно! Не юли, как мышь! — взревел Джордж, бросаясь за ним.

Они сняли масло с брюк и запихнули в заварочный чайник. Монморэнси, конечно, была во всем этом не последним участником. Цель Монморэнси в жизни — стоять у всех на пути и стоически выслушивать ругательства. Если он может проскользнуть туда, где его особенно не хотят видеть, и стать совершенной обузой и эпицентром хаоса, выводя людей из себя, то он может позволить уворачиваться от всего, что при этом летит ему в голову, и при этом чувствует, что день его жизни прошёл не зря. Заставить кого-нибудь споткнуться о него и слушать в течение часа беспрерывные проклятия и чертыхания — вот его высшая цель; и когда ему это удается, его самомнение становится совершенно невыносимым. Он приходит и усаживается на вещи как раз в тот момент, когда их хотят упаковать; и он трудится в твердой уверенности, что всякий раз, когда Гаррис или Джордж протягивают за чем-нибудь руку, им нужен его холодный, влажный нос. О

Вот он сунул ногу в варенье, перепутал чайные ложки, притворился, что лимоны — это крысы, залез в корзину и прикончил трех из них, прежде чем Гаррис успел огреть его сковородой. Гаррис сказал, что это я поощрял его козни. Я не поощрял его. Такая собака не нуждается ни в каком поощрении. Именно естественный, первородный грех, который рождается в нем, заставляет его совершать подобные геройские поступки.

В двенадцать пятьдесят упаковка была завершена, и Гаррис удовлетворённо уселся на корзину, выразив надежду, что внутри ничего не повреждено.

Джордж сказал, что чему быть — того не миновать, и если что-то разбилось, то это удел божий. Судя по его виду, эта утешительная сентенция успокоила его и он выразил надежду, что после таких трудов ему удасться хорошо поспать. Гаррис собирался заночевать в нас и все мы пошли по лестнице наверх.

Мы вытянули жребий, кому где спать, и Гаррису выпало ложиться рядом со мной.

— Как тебе больше нравится — спать внутри или с краю?

Я выразил предпочтение спать на постели.

Гаррис хмыкнул, что это давно устаревший буржуазный пережиток..

Джордж сказал:

— Парни! Утром вас во сколько будить?

Гаррис сказал:

— В семь.

Я запротестовал:

— Нет! В шесть! Я должен был успеть написать несолько писем.

По этому поводу у меня с Гаррисоном началась схватка, мы повздорили, но только для того, чтобы сойтись на нейтральной территории — и решили, что подъём у нас в пол-седьмого.

— Джордж! Разбуди нас в половине седьмого!

Мы прислушались, но ответа не было, и подкравшись к нему, мы убедились, что он мирно спит. Тогда мы придвинули вплотнуюк кровати ванну, чтобы утром, когда он вскочит, он сразу свалился в неё и тоше пошли спать.

Глава V

Миссис П. будит нас. — Джордж, бездельник. — Афера с «прогнозом погоды». — Наш багаж. — Развращенность маленького мальчика. — Вокруг нас собираются люди. — Мы уезжаем с большим шиком и прибываем на вокзал Ватерлоо. — Наивность чиновников Юго-Запада в отношении таких мирских вещей, как поезда. — Мы плывем, плывем в открытой лодке.

На следующее утро меня разбудила миссис Поппетс.

Она сказала:

— Вы знаете, что уже почти девять часов, сэр?

Девять часов чего? — воскликнул я, вскакивая.

— Девять часов, — ответила она в замочную скважину, — Я думала, чтобы вам не проспать». Я разбудил Гарриса и поставил его известность.

Он сказал:

— Я думал, ты хочешь встать в шесть? «Я так и думал, — ответил я, — Почему ж ты меня не разбудил?

«Как я мог разбудить тебя, если ты меня не разбудил? — парировал он, -Теперь мы не попадем на воду раньше двенадцати. Удивляюсь, что ты вообще берё1шь на себя труд вставать.

— Гм, — ответил я, — на твоё счастье, я это делаю. Если бы я тебя не разбудил, ты бы пролежал там целых две недели.

Мы рычали друг на друга в таком тоне в течение следующих нескольких минут, когда нас прервал вызывающий храп Джорджа. Впервые с тех пор, как нас позвали, это напомнило нам о его существовании. Там лежал он — человек, который хотел знать, в котором часу ему следует нас разбудить, — на спине, с широко открытым ртом и подтянутыми коленями. Я уверена, что не знаю, почему так должно быть, но вид другого мужчины, спящего в постели, когда я не сплю, сводит меня с ума. Мне кажется таким шокирующим видеть, как драгоценные часы жизни человека — бесценные мгновения, которые никогда больше к нему не вернутся, — тратятся впустую на простой жестокий сон. Вот Джордж, в отвратительной лени растрачивающий бесценный дар времени; его драгоценная жизнь, за каждую секунду которой ему придётся отчитываться в будущем, уходит от него, неиспользованная и похеренная. Он мог бы сейчас уплетать яичницу с беконом, дразнить собаку или флиртовать с прислугой, вместо того чтобы валяться здесь, погрузившись в душераздирающее забытьё. Это была ужасная мысль. Казалось, мы с Гаррисом были поражены ею одновременно.