Из любви к Барду

– Я тоже по тебе скучала, – с трудом выдохнула я и буквально вырвалась из объятий сестры.

Несколько посетителей оторвались от своих пирожных и посмотрели на нас, но большинство уже привыкло к выходкам Корди.

Какие бы гены ни одарили меня непослушными рыжими волосами и глазами цвета морской волны, они явно находились в более благодушном настроении, когда наделили мою сестру локонами цвета воронова крыла, голубыми глазами, напоминающими рассветное небо, и пышными формами. Но больше всего внимания привлекали ее губы. Они слегка искривлялись так, словно сестра знала какой-то секрет или непристойную шутку, которыми хотела поделиться. И чаще всего это делала.

Она радостно потерла руки и положила на изящную тарелочку бисквит «Опера»[17] фиолетового оттенка, украшенный веточкой лаванды.

– Садись, – приказала сестра.

Я послушно опустилась в кресло и одарила благоговейно-почтительным взглядом одно из творений Корди. А затем отломила кусочек от пирожного вилкой, разбив идеальное глазированное покрытие, и отправила его в рот.

– Кажется, моя кровь только что превратилась в сахар, – простонала я. – Но оно того стоит.

Корди просияла.

– Тебе нравится?

– Конечно, мне нравится. Ведь его сделала ты.

Я вытерла рот, все еще ощущая на языке стойкий вкус лаванды, шоколада и… пилюли, которую сестра приготовила специально для меня, чтобы подсластить горечь. Я посмотрела на нее. Корди выглядела совершенно невинно, но при этом накручивала на пальцы – которыми создает настоящие шедевры кулинарии – завязки фартука, выдавая себя.

– Выкладывай.

Корди покачала головой, отчего еще один локон выбился из пучка.

– Но ты же еще не доела.

– Я не голодна.

Она закатила глаза.

– Ты всегда голодна между одиннадцатью и часом дня. Как только закончишь с пирожным, приходи ко мне на кухню, я попрошу Джаз присмотреть за залом.

Услышав свое имя, из кухни неторопливо вышла девушка с лазурными косами и блестящей кожей цвета умбры.

– Я подменю тебя, Корди, – воскликнула она, проходя мимо нас с блокнотом в руке.

– Джаз?

– Жанелль Джонс. Но все зовут ее Джаз. Изучает театральное мастерство и этим летом выступает на шоу с ужином, а когда нет репетиций, подрабатывает здесь.

– Вот и все, – сказала я, перед тем как проглотить последний кусочек торта.

Разделавшись с пирожным, я последовала за Корди на кухню. Здесь царила чистота, если не считать деревянного стола, на котором лежали крошки теста и коричневого сахара. Судя по всему, до моего прихода сестра колдовала над посыпкой.

Она прислонилась к столу, и на ее лице не осталось и следа улыбки или жизнерадостности.

– Дело в маме, – сказала Корди без лишних предисловий. – У нее опухоль.

– Черт. – Я сдулась словно шарик, когда воздух со свистом вырвался из моих легких. – Когда ты узнала?

– Две недели назад. – Она поморщилась. – Мама заставила меня пообещать, что я ничего не буду тебе говорить. Сказала, расскажет все сама, когда ты приедешь.

– И что изменилось?

– Я случайно услышала сообщение на автоответчике от ее врача. Она напомнила маме, что нужно назначить биопсию. Видимо, по маммографии ничего не понятно. Я пересмотрела старые сообщения и нашла еще четыре. И врач… говорила настойчиво.

– Ты спрашивала маму про сообщения?

– Конечно. И она ответила, цитирую: «Эта проклятая штука может подождать, пока закончится сотый фестиваль».

Я потерла лицо руками, пытаясь отогнать непрошеные воспоминания о бабушке Беа. Она обожала шлюмбергеры, которые также называют декабристами, и романы Германа Гессе, а однажды летом, когда я только закончила четвертый класс, у нее обнаружили рак молочной железы, давший к тому времени метастазы в легкие. Поэтому в декабре она умерла. И даже спустя столько лет от воспоминания о ее пустом кресле-качалке в первое рождественское утро после того, как бабушки не стало, у меня к горлу подступал ком. Но сейчас медицина намного лучше, чем во времена бабушки Беа. Даже если мама решила полностью игнорировать предписания врача.

– Значит, она собирается использовать сотый фестиваль как предлог, чтобы не проходить обследование?

– Ты же знаешь, сколько лет мама пыталась стать председателем. И она не собирается отказываться от этого поста.

– Но это же просто биопсия, – возмутилась я. – И вряд ли обследование займет много времени.

– Биопсия, которая может привести к операции и, возможно, сеансам лазерной или химиотерапии. Поэтому мама не собирается ничего делать до окончания столетнего фестиваля, а к тому времени все может ухудшиться.

– Да это просто вишенка на торте из дерьма. А папа что говорит?

– Он раздавлен. Но тоже никак не может повлиять на нее. Поэтому я и написала тебе. У тебя всегда получалось до нее достучаться.

Я потерла виски.

– Прошу, скажи, что у тебя есть хоть какая-то идея.

Корди так сильно скрутила полотенце, что я, клянусь, услышала, как заскрипели волокна.

– Возможно, будь у нас какой-нибудь козырь в рукаве, мы бы могли уговорить ее назначить биопсию пораньше.

– И какой же? – подозрительно спросила я.

– Ну, может, она могла бы первой прочитать твою последнюю книгу? Ты же ее закончила, да?

– Говори тише, – шикнула я и осмотрелась по сторонам.

Корделия смешно выпучила глаза и обвела взглядом пустую кухню.

– Верно, ведь нас могут услышать те четыре пирожных.

– Прости, ты же знаешь, какая я.

– Ага, помешанная на секретности. Но ведь ты закончила ее, да? Мама бы все отдала, чтобы прочитать книгу первой.

– Да, и это стало бы отличным козырем, если бы я ее написала.

– Ты еще не закончила? Но я думала… – Корди замолчала на мгновение, обдумывая, что сказать дальше, а затем выпалила: – Зато теперь у тебя появится дополнительная мотивация, ведь только это заставит маму сделать биопсию.

– И с каких пор я стала последней надеждой человечества?

– Ты же знаешь, что мама помешана на книгах, а не на сладком. – Сестра нахмурилась. – К тому же – не хочу показаться эгоисткой – я завалена заказами перед юбилейным фестивалем, а вдобавок еще по три вечера в неделю готовлю десерты для шоу с ужином. И мне очень повезет, если мне не попадутся те, кто выбирает правильное питание.

Я кивнула. Как бы Корди ни нравилась работа шеф-кондитера в кафе, это равносильно проживанию в подвале родительского дома. Хотя она на самом деле не живет в их подвале. У сестры пусть и крошечная, но очаровательная квартира на Мэйн-стрит.

– Хорошо, я что-нибудь придумаю. Запрусь на чердаке или еще где-нибудь. Но пока я здесь, ты должна стать моим секундантом во всех семейных скандалах, которые непременно возникнут, когда я начну давить на маму. Поняла?

– Без проблем, – пожав плечами, согласилась она. – Но будь я на твоем месте, выбрала бы секундантом Порцию. Она же настоящий медоед. А я более привлекательная и милая, к тому же разбрасываю вещи. Так что, скорее, ящерица.

– Если мы разругаемся с мамой, я перееду к тебе, – предупредила я сестру.

– Только позвони сначала, чтобы я освободила диван.

– Зачем? Он сейчас занят? – спросила я, многозначительно приподняв и опустив брови.

– Да. Моей одеждой.

Хихикая, я стащила коробочку с хрустящими макарунами и дюжину черепашек из темного шоколада.

– Загляну к папе перед уходом. Запиши это на мой счет.

– Я запишу их на счет кафе, если ты сможешь уговорить маму пройти биопсию, – крикнула Корди мне вслед.

Я вздохнула и побрела из кухни, чувствуя, как тяжесть от новостей оседает в моем желудке вместе с пирожным «Опера». И они совершенно не походили на счастливых соседей. Как мама могла так наплевательски отнестись к опухоли после всего, что произошло с бабушкой Беа?

Я завернула в подсобку, где обнаружила одну довольную собаку, лежащую у ног отца. И указала на гигантский рог, торчащий из пасти Пака.

– Вот поэтому у тебя до сих пор нет двуногих внуков.

– Привет, ягненочек. – Папа ухмыльнулся и отложил свой планшет.

– Мне уже больше двадцати пяти. И я стремительно приближаюсь к третьему десятку. Когда ты уже перестанешь так меня называть?

– Порции тридцать, но она все еще позволяет себя так называть.

– В лицо?

– Ну я говорю достаточно тихо, чтобы она меня не услышала. Но да, в лицо. – Его ухмылка – так похожая на улыбку Корди – стала шире. – Как доехала?

– Под аккомпанемент классического рока и собачий метеоризм.

– Да ты романтик. Как я соскучился по тебе.

Он улыбнулся мне, и его глаза засияли тем же васильковым оттенком, что и у Корди. А вообще, из-за голубых глаз, какие бывают у детей, и серебристых волос мне всегда казалось, что папа выглядит как Пол Ньюман, если бы тот был преподавателем.

– Корди мне все рассказала, – осторожно начала я. – Как ты?

– Я люблю твою мать больше, чем саму жизнь, но порой вообще ее не понимаю, – грустно вздохнув, сказал он.

Конечно, не понимал. Ему нравилось устанавливать правила и четко следовать планам так же сильно, как маме рассуждать и строить гипотезы. Отец преподавал в колледже Кин, и на его уроках разбирали стиль и произведения Шекспира, а также художественное оформление сцены, а на занятиях мамы, которая тоже преподавала в колледже, обсуждались привидения в творчестве Барда, вдобавок она вела курсы повышения квалификации режиссеров-постановщиков.

Если бы плохие анализы оказались у папы, он бы уже на следующий день записался на повторное обследование. Поэтому для меня то, что он женился на моей матери, непредсказуемой, словно гроза, было одной из величайших загадок жизни.

А самое обидное, что родители повлияли на мои взгляды на отношения. Конечно, они порой сильно ссорились и даже бросали друг другу оскорбления, которые уже давным-давно не использовали люди, но большая часть их ссор заканчивалась совместным распиванием чая в саду. Они были партнерами по жизни с совпадающими, пусть и чудаковатыми, интересами и общей на двоих любовью к произведениям Шекспира, преподаванию, собственным детям и книжному магазину. Так что я не собиралась позволять проклятому раку разлучить их.

– Я перепробовал все, включая недостойные мужчины слезы, – продолжил папа. – И даже пригрозил забросить все домашние дела и перестать готовить завтраки по воскресеньям, но, судя по всему, приготовленный мной бекон не привлекает ее, как раньше.

– Возможно, я смогу повлиять на нее.

– И как ты собираешься это сделать? – вздохнув, спросил папа.

– Предложу прочитать мою новую книгу первой.

– А ты ее уже закончила? Мэг ведь улучшила свои навыки стрельбы из арбалета? – спросил он, намекая на главную героиню. – Ведь судя по тому, как развивается сюжет, впереди их ждет война с эльфами, а значит, им понадобятся лучники.

– Ты снова слушал «Две башни»?

– Нет ничего лучше прозы Толкина, пока шлифуешь доски.

– Поверю тебе на слово. – Я протянула ему один макарун, что стащила у Корди. – Надеюсь, чердак все еще свободен для своенравного писателя, на несколько месяцев просрочившего дедлайн?

Папа похлопал меня по руке.

– Чердак всегда в твоем распоряжении. Как и наш запас чая. Но перед этим договорись со своей матерью о том, сколько времени сможешь выделить на помощь ей. Иначе она завалит тебя работой, как и всех нас. Я вот этого не сделал, и теперь мне придется строить декорации для всех пьес.

– Папа, ты всегда делаешь декорации.

– В этом году будет три спектакля, а еще шоу с ужином.

– Справедливо. Я и забыла о дополнительных спектаклях. Подожди, для шоу с ужином заказали декорации?

– Видимо, в этом году у них хватает бюджета на это.

– Хорошая новость, – сказала я, подсовывая папе еще один макарун. – Держи. Тебе они нужны больше, чем мне. К тому же ты подал мне отличную идею. Я посулю маме свою помощь и книгу в обмен на обследование опухоли. Она не сможет устоять передо мной.

– Дай знать, если тебе что-то потребуется. Я уже все перепробовал. – Он вздохнул. – И единственное, что приходит в голову, – вырубить ее транквилизатором с помощью дротика, а потом связать и привезти в больницу.

– Я скажу, если нам потребуется пистолет для дротиков, – заверила я. – Но надеюсь, мы обойдемся без снотворного для крупных животных. – Я присела на корточки и почесала пузо Паку. – Пошли, доставлю тебя домой, пока ты не разогнал посетителей.

Заскулив, Пак вскочил на ноги, бросил на меня злобный взгляд и прижался к папиным ногам.

– Кто мой хороший мальчик? Пак – хороший мальчик, – проворковал папа.

Пес торжествующе посмотрел на меня. И казалось, он взглядом говорил мне: «Видишь, я хороший мальчик».

Я покачала головой.

– Пошли, нам пригодится твой щенячий взгляд.

Сцена III

Особняк Барнсов

– Эта женщина неисправима. Как и чертова биопсия.

Пак кивнул, а его глаза понимающе расширились. Мы как раз свернули на грунтовую дорогу в пригороде, которая видела лошадей, экипажи, изобретение автомобиля, но даже не знала об улучшении инфраструктуры.

– Проклятье, да эта процедура займет меньше часа. Я больше времени провожу на коврике для йоги. Хотя мне даже не нравится йога. – Я раздраженно втянула воздух.

Пак вздохнул и провел лапой по носу.

– Знаю, знаю.

Я не собиралась включать поворотник на Верона-лейн, но привычка взяла верх. И вскоре мы оказались под кронами золотистых плакучих ив. Открыв окна, я вдохнула знакомый аромат жимолости и лаванды.

Глубокий вдох, Барнс. Ты справишься.

Еще один поворот, и впереди показался особняк Барнсов во всей своей красе. В глаза сразу бросались не подходящие друг другу изогнутые башни с бойницами, эркерными окнами и узорчатой сине-серой черепицей – единственным, что объединяло эти строения.

Перед особняком ничего не было. Перед ним никогда ничего не было. Все хорошее – пруд, причал, сады и беседка – находилось позади него. Вернее, здесь располагалась гостиная для капризных деревьев и декоративных кустарников, которые мог заставить цвести лишь такой искусный садовод, как мама.

Я расправила плечи, пока медленно катилась по гравийной подъездной дорожке.

– Я приехала поесть пирожное «Опера» и вправить мозги. Вот только пирожное уже закончилось, – сказала я Паку.

Он закатил свои собачьи глаза к небу.

Как и предполагала, я нашла Изабеллу Барнс в саду за домом. Она склонилась над цветком гортензии метельчатой, и послеполуденное солнце окружило ее силуэт ореолом света. Свои рыжие, как у меня, но с более золотистым оттенком волосы она собрала в небольшой узел, к которому, без сомнений, привыкла еще со времен своего детства в долине Луары. При этом, как и всегда, ее пучок выглядел безупречно и красиво, а мои обычно напоминали героев из трагедий Еврипида.

Судя по всему, она почувствовала мое появление, потому что повернулась ко мне и вытерла лоб садовой перчаткой. И конечно, на коже не осталось грязных разводов. Мама слишком шикарна, чтобы какая-то земля попала на ее чело. Ее чело… Я тихо застонала. Я пробыла в городе от силы час, а уже говорила как закоренелый бард.

– Привет, мам.

Я обошла тонкие ветви, чтобы обнять ее. Мама крепко прижала меня к себе, окутав знакомым ароматом гардении и розмарина.

– Ты прекрасно выглядишь, Миранда, – сказала она с легким, едва заметным акцентом, который пока не усилили никакие эмоции. – У тебя новая прическа?

Я могла бы пережить зомби-апокалипсис и появиться перед ней в забрызганной кровью футболке, обмотанная цепью и размахивая бейсбольной битой, но мама все равно бы нашла, за что сделать мне комплимент. Только Бард знает, как я обожала эту женщину. Но при этом я вполне могла свернуть ее лебединую шею из-за безрассудного и бессмысленного пренебрежения рекомендациями врача.

– Как продвигается работа над книгой? Что ты припасла для моих любимых королев эльфов?

Я скрестила руки на груди, готовясь к битве. Конечно, она пугала. Но у меня был элемент неожиданности.

– Просто отлично. Как у тебя дела?

– Я обожаю и гадюк, и Антония, но ни за что не признаюсь в этом, – сострила она.

– Не сомневаюсь, – сказала я, отказываясь улыбаться давней шутке про Клеопатру и Марка Антония, что уже должно было насторожить маму.

– Как ты себя чувствуешь?

– Словно барахтаюсь посреди шторма.

– Но кажется, принимаешь свои опухоли такими, какие они есть, – сузив глаза, заявила я.

Выражение на ее лице дрогнуло. Едва заметно, но я уловила. Всего на долю мгновения грозовые тучи заволокли темно-зеленые глаза. Действительно, шторм.

– У меня дедлайн, – сказала Изабелла невыносимо ровным голосом. – И уж это ты должна понимать лучше, чем кто-либо. Кстати, о сроках. Ты уложилась в свои?

Я решительно покачала головой.

– Не меняй тему.

Мама взмахнула рукой в перчатке, словно отгоняла пчелу.

– Ты же знаешь, как легко заводится Корделия. Опухоль очень маленькая.

– И врач сказал тебе, что, судя по маммограмме, она доброкачественная и не нуждается в биопсии?

Я выгнула бровь и посмотрела на нее сверху вниз. Вряд ли бы мне удалось выстоять против грозной Изабеллы Барнс, но, по крайней мере, ростом я пошла в папу. Мама едва достигала ста пятидесяти восьми сантиметров, а я вымахала до ста восьмидесяти.

– Милая, сейчас у меня столько дел. Ты же знаешь, как это важно для города. У нас в запасе чуть больше двух месяцев, чтобы подготовить сотый фестиваль. И у меня сейчас нет времени на подобные глупости.

Я прикусила губу и взмолилась о терпении. Конечно же, у Изабеллы Барнс не было времени на что-то столь банальное, как здоровье. У Изабеллы Барнс, которая на тридцать девятой неделе не смогла пропустить постановку «Бури», зато даже не обратила внимание на отошедшие воды и родила меня прямо в антракте. На этом долбаном фестивале. Я родилась на острове Уилла, в незаселенном, но, по общему признанию, живописном уголке, где проходят главные представления, и, судя по всему, в довольно спартанских условиях, потому что Изабелла Барнс никогда бы не позволила такой глупости, как роды, испортить фестиваль, посвященный Шекспиру.

– Мам, ты не можешь игнорировать опухоль. – Имя бабушки Беа вертелось на языке, но я вместо него выдавила: – Учитывая нашу родословную.

– Ты прямо как твоя сестра. Что бы там ни было, это подождет до сентября.

– С чего ты взяла? А вдруг в опухоли куча злокачественных клеток? Они могут пробраться в твои лимфоузлы. Возможно, они уже добрались до лимфомы.

Мама изогнула бровь.

– Ну тогда уже поздно что-то делать, а значит, ты должна исполнить мое предсмертное желание присутствовать на сотом фестивале.

Я сжимала и разжимала кулаки, изо всех сил стараясь не закричать. Почему мама так безрассудна и крута? Почему она не похожа на нормальных матерей, которые суетятся вокруг дочерей и требуют сказать, когда появятся внуки?

Видимо, оставалось играть так же грязно.

– Если ты не пройдешь биопсию, я не позволю тебе прочитать книгу, пока не отправлю ее издателю. И тебе придется ждать ее вместе с остальными. И я не шучу. Никаких копий рукописей. Ничего. Ты прочитаешь ее вместе со всеми.

Ее глаза расширились.

– Миранда, но кто исправит твои ошибки в глаголах?

– Не знаю, мам. Думаю, придется пойти на этот риск.

Она скрестила руки на груди.

– Я тебе не верю. Ты не можешь отмахнуться от своих родных.

– Поспорим? – Я повторила ее позу, скрестив руки на груди. – Ты же знаешь, какие у меня проблемы со страдательным залогом. Неужели ты переложишь эту ответственность на Иэна и Сюзанну?

Изабелла Барнс, профессор английского языка и защитница книг, задумалась. Я заметила это, когда она слегка опустила подбородок. Черт побери, да в юности я считывала эти движения как открытую книгу.

– До Иэна? – сузив глаза, уточнила мама.

– До Иэна.

Я кивнула. Мама обожала моего лучшего друга, но воспринимала как личное оскорбление то, что я всегда сначала отправляла готовый текст ему, ведь не дай Бард первым посмотреть на книгу тому, кто зарабатывает на жизнь чтением рукописей.

– Прекрасно, отправь мне ее на почту, и я позвоню своему врачу, как только закончу работы в саду. По крайней мере, это поможет избавиться от вашего нытья.

– Книга еще не совсем закончена, – увильнула я.

– Понимаю, – изогнув губы в улыбке, ответила мама.

– Но я закончу ее до начала фестиваля, – сказала я, быстро подсчитав в уме сроки. Конечно, они казались амбициозными, но при правильном настрое я могла бы закончить роман меньше чем за три месяца. – Все равно ты будешь занята подготовкой к фестивалю, так что время пролетит незаметно, – заверила я.

Легкая улыбка на ее лице превратилась в полноценную ухмылку, и тут до меня дошло, что слетело с моих губ.

– Ты права. Планирование фестиваля занимает много времени. Возможно, ты могла бы мне помочь с этим.

Поскольку я уже смирилась с мыслью, что меня заставят помогать, я храбро кивнула.

– Конечно, я не против помогать тебе время от времени. Но только если ты позвонишь сегодня врачу и согласишься на все необходимые обследования до получения результатов биопсии.

Она надменно подняла брови.

– Смотри, как ты научилась давить. Порция может гордиться тобой.

Моя старшая сестра, работающая юристом, никогда бы не остановилась на этом, даже в противостоянии с такой изворотливой бестией, как наша мама.

– Запишешься на ближайший прием, а не ближе к осени. Ближайший.

– Хорошо, – вздохнув, сказала мама. – Ты сама выставила эти условия, дочь моя.

Я протянула руку, чтобы закрепить наше соглашение, но именно в этот момент мимо нас пронесся черный сгусток энергии, заключенный в шкуру помеси лабрадора и хаски. Я попыталась схватить Пака за ошейник, чтобы он не потоптал маме какой-нибудь любимый львиный зев, и удивленно вздохнула. Потому что посмотрела на морду Пака. И на коробочку со сладостями от Корди, зажатую в его пасти.

– О, только не это, – выдохнула я и устремилась за своей глупой собакой.

Пак всегда принимал брошенный вызов, поэтому включил повышенную передачу.

– Ну-ка фу, – заорала я, когда расстояние между нами увеличилось. – Быстро брось, комок шерсти!

Пак остановился и повернулся ко мне с ухмылкой на морде. А затем разорвал коробку и с жадностью вгрызся в макаруны, пока я добиралась до него.

– Не ешь их! – закричала я, пытаясь – правда, безуспешно – выбить у него из-под носа шоколадных черепах.

Сестра всегда использовала только на все триста сорок восемь процентов темное какао, которое, возможно, в некоторых штатах считается запрещенным веществом.

Позади раздался знакомый топот мокасин.

– Мам, – выдавила я сквозь стиснутые зубы. – У тебя сохранился номер доктора Уинтерса?