Тени Дюн

Глава 1 "Падший ангел"

Солнечная система, планета Земля, Национальный парк Сьерра-де-Гуадаррама, Мадрид, Кастилия-и-Леон.

февраль, 2027 г.

Первое, что он вспомнил, когда сознание вернулось к нему — это его падение. Словно провинившегося ангела, его швырнули в Великую Бездну, лишив крыльев, лишив небес. Сначала была вспышка: яркая, слепящая, всеобъемлющая. Затем он почувствовал, как его затягивает в узкий, светящийся тоннель. Это был не просто тоннель, а вихрь густой, чистой энергии, состоящей из света и звука. Рувим бесконечно долго летел сквозь него, не чувствуя ни тела, ни времени, ни пространства. Лишь воспоминания мелькали перед ним: вспышки, голоса, обрывки лиц, будто кто-то быстро перематывал киноплёнку всей его жизни. Каждый кадр цеплялся за него, тянул назад, но поток не давал остановиться.

Он видел своё рождение, лицо матери — молодой женщины с раскосыми карими глазами и длинными волосами цвета вороного крыла. Чувствовал тепло её рук - такое живое, что оно оставалось даже здесь, в пустоте.

Ему являлись дорогие его сердцу фиолетовые закаты планеты Шахри. Песчаные дюны, рощицы финиковых пальм у редких оазисов. Каирны вдоль тропы, как молчаливые вехи. Столбы пыли на приисковых комплексах, где люди в выгоревших одеждах отбивали куски обнажённой породы. Он видел дома-пирамиды и караван-сараи из солнечного камня — гелиотита, которые сияли так, словно внутри них горел костёр. Чуть поодаль - здания из обычного песчаника, тусклые, будто стёртые ветром. По петляющим улочкам текла река людей с золотисто-ореховой кожей, в разноцветных тюрбанах, в развевающихся на горячем ветру шелковых накидках. Он смотрел на них со стороны, сквозь невидимую стену своей новой отрешенности, и ни одно лицо не поворачивалось к нему.

Он видел себя среди ночных костров торговцев пряностями, где воздух густой от дурманящих ароматов специй и трав. Он ребёнком бегает босиком по раскалённому песку, наблюдая, как пыль смерчем вздымается от посадочных двигателей торговых кораблей, прибывающих с далёких планет. На одном из таких судов он однажды покинул Шахри…

Детский смех постепенно стих до далекого эха, и на смену ему пришла жгучая, колючая пустота первых настоящих потерь. Они накатили на него волной, тёплой и солёной от невыплаканных слёз. Образы начали плавиться, чернеть по краям, и чья-то невидимая рука заботливо дернула плёнку дальше, не давая задохнуться в этой боли.

Он поймал себя в мгновении, когда впервые переступил порог Храма Просветления, сжимая руку наставника. Рувим видел мудрые лица Старейшин, слышал их голоса, эхом раздающиеся в высоких колоннадах башен. Видел просторные залы библиотек с купольными потолками и мраморными галереями. Бесконечную череду стеллажей, которые, изгибаясь, волнами шли от пола к потолку. Здесь хранились древние рукописи и книги, корешки и страницы которых уже коснулся тлен. Казалось, каждая из них — это застывший крик, оборванный смех, чей-то голос, который должен был звучать дольше, но теперь остался только в переплётах. Он хотел прочесть их все, будто этим мог удержать время. Но понимал: даже целой жизни не хватит, чтобы охватить хотя бы малую часть этой памяти.

Поток ускорился — и вот он уже юный помощник архивариуса, старательно выводящий руны в пыльных манускриптах или часами левитирующий в благоговейной тишине часовни. А в следующий миг — молодой архат в чёрном кителе, методично тренирующийся на плацу, залитом утренним солнцем. Его боевой посох, эксилар, то растворяется в слепящей вспышке света, чтобы за долю секунды собраться в поющее лезвие плазменного клинка, то снова становится посохом. Рукоять ложится в ладонь так, словно создана из его плоти: не тяжёлая, не лёгкая — идеальная. Этот баланс дарит уверенность, становится точкой опоры. Дыхание само находит верный ритм, ложится глубоко в рёбра; взгляд цепляется за линию горизонта. Движения его так же выверены, как строки древних текстов. Он — безупречно выкованный Воин, Жрец, Хранитель.

Посвящение… этот момент всплыл особенно ярко, словно ему специально подсветили значимый кадр его жизни. Вот он стоит на коленях перед Алтарём, освещённым сиянием факелов. Массивные каменные своды уносятся ввысь, теряясь в полумраке. Фигуры Старейшин и братьев Ордена в глубоких капюшонах нависают над ним, подобно древним теням. Посох Мудрейшего лежит на его обнажённом плече, символизируя бремя ответственности, которое он берёт на себя. Тёплая волна силы разливается от прикосновения священного оружия, словно тысячи молний пробегают по коже. Клятву он произносит громко и чётко, вкладывая в каждое слово всю свою душу, всю свою веру. «Да будет свет моего сердца ярче тьмы… Да будет воля моя подчинена высшему предназначению, а не личным желаниям…» Клятва верности Ордену и защиты Пределов. Клятва, которая должна была определить его дальнейшую жизнь. Со стороны он увидел свою боль, когда ему выжигали Печать Ордена на груди, встраивая силу Странника в молекулы его ДНК. Он принял её с готовностью и смирением, позволяя Печати разлиться по всему его существу, ощущая, как клетки перестраиваются, меняя свою структуру, впитывая в себя частицу древней энергии.

Наконец, его первая миссия, и первый решающий выбор… Выбор, который заставил его нарушить Клятву и вмешаться в предначертанный ход событий. Он видел перед собой размытый образ того дня, когда его сила, данная Орденом, была использована не по назначению. Когда он, страж Пределов, обрёл невыносимую тяжесть человеческого сочувствия. Биение одного конкретного сердца оказалось важнее гармонии Вселенной. Немыслимое святотатство в глазах Создателей, ставшее точкой отсчёта его изгнания.

Рувим понимал: цена такого вмешательства — разрыв тонких временных нитей мироздания. Словно трещина в камне, раскололась в тот миг не только его судьба, но судьбы всех участников роковой встречи. Ему даровали шанс исправить содеянное. Его путь только начинался, и в этом новом путешествии он должен исцелить раны, нанесённые его вмешательством, и вернуть гармонию в судьбы всех, кого затронуло его решение. Задача предстояла не просто сложная, а почти невыполнимая. Придётся найти способ вернуть всё на свои места, не нарушив священного права каждого на собственные ошибки.

«Открой сердце для принятия высшей мудрости, мой мальчик, — прозвучали сквозь пелену Бездны слова старца Свана, — Только соединив силу духа со смирением души, ты сможешь найти путь к искуплению…»

Рувим летел и видел чужие жизни, миры, которые когда-то существовали, и которым ещё только предстояло родиться. Он видел любовь и ненависть, надежду и отчаяние, рождение и смерть, — мириады судеб, сплетённые в бесконечную паутину Бытия.

Он не боролся с потоком, а просто позволял ему нести себя, доверяя неведомой силе, которая вела его к концу тоннеля, пока наконец не наступила тьма.

Спиной он ощутил опору. Падение закончилось.

Рувим открыл глаза. Ночное небо простиралось над ним чёрным бархатным куполом, усыпанным мириадами звёзд. Они мерцали ясно и холодно, словно зрачки Вечности, наблюдавшей за ним из пустоты. Сквозь звёздную ткань, словно разлитое по небу молоко, тянулась мутная полоса Млечного пути, напоминая, как далеко он от дома. «Твой истинный дом внутри тебя, малыш. Где бы ты ни оказался, твой Дом всегда с тобой. Всегда был и всегда будет», — говорил ему в напутствие старец Сван. Рувим сделал глубокий вдох, пытаясь собрать воедино разрозненные обрывки сознания, и закашлялся, чувствуя, как лёгкие обжигает морозный воздух. Дыхание облаком пара растворилось в темноте. Голова раскалывалась.

Он осторожно вытянул вперед руку — сначала одну, потом вторую. Сжал и разжал дрожащие пальцы в кулак. Тело неуверенно отзывалось. Резкая тошнота вдруг подкатила к горлу, он успел перевернуться на бок, прежде чем его вырвало. Стало легче. По телу разлилась тёплая пульсирующая боль, мышцы потихоньку оживали. Привычным жестом он нащупал Печать на своей груди, с облегчением чувствуя кончиками пальцев грубые края клейма. Его телепортация на Землю прошла успешно.

Аккуратно приподнявшись на локтях, Рувим смог наконец оглядеться. Он лежал абсолютно голый, как новорожденный, у самой кромки заледеневшего озера, на припорошенном снегом каменистом берегу. Гладь озера мерцала, словно зеркало, в слабом свете растущей луны, спокойно и безмятежно. Воздух над ним искрил алмазной пылью. Где-то вдали треснул лёд, звук раскатился по округе, как выстрел. Под руками ощущалась мелкая галька и хвойные иголки; горький, смолистый запах щекотал ноздри. Позади него тянулись могучие красные стволы вековых сосен и густые заросли можжевельника, растущие островками среди камней. Деревья возвышались над ним, словно безмолвные стражи; их тонкие верхушки слегка покачивались на фоне звёзд. Он слышал тихий шелест тонких веток, будто сосны перешептывались между собой. Мохнатые силуэты сливались в единую тёмную стену, от которой веяло сыростью и прелой травой. Деревья шли вдоль берега неровным полукругом, обрамляя водную гладь с трёх сторон. На противоположном берегу заросли расступались, уступая место каменистой пустоши и открывая вид на величественный горный хребет. Тонкий серп луны едва касался серебристым светом скалистых склонов, создавая призрачную игру теней. Где-то там, далеко в горах, слышалось завывание ветра. Земля была дикой, опасной, но прекрасной планетой, и Рувим на секунду залюбовался видом вокруг, хотя зубы уже стучали от холода, а кожа покрылась инеем. Надо было идти, найти укрытие, чтобы согреться и составить план действий. Он может заставить тело сопротивляться холоду, но не слишком долго.

Рувим попытался встать, но ноги предательски подкосились. Мышцы, привыкшие к гравитации в два раза меньшей, чем здесь, оказались не готовы к тяжести земного притяжения. На адаптацию к новым условиям требовалось время. Обдирая локти о камни, он подполз к ближайшему дереву. С нескольких попыток, цепляясь за обледеневший ствол, ему удалось наконец подняться. Он дал себе минуту, чтобы передохнуть.

Хрупкую безмятежность внезапно нарушил низкий, утробный рык. Рувим замер, чувствуя, как цепенящий страх разливается по венам. Между заснеженными соснами мелькнула тень. Одна, вторая, третья… Волки. Телепортация вызывает колебания Пространства, и животные, как правило, первыми чуют это. Появление волков здесь — лишь закономерное следствие его вторжения сюда.

В лунном свете появился он: матёрый самец с пронзительными жёлтыми глазами, в которых угадывался почти человеческий разум. Вожак стаи. Он мягко выплыл из темноты, словно фантом, сотканный из теней и снега, и замер в нескольких шагах от Рувима, на расстоянии одного прыжка. Рувим поймал себя на мысли, что у волка красивая шерсть: серебристо-бурая, с чёрными пятнами, точно кто-то мазнул по хребту и лапам угольным мелком. Зверь стоял не двигаясь, слегка пригнув голову, глядя немигающим взглядом, словно оценивая, стоит ли тратить силы на эту странную добычу. Агрессии не было, лишь холодное, изучающее внимание. И в этом молчаливом диалоге, в этой сосредоточенной тишине, Рувим вдруг осознал, что его судьба сейчас — в лапах этого хищника. Шансов у него не было. Один, против стаи — это верная смерть. Он ещё слишком слаб. Волки наблюдали за ним, просачиваясь сквозь тени ветвей. Рувим чувствовал их голодные взгляды. При других обстоятельствах он, конечно, обратился бы в волка или медведя, чтобы говорить с животными на их языке. Но сейчас у него не было на это ни сил, ни времени.

Медленно, очень медленно Рувим опустился обратно на землю, скользя обнажённой спиной по шершавой коре дерева. Надо было дать понять вожаку: он не враг и не добыча. И если волк — посланник Пространства, можно попробовать воззвать к Силам Природы, используя зверя в качестве проводника. «Страх — это не враг. Это заблокированная энергия, которая ждёт освобождения» - говорили Старейшины на уроках управления стихиями.

Волк, видя его движение, предупреждающе зарычал, щуря морду и обнажая передние клыки. Они блеснули в темноте. Рувим глубоко вдохнул хвойный морозный воздух и осторожно положил дрожащую ладонь на землю, стараясь почувствовать вибрацию леса, гор, их древнюю, могущественную силу.

«— Вы творцы своей реальности. Вы не подчиняетесь судьбе — вы её создаёте. Ибо судьба есть лишь зеркало, отражающее вашу волю.

Вымолвив это, Старейшина Вайугура погрузился в молчание. Для юного Рувима эти минуты тянулись вечность - время, необходимое для «прорастания семян истины». И он сидел, терпеливо ожидая всходов, боясь шелохнуться, и даже задержал дыхание, чтобы не сдуть хрупкие ростки. А Старейшина всматривался в лица учеников пронзительным, всепонимающим взглядом, возвышаясь над ними, словно древнее могучее дерево. Маленькие архаты расположились полукругом, скрестив ноги и сложив пальцы рук в древнем знаке принятия мудрости — ладонями вверх. Энергия, омывавшая их тела, была почти осязаемой. Каждый чувствовал, как невидимые потоки силы струятся по позвоночнику. Вайугура стоял близко, и Рувим, задрав голову, смотрел в его синие, нисколько не выцветшие глаза. Несмотря на восемь сотен лет, старец держался прямо, а в его фигуре угадывалась боевая грация. Его вытянутое лицо казалось ещё длиннее из-за белой бороды, доходящей до середины груди и скрученной на концах в тугие жгуты. В правой руке — тяжелый посох с железным наконечником, который он с силой воткнул в землю. Ветер трепал его белую хламиду и серебристо-седые волосы, местами прихваченные в тонкие косы.

Урок проходил на высоком каменном плато, где воздух был настолько прохладен и чист, что его хотелось пить глотками. Ветер свободно гулял между скалами, принося далекие отголоски горного эха и тихий рокот каменных вершин. Туман лениво стелился по камням плотной, молочной пеленой, иногда проплывая мимо рваными облаками, так низко, что, казалось, протяни руку — и ты коснёшься невесомой туманной зыбки. Земля и небо здесь будто поменялись местами, а законы гравитации не действовали — то ли ты паришь в воздухе, то ли весь мир перевернулся вверх тормашками.

— Мир вокруг вас — живой организм, — продолжил Вайугура, — слушайте его, говорите с ним, как воин разговаривает со своим мечом. Каждое дерево, каждый камень, каждая крупица льда обладает душой. Научитесь видеть эту жизнь и уважать её. В шуме ветра, в раскате грома, в шелесте листьев — везде звучит древняя мудрость. Пространство послушно тому, кто слышит его голос. Обнажите сердце, чтобы говорить с ним без слов. А теперь — создайте.

Старейшина плавно взмахнул рукой, и в воздухе закружились искры чистого света. Они складывались в изящные формы, превращаясь в маленьких птиц, бабочек и светлячков, которые порхали и кружили вокруг учеников, касаясь их щёк и ладоней мягкими крыльями.

— Видите? Мир откликается тому, кто открыт его голосу. Попробуйте сами. Позвольте своей душе стать Творцом.

Юные архаты один за другим начали пробовать. У кого-то получались лишь слабые искорки, у других — всполохи света. Но каждый успех Старейшина встречал одобрительным кивком.

— У меня не получается, — расстроенно сказал маленький Рувим. — Я стараюсь заставить энергию принять форму, но ничего не выходит.

— Не пытайся доминировать над миром, мальчик, — молвил Старейшина, — Стань с ним единым целым, и тогда сила сама придёт к тебе. Душа Пространства — твоя собственная душа.Помни: ты не отделен от мира, ты и есть Мир.

Через минуту, когда Рувим открыл глаза, перед ним уже порхала огромная бабочка с перламутрово-голубыми крыльями, словно сотканными из лунного света, рассыпая вокруг светящиеся искры энергии. На миг ему показалось, что она улыбается ему теплыми карими глазами его матери…

Глаза волка горели жёлтым огнем, как угли в костре. Рувим поймал взгляд хищника и замер. «Эт — Менс — Туа — Эст, Аклин — Шенин — Аклин, — тихо чеканил он заклинание на древних языках этого мира, медленно проникая в разум волка. — Мой разум — твой разум; твой разум — мой разум. Тристис — эст — анима — миа. В потоке мыслей мы едины, в потоке чувств неразделимы. Аль-рази-аль-кабир... Михи креде!»

«Отбрось надежду, мальчик. Ты должен знать, именно чётко знать, что именно так и будет. Надежда — это такое же сомнение. А сомневаться — значит ничего не получить…»

Глаза Рувима подернулись мутной пеленой. Мир вокруг поплыл, границы реальности размылись. Чужая слюна и бешеный пульс стали его собственными. Рувим почувствовал себя внутри другого существа. Здесь оказалась не только животная ярость, но и мудрость, сила и какая-то необъяснимая печаль. Холод, голод, вкус крови, азарт погони — все это захлестнуло его, иное, волчье. Он прикоснулся к другой душе и теперь видел мир глазами зверя — сквозь призму вечного поиска добычи, постоянной борьбы за выживание. Заснеженный лес вдруг превратился в огромное охотничье владение, напитанное запахами. Свежий след косули, затерявшейся в кустах, вызывал нестерпимое желание охоты. Но ещё сильнее была тоска — тоска по волчьему логову, спрятанному в каменистой расщелине, по тёплым бокам ощенившейся волчицы. По протяжному вою, наполняющему ночную тишину.

Внезапно всё исчезло. Снова холод, лес, волк напротив. Но теперь тот видел в нём не врага, а собрата по несчастью, загнанного в угол жизнью. «Прошу тебя, волк. Я — твой друг. Я заблудился в твоих владениях. Если ты посланник, укажи мне дорогу. Я верю, что ты знаешь путь», — Рувим исторг эту просьбу из самой глубины своего существа, поэтому получилось что-то вроде молитвы, и стоило ей обрести форму в его сознании, как он почувствовал, что она будет услышана. Вожак моргнул, подавив рык — тот вышел тихим, усталым. В его глазах мелькнуло нечто человеческое — ответный отголосок печали, что жила в сердце самого Рувима. Он коротко заскулил, растягивая звуки в примиряющей мелодии. Тени вокруг зашевелились и стали удаляться прочь. Волки уходили.

Вожак сделал несколько легких шагов в темноту, вдоль берега, вдаль от Рувима, затем остановился и оглянулся, словно приглашая идти за собой.

Карабкаясь окоченевшими пальцами за ледяную кору, Рувим поднялся, на этот раз уже быстрее. И, словно ребенок, который учится ходить, ступая босыми неокрепшими ногами по заснеженной земле, пошатываясь, поспешил вслед за волком.

Пространство откликнулось на его зов. Его вели.

Глава 2. "Паучье логово"

Туманность Андромеды, звездная система Аль-Сафир, колония Великой Империи 14-Б, планета Шахри, город Магришах, 2897 г.

Говорят, когда-то планета Шахри утопала в бескрайних морях, но время неумолимо унесло с собой всё - даже древнюю цивилизацию, от которой остались лишь призрачные следы. То там, то здесь среди раскалённых дюн виднелись полуразрушенные арки, остатки гигантских колоннад, руины храмов, обсерваторий и фрагменты каменных мостов — молчаливых свидетелей ушедшей эпохи. А между ними простирались мертвые реки зыбучих песков, уснувшие вулканы с залежами чёрного обсидианита, бесконечные лабиринты Камнеморья и величественная цепь горных хребтов, которые, согласно легендам, когда-то были гигантскими шонизаврами — морскими ящерами, чьи тела с течением времени окаменели, превратившись в известняковые исполины, навеки застывшие в последних позах.

И всё же жизнь не покинула планету окончательно. В бархатной тьме пустыни, на сотни километров окруженный песками и барханами, словно мираж, сотканный из звёздной пыли, раскинулся Магришах. Это был единственный мегаполис Шахри, её сердце и душа, оазис цивилизации, где сливались воедино вольный дух кочевников, мрачные секреты древних культов, бойкие голоса рыночных торговцев и холодные технологии Империи. Вокруг, подобно кругам на воде, расходились длинные караванные пути, ведущие к деревням бедуинов, торговым фортам, рудникам и приисковым комплексам. По едва различимым тропам, размеченным каирнами — грудами камней, что веками служили надёжнее любых карт, — шли пешие погонщики скота, по пояс в облаке взметённого их ногами песка. Они вели за собой склиффов — крылатых буйволов, чьи спины гнулись под грудами тюков и корзин, перетянутых сыромятными ремнями. Склиффы ступали тяжело, лишь изредка поднимаясь в воздух, чтобы удержать равновесие на осыпающемся склоне. Следом тянулись погоняемые детьми горбатые гамалы и козы - их гнали на продажу, чтобы выручить ещё хоть немного монет на обратный путь. Путь погонщиков был расписан по часам: пересечь барханы до песчаной бури, сдать товар в городские ряды и склады межгалактического экспорта, а остатки сбыть в толкучке караван-сарая. Поэтому они шли с ранней зари, не делая привалов: днём сгорали под лучами палящего солнца, а ночью дрожали от холода под безмолвными звёздами. Мимо, гудя антигравитационными полями, организованной колонной проплывали платформы торговцев пряностями, чьи золотистые скафандры позволяли не чувствовать тяжести пустыни. Но и они не смели уходить от караванных артерий: сломанная гравиплата в стороне от тропы была лёгкой добычей мародёров.

А прямо над городом, накрывая кварталы своей тенью, висели грузовые терминалы — массивные, бездушные, созданные для холодного учёта потоков. Сюда спускались торговые шаттлы с имперского межорбитального узла. Контейнеры снимали, маркировку сверяли, и груз уходил вниз по элеваторам, чтобы потом отправиться на городские склады или лечь на прилавки караван-сараев, где уже теснились корзины местных торговцев. В городе давно привыкли к такому соседству. На базарах бок о бок лежали козья шерсть и центурионские кристаллы, шахрийские специи и танаторский табак, пироги с мясом бабушки Джамили и жестяные банки из имперского распределителя. Рядом с мешками фиников громоздились шкатулки с гравировкой, а над всем этим висел запах жареного лука и топлёного жира, перебивавший тонкий аромат пряностей. Кто-то кричал про свежесть козьего молока, кто-то на ломаном общем наречии клялся, что его эликсир лечит любую хворь. Все ворчали друг на друга, как и положено на базаре. И все знали: если чего-то нет — значит, оно уже в пути.

Магришах дышал этими потоками, наполненными многоголосьем, слухами, рёвом двигателей и мычанием скота. Воздух был густым, как похлёбка, и таким же привычным. Шаттлы, караваны, грузы, каждый усталый погонщик был частью этого дыхания: вдох — товары шли в город, выдох — пустые платформы уходили обратно или наполнялись, чтобы отправиться на межгалактический рынок. Всё сплеталось в единый ритм, без которого Магришах перестал бы существовать. Он держался на чужой усталости, на страхе опоздать, на песке, набившемся в сапоги. Грузчик воздушного дока или шестилетний Малик, с отцом перегонявший коз, вряд ли думали о том, что делают город одновременно сильнее и уязвимее. Для них это была просто работа, просто дорога: утомительная и несправедливо бесконечная. Но в этом и заключалась ирония системы — её сила строилась на том, что никто не задумывался о своей роли. Все делали своё дело. Но стоило людям остановиться… Впрочем, с Магришахом такого просто не могло случиться.

Ночью город сбрасывал дневную личину — суету, спешку, деловитость, — и обнажал свои тёмные, сакральные черты. Шум уходил, и оставалась тишина, в которой слышно, как время течёт медленнее. Две луны - Захир и Лила — заливали Магришах прозрачным фиолетовым светом, создавая на спящих улицах иллюзорную, порой жутковатую атмосферу чужого сна. Тени здесь были вытянутыми и искажёнными, отчего казалось, что они обладают своим разумом. Над крышами плыла протяжная песнь Жреца Полуночи. «Ахра-а-а-м…» — разливался долгий, тягучий слог, будто дух, нашедший себе голос в устах человека. На узкой площадке башни с резными решётками застыл силуэт в хафтане: ветер метался вокруг него, раздувая ткань парусом, не в силах сдвинуть эту неподвижную тень. И следом, неразличимо и везде, тянулся шёпот, не принадлежащий ни одному языку. Узкие извилистые улочки, вымощенные полированным камнем, становились лабиринтом подменных путей. Они петляли между домами-пирамидами, спиральными башнями и пустыми до утра караван-сараями; ныряли в резные арки, огибали тихие дворы с цветной мозаикой стеклянных эркеров. Затем сбегали по склону каскадом каменных террас, где висели циновки, забытые с дневного проветривания, или стояли пиалы с недопитым чаем. Наконец, путь терялся в череде повторяющихся пештаков - город будто нарочно множил один и тот же торжественный вход, чтобы сбить тебя с толку.

Гелиотит, из которого были выстроены здания, обладал удивительным свойством: днём он накапливал солнечную энергию, а ночью постепенно отдавал её, заставляя дома светиться в темноте. Они, подобно тусклым маякам, играли в лунном свете переливами от светло-голубого до глубокого пурпурного. Их мягкое сияние лилось на брусчатку, но не уходило далеко, упираясь в темноту, как в стену, и казалось, что за этой границей начинается другой мир. Окна домов были закрыты ставнями, но кое-где сквозь прорези машрабий проступал мягкий свет - значит, кто-то ещё не погасил лампу. И тогда на мостовую ложился тонкий кружевной узор. Рядом тянулись зубчатые тени, отбрасываемые резными перилами хаммамов и цирюлен. На скруглённых стенах Храма удовольствий вспыхивали тонкие прожилки красного гелиотита, будто по ним бежали тихие разряды, а на балконах с ажурными ширмами иногда мелькала тонкая кайма шёлкового шарфа.