Случайный урожай

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Утром одиннадцатого ноября 1937 года, ровно в одиннадцать часов, какой-то доброжелательный любопытный взглянул на часы и громко объявил время, в результате чего все мы в вагоне-ресторане были вынуждены отложить напитки и газеты и провести две минуты молчания, смущенно глядя друг на друга или в окно. Не то чтобы кто-то хотел проявить неуважение — просто в быстро движущемся поезде мы не знали правил поведения и поэтому предпочли бы вообще не вести себя подобающим образом. Во всяком случае, именно в эти напряженные, тревожные секунды я впервые обратил внимание на мужчину напротив. Темноволосый, стройный и строго привлекательный, ему было, наверное, лет сорока или около сорока пяти; от него исходила аура процветающего респектабельного человека, которая хорошо сочеталась с его аккуратной, но сдержанной стандартной одеждой. Я не мог догадаться, пересел ли он изначально из вагона третьего или первого класса. Полмиллиона англичан такие. Их неприметная безупречность почти сводится к демонстрации скрытности.

Когда он выглянул в окно, я заметил, как что-то произошло с его глазами — взгляд сменился на пристальное размышление, а затем на пристальный взгляд, внезапное обострение, как у человека, которому показалось, что он на мгновение узнал кого-то в толпе. Тем временем толчок поезда разлил кофе на столик между нами, дав повод извиниться, как только прошло две минуты; я первым выпил, но к тому времени, как он повернулся, чтобы ответить, сосредоточенность исчезла, а его взгляд, полный узнавания, стал неуверенным. Осталось только смущение, и чтобы его смягчить, я прокомментировал пейзаж вересковых пустошей, который действительно был мрачно прекрасен тем утром, потому что за ночь на вершинах лежал снег, и одна из них, двускатная, казалось, двигалась в ногу с поездом, пересекая долину, словно призрачный верблюд. «Это Микл», — сказал я, указывая на него.

К его удивлению, он ответил: «А вы знаете, есть ли между вершинами озеро — совсем небольшое озеро?»

Двое мужчин за столиком напротив тут же вмешались, как это часто бывает, с болтливостью тех, кто подслушивает вопрос, заданный другому человеку. Думаю, ими также двигало общее желание успокоить эмоциональный кризис, потому что весь вагон-ресторан вдруг наполнился болтовней. Один сказал, что такое озеро ЕСТЬ, если его вообще можно так назвать, но на самом деле это скорее болото; а другой сказал, что никакого озера вообще нет, хотя после сильного дождя там может быть «немного сыро», и тогда первый согласился, что, возможно, это так, и вскоре выяснилось, что, хотя они оба были из Дербишира, ни один из них не поднимался на Микл с детства.

Мы вежливо выслушали все это и поблагодарили их, обрадовавшись, что дело закрыто. Больше ничего не говорилось, пока они не сошли с поезда в Лестере; тогда я наклонился через стол и сказал: «С местными жителями спорить бесполезно, иначе я бы сам ответил на ваш вопрос — потому что вчера я был на вершине Микла».

В его глазах снова появился блеск. «А вы кем были?»

«Да, я один из тех эксцентричных людей, которые круглый год ради удовольствия занимаются альпинизмом».

«Значит, вы видели озеро?»

«Там не было ни озера, ни болота, ни каких-либо признаков того или иного».

«Ах...» И блеск погас.

«Вы выглядите разочарованным?»

«Ну, нет, вряд ли. Возможно, я думал о другом месте. Боюсь, у меня плохая память».

«В горы?»

«И для имён тоже. Микл, ты сказал, что это так?» Он произнёс это слово так, словно пытался произнести его по-настоящему.

«Это местное название. Оно не настолько важно, чтобы его отображать на картах».

Он кивнул, а затем, довольно демонстративно, показал газету, охватывающую несколько английских графств. Вид марширующих по дороге в Бедфордшире солдат послужил поводом для следующего обмена репликами — мы затронули тему Гитлера, европейской ситуации, вероятности войны и так далее. Это привело к моему вопросу, участвовал ли он в последней войне.

«Да.»

«Значит, есть вещи, которые вы хотели бы забыть?»

«Но я — да и ОНИ — в какой-то степени», — добавил он, словно пытаясь увести разговор от себя: «Полагаю, вы были слишком молоды?»

«Слишком молод для последнего, но не для следующего, судя по тому, как развиваются события».

«Никто не будет слишком молод или слишком стар для следующего раза».

Тем временем дальше по вагону раздавались мужские голоса, говорящие об Ипре и Галлиполи; я обратил на него внимание и заметил, что тысячи других англичан, несомненно, в этот момент вспоминали о своем военном опыте. «Если вы уже забыли свой, вам, вероятно, повезло».

«Я не говорил, что забыл ВСЁ».

Затем он рассказал мне историю, которую я кратко изложу следующим образом: В течение отчаянных месяцев окопной войны во Франции один английский штабной офицер рассудил, что если какой-нибудь шпион, которому немцы научились доверять, предоставит им ложную информацию о крупном наступлении, у него будет больше шансов на успех. Первым шагом было установить добросовестность такого шпиона, и это казалось возможным только в том случае, если позволить ему в течение значительного периода времени предоставлять достоверную информацию. Соответственно, в течение нескольких недель до запланированного наступления небольшие отряды ползли по нейтральной полосе ночью, в то время как немецкие пулеметчики, получив информацию о времени и месте, уничтожали их с большой точностью. Один из этих обреченных отрядов командовал юношей, который, записавшись в армию в начале войны, только начал свой первый срок на передовой. По-донкихотски стремясь привести своих людей к сказочной победе, он вскоре обнаружил, что его менее вдохновляющей задачей было сопроводить нескольких раненых и умирающих выживших в воронку от снаряда, расположенную так близко к вражеским окопам, что он мог подслушивать обрывки немецких разговоров. Довольно хорошо зная язык, он связал услышанное с тем, что ранее подслушал в блиндаже своего командира; таким образом, вскоре он смог разгадать всю интригу заговора и контрзаговора. Это стало для него дополнительным потрясением, когда он лежал там, наполовину утопая в грязи, бредя от боли в раздробленной ноге и испытывая тошноту от созерцания гораздо больших страданий своих товарищей. Перед рассветом над ним пронесся снаряд и разорвался в нескольких метрах, убив остальных и ранив его в голову так, что он больше ничего не видел, не слышал и не мог думать.

«Что с ним случилось потом?»

«О, он довольно хорошо восстановился — за исключением частичной потери памяти… Он всё ещё жив. Конечно, если подумать логически, всё это было так же оправдано, как и любая другая стратегия военного времени. Главная цель — сорвать коварные уловки противника. Всё, что помогает в этом, — это правильное решение, даже если оно само по себе кажется немного коварным».

«Вы говорите это с оборонительной позицией, как будто вам нужно постоянно себя в этом убеждать».

«Интересно, правы ли вы?»

«Интересно, вы тот, кто ещё жив?»

Он немного поколебался, а затем с уклончивой улыбкой ответил: «Не полагаю, вы бы мне поверили, даже если бы я сказал „нет“». Я оставил это без комментариев, и после паузы он продолжил: «Любопытно осознавать, что смерть была спланирована ОБЕИМИ сторонами — это придает дополнительный колорит жизни, которую удалось ускользнуть, а также определенную иронию настроению, в котором человек носит награду».

«Так мне и следует себе представить».

Я ждал, что он что-нибудь ещё скажет, но он нарушил долгое молчание, позвал официанта и заказал виски с содовой. «Выпьете со мной?»

«Нет, спасибо.»

«Вы не пьёте?»

«По утрам это случается не очень часто».

«Я тоже, как правило. На самом деле, я почти совсем не пью».

Мне казалось, что эти пустяковые разговоры были попыткой скрыть внутреннее напряжение, которое он пытался преодолеть. «Вернёмся к тому, о чём вы говорили», — наконец уговорил я, но он перебил: «Нет, давайте НЕ будем к этому возвращаться — нет смысла снова и снова поднимать эти вопросы. К тому же, всем так надоела последняя война и так страшно от следующей, что поднимать этот вопрос стало почти социальной неловкостью».

«За исключением одного дня в году — а именно сегодня. Тогда все табу снимаются».

«Благодаря довольно театральному приёму с двухминутной минутой молчания?»

«Да, и „спасибо“ — это правильно. Нам, англичанам, безусловно, нужно какое-то облегчение от тирании невозмутимости».

Он улыбнулся, глядя в свой напиток, когда официант поставил его перед ним. «Значит, вы считаете, что это не причинит вреда — раз в год?»

«Напротив, я думаю, это очень полезное очищение от наших обычных — то есть, наших НЕНОРМАЛЬНЫХ — национальных ограничений».

Ещё одна улыбка. «Возможно, если вам нравится жаргон психоаналитика».

«По всей видимости, вы этого не понимаете».

«Извините. Если вы один из них, я приношу свои извинения».

«Нет, меня просто интересует эта тема, вот и всё».

«Вы когда-нибудь изучали это всерьез?»

Я сказал, что знал, и это было правдой, поскольку я написал несколько статей на эту тему для Философского общества. Он кивнул, а затем снова прочитал текст на протяжении нескольких десятков миль. Поезд ехал быстро, и когда он в следующий раз поднял глаза, ему показалось, что все, что он еще хотел сказать, нужно было сказать в спешке; мы уже проносились мимо длинных рядов пригородных садов. Он внезапно продолжил, с оттенком прежнего рвения: «Хорошо, послушайте вот что — и не смейтесь... возможно, вам это понравится... Иногда у меня возникает ощущение — если это не слишком абсурдно так говорить — что я НАПОЛОВИНУ КТО-ТО ДРУГОЙ. Какая-то случайная мелочь — мелодия, запах, имя в газете или взгляд чего-то или кого-то — напомнит мне об этом всего на секунду, и все же у меня нет времени понять, о чем именно это мне напоминает — это своего рода обрывок воспоминания, который невозможно уловить, прежде чем он исчезнет... Например, когда я увидел эту гору сегодня утром, я почувствовал, что был там — я почти ЗНАЛ, что был там... Я видел это озеро между вершинами — да я же в нем купался — там была скала, торчащая, как трамплин для прыжков в воду, — и в тот день, когда я был там, я заснул в тени и проснулся на солнце... но, полагаю, мне придется поверить во все это». Ничего подобного не происходило, просто потому что вы говорите, что там вообще нет озера... Вам всё это кажется полнейшей чушью?

«Ни в коем случае. Это не редкость».

«А, неужели?» Он выглядел слегка расстроенным, возможно, лишенным утешения от осознания того, что он не уникален.

«Данн говорит, что это из-за полузабытого сна. Вам следует прочитать его книгу «Эксперимент со временем». Он утверждает — это, конечно, очень упрощенное изложение его теории, — что сны ДЕЙСТВИТЕЛЬНО предсказывают будущее, только к тому времени, как они сбываются, мы их забываем — всё, кроме вашего ускользающего обрывка воспоминаний».

«Значит, мне когда-то приснилась эта гора?»

«Возможно. Это интересная теория, даже если её нельзя доказать. В любом случае, ваши ощущения вполне нормальны».

«Я не считаю, что мое состояние в целом нормальное».

«Вы хотите сказать, что это начинает вас беспокоить?»

«Возможно, иногда — в каком-то смысле — да». Он добавил с нервной улыбкой: «Но это не повод для того, чтобы я беспокоил ВАС. Я могу лишь сослаться на этот единственный раз в году повод — избавление от комплексов, не так ли? Давайте поговорим о чем-нибудь другом — о крикете — о тестовом матче... Интересно, что будет с Англией...?»

«Почему-то сегодня это звучит не как разговоры о крикете».

«Я знаю. После молчания остаются какие-то намёки... но на самом деле я просто хотел доказать, что я не полный псих».

«В большинстве людей есть доля безумия. Это простительно».

«При условии, что они не будут применять это к незнакомцам».

«Почему бы и нет, если вы чувствуете, что хотите?»

«Я не хочу — по крайней мере, осознанно».

«Значит, неосознанно. Что делает ситуацию ещё хуже. Хотя в вашем случае это не звучит очень серьёзно».

«Вы так не думаете? Вы не считаете, что эти... э-э... особенности памяти... — это... что-то, о чём стоит беспокоиться?»

«Раз уж вы спросили, позвольте мне быть предельно откровенным?»

«Конечно.»

«Я не знаю, чем вы занимаетесь, но не кажется ли вам, что в последнее время вы переутомляетесь — вам не хватает отдыха и расслабления?»

«Мне не нужен психоаналитик, чтобы это сказать. Мой врач говорит мне это каждый раз, когда я к нему прихожу».

«Тогда почему бы не последовать его совету?»

«Вот почему». Он вытащил из кармана жилета небольшой блокнот. «Так уж получилось, что я живу в том, что можно условно назвать общественной жизнью, — а это значит, что я нахожусь на своего рода беговой дорожке, с которой не могу сойти, пока она не остановится, — и она не остановится». Он перевернул страницы. «Просто чтобы показать вам — примерный день из моей жизни... Вот, можете прочитать — он напечатан». Он добавил, когда я взял блокнот: «Моя секретарша — очень аккуратная. ОНА не даёт мне ничего забыть».

«Но она не умеет писать слово „археологический“».

«Зачем ей это?» Он выхватил книгу обратно для внимательного изучения, и у меня возникло ощущение, что он был рад такому поводу и решил оставить ее себе. «Калдерберийское археологическое и историческое общество?... О, это мои избиратели — я должен показать им резиденцию — всякие путеводители — ужасно скучно... это сегодня днем. Сегодня вечером у меня прием в посольстве; завтра заседание совета директоров, обед, а вечером я приглашенный докладчик на ужине в Кембридже».

«Похоже, сократить можно только завтрашний обед».

«В любом случае, я так и сделаю — даже если это будет у меня дома. Там будет толпа писателей, актеров и титулованных людей, которые сочтут меня угрюмым, потому что я не стал бы разговаривать с ними так же свободно, как сейчас разговариваю с вами».

Я мог в это поверить. До сих пор он не пытался обменяться именами, и я догадался, что для него анонимность была не только стимулом к разговору, но и искушением раскрыться почти до саморазоблачения. И в том, как он позволил мне взглянуть на его книгу помолвок всего на несколько секунд, было какое-то озорное возбуждение, словно дразня меня намеками на личность, которую он не хотел и не собирался раскрывать, была какая-то озорная игривость. Мужчины, для которых сдержанность — часть хорошего вкуса, обладают фантастическими способами иногда ускользнуть от внимания, и я был бы последним, кто стал бы смущать интересного попутчика, если бы он не добавил, когда поезд начал тормозить на станции Сент-Панкрас: «Что ж, это была приятная беседа. Когда- нибудь — кто знает? — мы можем снова встретиться».

Произнесенное так, будто он отчасти искренне это имел в виду, замечание лишь подчеркнуло другую сторону, в которой он вовсе не имел в виду ничего плохого; и это, поскольку он мне уже нравился, раздражало меня в ответе: «Если завтра вечером ужин у Свитина, то лучше представиться сейчас, чем тогда, потому что я тоже там буду. Меня зовут Харрисон. Я в организационном комитете».

«Да неужели?»

«И я не знаю, какие у вас планы, но после выступления я был бы рад, если бы вы поднялись ко мне в номер и выпили кофе».

«Спасибо», — пробормотал он с внезапной мрачностью, собирая газеты и портфель. Затем, полагаю, он понял, что было бы бессмысленно, а также невежливо, отказывать в имени, которое я неизбежно узнаю так скоро. Он приберег его напоследок, не улыбаясь, прежде чем вскочить на платформу. «Меня зовут Райнер... Чарльз Райнер».

* * *

На следующий день, когда я встретился с Райнером, он довольно холодно кивнул. В вечернем наряде и с внушительным набором наград он выглядел тем, кем и был — почетным гостем, готовым исполнять свои обязанности с той апатией, которая так эффективно маскирует британскую манеру поведения, свойственную авторитетам. Не обязательно аристократическую манеру. Я уже проверил его в справочниках и обнаружил, что он сын довольно длинной династии фабрикантов — никакой аристократической крови, никакого титула (я задавался вопросом, как ему это удалось), выпускник частной школы второго сорта, член парламента от надежного консервативного графства. Я также упоминал его имя нескольким знакомым; общее впечатление было таково, что он богат и влиятелен, и что мне повезло такой случайной встрече. Однако он не принадлежал к небольшой группе известных личностей, узнаваемых обычным человеком либо вживую, либо в карикатурах Лоу. Напротив, казалось, он не стремился и не привлекал к себе внимания широкой публики, но и не отталкивал её настолько явно, чтобы отступить назад; словно он намеренно старался оставаться незаметным. Один журналист сказал мне, что его будет трудно сделать газетным героем, потому что его личность была «центростремительной», а не «центробежной»; я не совсем понимал, что это значит, но справочник «Кто есть кто» недвусмысленно намекнул, что его увлечения — альпинизм и музыка.

В целом, я получил довольно много информации, но особого просвещения не получил; я надеялся на большее от второй встречи и отправился в Кембридж в настроении значительного предвкушения. У секретаря и комитета Общества Свитина был обычай принимать гостей в неформальной обстановке перед обедом в Колледж- холле; поэтому мы сначала собрались в Объединенной комнате, где представились друг другу, выпили херес и обменялись светскими беседами. Действительно трудно понять, что сказать уважаемым людям при первой встрече — то есть трудно придумать достаточно непринужденную беседу, свободную от высокомерия. Райнер, например, недавно попал в финансовые новости в связи с предлагаемым слиянием цементных компаний, сложной задачей, переговоры по которой все еще продолжались; но невозможно было спросить: «Как продвигается ваше слияние?» так же, как можно спросить: «Как ваши хризантемы?» человеку, которого знаешь как увлеченного садовода. Вскоре, к моему облегчению, прибыли другие гости, которых мне нужно было обслужить, и прошло, наверное, четверть часа, прежде чем я увидел, как он пробирается ко мне сквозь толпу. «Извините, — начал он, — но я должен вас подвести — ужасная зубная боль — где ближайший дантист?» Я как можно незаметнее выпроводил его, и у двери такси получил от него обещание вернуться на ужин, если он будет в состоянии. Затем я вернулся и объяснил гостям, что произошло. Почему-то это звучало не очень убедительно, и никто из нас особо не ожидал его снова увидеть. Но мы увидели. Час спустя он занял освободившееся место за главным столом и как раз успел ответить на тост одной из лучших послеобеденных речей, которые я когда-либо слышал. Возможно, избавление от физической боли в сочетании с атмосферой Кембриджа, с ее смешением традиционалистской формальности и юношеского задора, соответствовали настроению, в котором он начал с шуток о зубной боли и закончил несколькими изящными комплиментами колледжу и университету. Среди прочего, я помню, как он вспоминал, что в студенческие годы мечтал всю жизнь прожить в Кембридже, в качестве какого-нибудь преподавателя (смех), но какого именно — он так и не решил (смех), потому что судьба призвала его стать каким-то бизнесменом- политиком, но даже в этом плане он еще не до конца определился (еще больше смеха)... «Поэтому из-за этой фундаментальной нерешительности я все еще надеюсь, что когда-нибудь отброшу заботы слишком многих предприятий и буду искать спокойствия комнаты с видом на внутренний двор и дуб, который можно использовать против всего мира». (Продолжительный смех, к которому присоединился выступающий.) После того, как он закончил, мы все громко зааплодировали, а затем, расслабившись,Мы пили, спорили и провели вечер в лучших традициях Свитина; когда роман наконец закончился, сам Райниер спросил, остается ли в силе мое приглашение на кофе.

«Конечно же, я только думал, что после визита к стоматологу ты почувствуешь...»

«Мой дорогой мальчик, никогда не пытайся представить, что я чувствую».

Но, говоря это, он улыбнулся, и я понял, что он простил не столько меня, сколько себя за участие в нашем разговоре в поезде. Несколько друзей отправились в мою комнату неподалеку, где мы сидели и продолжали неформальные беседы. Он снова очаровал нас своей речью, но еще больше — непринужденными манерами и готовностью смеяться и слушать; даже после большинства приятных ночей он все еще оставался, болтал, слушал и курил сигарету за сигаретой. Тогда я не знал, что он плохо спит и любит поздно ложиться спать, что ему нравится молодая компания, шутки и ночные споры, что у него нет снобизма и что публичные выступления, по мнению аудитории, либо делают его очень вялым и апатичным, либо очень возбудимым и разговорчивым. Ближе к трём часам утра, когда мы остались единственными выжившими, я предложил ещё кофе, и он с довольным вздохом опустился в кресло и поставил ноги на каминную полку, словно это место принадлежало ему — что, в некотором смысле, так и было, как и любому человеку из Swithin's со времён правления Елизаветы Основательницы. «Я бывал в этих комнатах раньше — часто. В мое время там бывал человек с обезоруживающим именем Пал — «уроженец Азии или Африки, не европейского происхождения», как тактично уточняют университетские правила. Высокопоставленный индус. Математик — гений в своем деле — интересно, чем он сейчас занимается? — наверное, перегоняет соль из морской воды, или лежит перед поездами, или занимается каким-нибудь другим бесцельным занятием. Говорил, что чувствует алгебру эмоционально — однажды сказал мне, что не может прочитать биномиальную теорему, не заплакав — вся эта концепция, по его словам, была потрясающе прекрасна... Как бы мне хотелось попасть в его мир, так или иначе. И есть другие миры тоже — иногда мне хочется попасть в любой из них, помимо моего собственного».

«Что такого плохого в тебе самом?»

Он защитно рассмеялся. «Вот тут-то вы меня и подловили… Возможно, как вы намекнули вчера, это просто переутомление. Но правда в том, что разговор со всеми вами, молодыми людьми, сегодня вечером заставил меня почувствовать себя ужасно старым и завистливым».

«Не завидуете, правда? Это мы вам завидуем — потому что вы добились успеха в жизни. Мы довольно разочарованные люди, когда перестаём смеяться — мы знаем, что работы хватит разве что меньшинству из нас, если не начнётся война, которая даст нам всем работу, которую мы не хотим».

Он на мгновение задумался над чашкой кофе, а затем продолжил: «Да, это правда — и, вероятно, именно поэтому я чувствую, насколько здесь все по-другому, а не насколько все то же самое, — потому что мои кембриджские дни БЫЛИ другими. Война только что закончилась, наша сторона победила, и мы все думали, что победа в великой войне должна что-то значить, либо для того, чтобы сделать нашу жизнь своего рода заслуженным счастливым концом — долгим золотым днем, когда усилия уменьшаются, а награда растет, — либо для того, чтобы дать нам шанс перестроить мир так или иначе. Все зависело от того, устал ли человек или, наоборот, полон энтузиазма после напряжения. Большинство из нас были и тем, и другим — устали от войны и всего, что с ней связано, и стремились двигаться вперед к чему-то новому. Вскоре мы перестали ненавидеть немцев, и так же скоро начали смеяться над мыслью о том, что кому-то настолько небезразлично ужасное прошлое, чтобы задать нам тот знаменитый вопрос на вербовочных плакатах: «Что вы делали во время Великой войны?» Но даже самые циничные из нас не могли предвидеть того времени, когда единственным логичным ответом на этот вопрос станет другой: «КАКАЯ именно Великая война?»

«На улице Петти-Кьюри над рыбным магазином была комната, где некоторые из нас встречались раз в неделю, чтобы хорошенько поболтать — мы называли себя еретиками, но я не помню ничего из того, что говорилось на этих встречах, так же хорошо, как помню запах рыбы, доносившийся из магазина внизу. А Дж. М. Кейнс читал лекции в художественной школе, вежливо намекая, что Германия, возможно, не сможет выплатить столько миллионов репараций, или это были миллиарды? — в те времена достаточно было придумать какое-нибудь число и поставить после него столько нулей, сколько хотелось. И были Холланд Роуз о Наполеоне, Пигу об убывающей отдаче, а Бьюри все еще объяснял упадок и падение Римской империи, и однажды вечером мы с Пэлом — звучит сентиментально, не правда ли, мы с Пэлом? — выстроились в очередь, которая тянулась почти до самого Большого двора Тринити-колледжа, чтобы послушать лекцию какого-то Эддингтона о каком-то новом немецком учёном по имени Эйнштейн, у которого была теория о преломлении света в середине — это вызвало бурные аплодисменты». Конечно же, раздался взрыв смеха — точно такой же, как вы слышали сегодня вечером, только ещё громче — доброе, безобидное студенческое веселье в лучшем его проявлении. А позади нас на стене висел портрет католической Девы Марии, хмуро глядя на эту современную аудиторию, которая насмехалась над наукой не меньше, чем над религией. Еретики, что тут скажешь, — и смеющиеся еретики! Но мой приятель Пэл не смеялся — он был заворожён каким-то экстазом от всего происходящего.