Скованные льдом сердца

Глава I. САМАЯ СТРАШНАЯ ВЕЩЬ В МИРЕ

На мысе Фелертон, в тысяче миль прямо на север от цивилизации, сержант Вильям Мак-Вей дописывал обломком пера последние слова полугодового отчета комиссару северо-западного округа королевской стражи в Регине. Закончил он такими словами:

«Прошу сообщить, что я приложил все усилия к поимке убийцы Скотти Дина. Я еще не отказался от надежды найти его, но думаю, что он ушел с моей территории и, вероятно, находится где-нибудь в пределах форта Черчилла. Мы обыскали местность на триста миль к югу вдоль берега Гудзонова залива до Эскимосского мыса и на север до пролива Вагнера. В течение трех месяцев мы сделали три обхода на запад от залива и прошли в общем 1600 миль, не встретив этого человека и не услыхав ни слова о нем. Я почтительно предлагаю установить тайный надзор патрулей к югу от открытой равнины».

— Так! — сказал громко Мак-Вей, выпрямляя со вздохом облегчения сгорбленные плечи. — Дело сделано!

В углу маленькой, испытанной бурями и метелями хижины, представительницы закона на краю света, констебль Пелетье утомленно поднял больную голову со скамейки.

— Наконец-то, Мак, — сказал он. — Дай ты мне хоть глоток воды и пристрели этого проклятого завывалу! Воет все время не переставая, точно смерть за мной пришла.

— Нервничаешь? — спросил Мак-Вей, потягиваясь сильным молодым телом и с удовольствием поглядывая на бумагу. — А что, если бы тебе пришлось два раза в год писать этакие штуки? — он указал на отчет.

— Ну, он не длиннее писем, что ты пишешь той девушке…

Пелетье спохватился. Наступила минута неловкого молчания. Потом он решительно проговорил, протягивая руку:

— Прости меня, Мак. Это все лихорадка. Я забыл в эту минуту, что ты… что между вами… все кончено…

— Не беда, — сказал Мак-Вей с дрожью в голосе, идя за водой.

— Видишь ли, — прибавил он, возвращаясь с жестяной кружкой, — отчет — это совсем другое. Когда приходится писать самому Великому Моголу, это как-то действует на нервы. Ведь год у нас был скверный, Пелли. Мы гонялись за Дином и упустили этого китолова. И… черт возьми, я совсем забыл упомянуть про волков!

— Напиши в приписке, — посоветовал Пелетье.

— Приписка на такой бумаге! — вскричал Мак-Вей, нерешительно поглядывая на свое писание. — Нечего и пульс щупать, Пелли. Ясно, что у тебя лихорадка. Ведь что выдумал!

Он говорил весело, стараясь вызвать улыбку на бледном лице товарища.

— Нет, пульс мой щупать незачем, — повторил тот. — Это не болезнь, Мак. Не болезнь в обычном смысле слова. Это в мозгу… вся болезнь там. Подумать только — девять месяцев здесь и ни разу ни одного белого лица, кроме твоего! Девять месяцев ни звука женского голоса! Девять месяцев все тот же самый мертвый серый мир кругом, то же северное сияние, шипящее на нас каждую ночь точно змея, те же черные скалы, смотрящие на нас, как они смотрели миллионы столетий… В этом есть, быть может, величие, но больше ничего. Пусть мы герои, но об этом никто не знает, кроме нас самих и шестисот сорока девяти человек в северо-западном королевском округе. Боже, чего бы я ни дал, чтобы увидеть женское лицо!.. хоть на мгновение коснуться руки! Лихорадка сейчас же оставила бы меня, потому что эта лихорадка от одиночества, Билли, — род сумасшествия. Моя голова разламывается от него.

— Полно, полно, — сказал Мак-Вей, взяв за руку товарища. — Бодрись, Пелли. Думай о будущем. Еще несколько месяцев, и нас сменят. И тогда, подумай, какой рай откроется перед нами. Мы будем наслаждаться им гораздо больше, чем другие, так как они никогда не переживали того, что мы. И скоро я привезу тебе письмо от… от той девушки…

Лицо Пелетье просияло.

— О, какое счастье! — вскричал он. — Там должно быть много писем от нее — не меньше десятка. Она давно ждет меня, и она — верная Красная Шапочка до глубины своего дорогого сердечка. Ты ведь отослал мое последнее письмо?

— Да.

Мак-Вей сел опять к маленькому грубо сколоченному столу и приписал к своему отчету:

«Пелетье болен каким-то странным расстройством головы. Иногда я боюсь, что он сойдет с ума, и, если он останется жив, я советую перевести его скорее на юг. Я еду в Черчилл за лекарствами на две недели раньше обычного времени. Я хочу еще прибавить несколько слов к тому, что я сообщал о волках в моем последнем отчете. Мы несколько раз видели их стаями от пятидесяти до ста штук. Последней осенью стая волков напала на стадо странствующих канадских оленей, в пятнадцати милях от залива, и мы насчитали сто шестьдесят убитых животных на пространстве менее трех миль. По моему мнению, волки убивают каждый год не меньше пяти тысяч оленей в этом округе.

Имею честь оставаться, сэр, Вашим покорнейшим слугой,

Вильям Мак-Вей, сержант, заведующий постом».

Он сложил отчет, положил его вместе с другими сокровищами в непромокаемую резиновую сумку, которая укладывалась в дорожный мешок, и вернулся к Пелетье.

— Мне страшно неприятно оставлять тебя одного, Пелли, — сказал он. — Но я быстро съезжу — четыреста пятьдесят миль по льду я прокачу в десять дней. Потом десять дней назад, ну, самое большее — две недели, и ты получишь и лекарства и письма. Ура!

— Ура! — ответил Пелетье.

Мак-Вей отвернулся к стене. Что-то подкатило ему к горлу и мешало глотать, когда он пожимал руку Пелетье.

— Смотри-ка, Билли, неужели это солнце? — вскричал вдруг Пелетье.

Мак-Вей заглянул в единственное окошечко хижины. Больной сполз со своей скамьи. Оба они минуту стояли перед окошком, глядя на юго-восток, где на свинцовом небе появился тонкий золотисто-красный ободок.

— Это солнце, — сказал Мак-Вей таким голосом, каким произносят молитвы.

— Первый раз за четыре месяца, — вздохнул Пелетье.

Точно умирающие от голода впились они оба в окно. Золотой свет сиял несколько минут, потом погас. Пелетье вернулся на свою скамью.

Полчаса спустя, четыре собаки, санки и человек быстро мчались среди мертвого и безмолвного сумрака арктического дня. Сержант Мак-Вей направлялся к форту Черчиллу, за четыреста с лишним миль.

Нет более пустынного пути в мире, чем путь от одинокой, обвеянной вьюгами хижины на мысе Фелертон до форта Черчилла. У этой хижины есть только одна соперница на всем Севере — другая хижина на острове Гершеля у губы Фирт, где двадцать один деревянный крест отмечает могилы двадцати одного белого человека. Но на остров Гершеля заходят китоловы. Между тем у мыса Фелертон они не бывают никогда, разве случайно или с какими-нибудь противозаконными Целями. Именно на Фелертоне люди умирают от самой страшной вещи в мире — от одиночества. В этой хижине люди сходили с ума.

Мрачные мысли угнетали Мак-Вея, когда он направлял свою Упряжку по льду на юг. Он боялся за Пелетье. Если бы Пелетье удалось хоть изредка видеть солнце!

На второй день он остановился около запаса рыбы, который они сделали ранней осенью для корма собак. До второго запаса он доехал на пятый день, а шестую ночь провел в эскимосской юрте на Эскимосском мысу. К вечеру девятого дня он прибыл в форт Черчилл, проезжая в среднем по пятидесяти миль в день.

Когда люди являлись с Фелертона, они больше походили на мертвецов, чем на живых людей, если они отваживались на это путешествие зимой. Лицо Мак-Вея совершенно облупилось от ветра. Глаза покраснели. Судороги сводили его, как бегуна после пробега. Он проспал, не шелохнувшись, двадцать четыре часа в теплой постели. Когда он проснулся, то с яростью накинулся на старшего офицера, давшего ему проспать столько времени. Он съел три обеда и с быстротой молнии закончил все свои дела.

Сердце его преисполнилось радостью, когда он снова достал из мешка девять писем для Пелетье, надписанных одним и тем же тонким девическим почерком. Для него самого не было ни одного — то есть ни одного в таком роде, как получил Пелетье. И болезненное чувство одиночества сжало ему грудь.

Он тихонько засмеялся, решив нарушить закон. Он распечатал одно из писем к Пелетье, последнее, и спокойно прочитал его. Оно было полно нежной прелести девической любви, и красные глаза Мака наполнились слезами. Потом он сел к столу и написал ответ. Он рассказал девушке о Пелетье и сознался, ей, что распечатал ее последнее письмо.

В его письме было важно одно — он писал, какой бы был великолепный сюрприз для больного (только вместо больного он написал одинокого), если бы будущей весной она приехала в Черчилл и вышла за него замуж. Он запечатал письмо, передал начальнику пакет, уложил лекарства и припасы и приготовился к обратной дороге.

В это самое время в Черчилл явился метис, охотившийся за белыми лисицами около Эскимосского мыса и исполнявший, иногда некоторые поручения для поста. Он принес известие, что в десяти милях к югу от реки Магузы видел белого человека и белую женщину. Эта новость взбудоражила Мак-Вея.

— Я остановлюсь у эскимосов, — сказал он начальнику. — Надо расследовать это. Я никогда не слышал о белой женщине севернее шестидесятого градуса в этой стране. Это, наверное, Скотти Дин.

— Не слишком похоже, — возразил начальник. — Скотти высокий, прямой, сильный человек. А Куляг говорит, что тот человек не выше его ростом и ходит сгорбившись. Но, во всяком случае, если там есть белые, это интересно разузнать.

На следующее утро Мак-Вей выехал на Север. Вечером на третий день он был в эскимосской деревне, состоящей из полдюжины юрт. Вождь ее, Бай-Бай, ничего не мог сообщить. Мак-Вей дал ему фунт ветчины, и в благодарность за великолепный подарок Бай-Бай сказал, что не видел белых людей.

Мак-Вей дал ему еще фунт, и Бай-Бай прибавил, что и не слышал ни о каких белых людях. Он смотрел на Мак-Вея безжизненным взглядом моржа, пока Мак-Вей объяснял ему, что на следующее утро пойдет в глубь страны на поиски белых людей, о которых он слышал. В эту ночь среди снежной метели Бай-Бай исчез со стоянки.

Мак-Вей оставил собак в эскимосской юрте, а сам на рассвете арктического утра, которое немногим лучше ночи, отправился на лыжах к северо-западу. Он собирался идти в этом направлении, пока не пересечет пустынную равнину, а потом описать широкую дугу, которая приведет его на следующую ночь опять к эскимосскому лагерю.

Его сразу закрутила метель. Он потерял следы лыж Бай-Бая за сто шагов от юрт. Весь этот день он искал в защищенных местах какие-нибудь признаки стоянки или следы саней. К середине дня ветер стих, небо прояснилось и в наступившем затишье мороз так усилился, что деревья трещали с грохотом ружейных выстрелов.

Он остановился разложить костер из хвороста и поужинал, когда над головой у него начали загораться звезды. Настала светлая ясная ночь. К югу далеко от него простиралась полоса лесов. К северу на триста миль леса не росло. На этой полосе не было никакой жизни, а, следовательно, не могло быть и никаких звуков. На западе длинным пальцем в десять миль шириной протянулась голая равнина, и ее должен был пересечь Мак-Вей, чтобы достичь лесистой местности по ту ее сторону.

Именно на этой равнине он больше всего надеялся найти следы. Окончив ужин, он закурил трубку и сел с ней спиной к костру, всматриваясь в пустую равнину. Неизвестно почему, он испытывал странное и неприятное волнение; ему хотелось, чтобы хоть одна из его усталых собак была здесь с ним.

Он привык к одиночеству. Он смеялся над такими вещами, которые сводили с ума других людей. Но на этот раз с ним происходило что-то, чего он никогда раньше не знал, что-то пробирало его до самой глубины души, и пульс его бился быстрее. Он думал о Пелетье, лежащем в лихорадке, о Скотти Дине и о самом себе. В сущности, большая ли разница между ними тремя?

В отблеске огня перед ним медленно возникали картины. Он видел Скотти, человека, за которым охотятся люди, человека, ведущего напряженную борьбу, чтобы спасти себя от виселицы. Потом он видел Пелетье, умирающего от болезни, вызванной одиночеством. А за ними двумя из мрака выступило на мгновение, точно бледная камея, еще одно лицо — лицо девушки. Но оно сейчас же исчезло. Втайне от самого себя он надеялся, что она все-таки напишет ему. Но она забыла его.

Он вскочил на ноги с тихим смехом, радостным и грустным в то же время. Он вспомнил о верном сердце, ожидающем Пелетье. Привязав лыжи, он побежал по равнине. Он бежал быстро, внимательно глядя вперед. Ночь становилась светлее, звезды горели ярче. Скрип его лыж был единственным звуком, нарушавшим тишину, кроме тонкого, однообразного свиста северного сияния в небе, который напоминал ему визжащий звук стальных полозьев по твердому снегу.

За отсутствием звуков ночь над ним начала наполняться призрачной жизнью. Его тень кивала и гримасничала перед ним, и кривой куст, Казалось, шевелился. Глаза его быстро и вопросительно обежали все вокруг. Он убеждал себя, что все равно не увидит никого, но какой-то непонятный инстинкт пробуждал в нем подозрительность.

Через определенные промежутки времени он останавливался, прислушивался и принюхивался, не потянет ли в воздухе запахом Дыма. Он начинал все больше и больше походить на хищное животное.

Последние кустики остались позади. Впереди ни одна тень не мелькала на открытом просторе. Таинственные шорохи доносились с Севера с легкими вздохами ветра.

Вдруг он остановился и сжал рукой свою винтовку. Что-то, не похожее на ветер, родилось в ночи. Он сдвинул шапку с ушей и прислушался. И он услышал это вновь — далекий, тонкий свист полозьев.

Сани приближались со стороны открытой равнины, надо было приготовиться действовать. Он снял толстые меховые рукавицы и заменил их мягкими перчатками, осмотрел револьвер, чтобы убедиться, что цилиндр не замерз. Потом он стал на месте, молча выжидая.

Глава II. БИЛЛИ ВСТРЕЧАЕТ ЖЕНЩИНУ

Из мрака медленно выплывали сани. Наконец, в тусклом сумраке они приняли определенные очертания, и Мак-Вей убедился, что они проедут очень близко от него. Постепенно он различил человеческую фигуру, трех собак и одного вожака. Было что-то смущающее в спокойной невозмутимости этого призрака жизни, рождающегося среди ночи.

Он не слышал больше скрипа полозьев, хотя сани были в пятидесяти шагах от него. Фигура впереди двигалась медленно, с опущенной головой, а собаки, запряженные в санки, бежали призрачной линией. Человек и собаки не замечали Мак-Вея и молча смотрели вперед в безбрежный мрак. Пока они не очутились прямо перед ним, он не пошевелился.

В этот момент он быстро выступил, издав громкое восклицание. При звуке его голоса послышался тихий вскрик, собаки остановились, и фигура бросилась назад к саням. Мак-Вей поднял револьвер. Полдюжины шагов — и он был около саней. Белое лицо смотрело на него в мерцающем свете звезд. Мак-Вей в величайшем изумлении встретил взгляд больших черных испуганных глаз на бледном лице, несомненно принадлежащем женщине.

Мгновение он не в состоянии был ни пошевелиться, ни заговорить. Женщина подняла руки, сдвинула назад меховую шапку, и он увидел блестевшие в свете звезд волосы. Это была белая женщина. Вдруг в ее лице мелькнуло что-то, от чего мороз пробежал у него по спине. Он опустил глаза на то, на что она оперлась рукой. Это был длинный, грубо сколоченный ящик. Он отступил на шаг.

— Боже! — вскричал он. — Неужели вы одна?

Она опустила голову и с рыданием в голосе произнесла:

— Да… одна.

Он быстро приблизился к ней.

— Я — сержант Мак-Вей из королевской стражи, — произнес он приветливо. — Скажите мне, куда вы идете и как могло случиться, что вы здесь одна — в этой холодной пустыне?

Меховой капюшон упал ей на плечи, и она повернулась лицом прямо к Мак-Вею. Звезды отражались в ее глазах. Это были удивительные глаза, и теперь они были полны страдания. Лицо тоже казалось удивительным Мак-Вею, который уже около года не видел лица белой женщины. Она была молода — так молода, что в бледном мерцании звезд казалась почти девочкой. В ее глазах и губах, в очертании ее подбородка было что-то до такой степени напоминающее другое лицо, о котором он мечтал, что он подошел, взял ее трепещущие руки и спросил опять:

— Куда вы идете?.. И как случилось, что вы здесь одна?

— Я шла… туда, — сказала она, указывая движением головы на полосу леса. — Я шла… с ним… с моим мужем…

Голос ее оборвался и, вырвав у него внезапно руки, она подошла к саням и стала лицом к нему. На минуту в глазах ее блеснуло недоверие, точно она боялась его и готова была бороться с ним до смерти. Собаки прижались к ее ногам, и Мак-Вей увидел в свете звезд сверкание их оскаленных клыков.

— Он умер три дня тому назад, — закончила она, собравшись с силами, — и я везу его назад к своим родным в Литл-Сил.

— Но до него двести миль, — сказал Мак-Вей, взглянув на нее, как на сумасшедшую. — Вы умрете.

— Я путешествую уже два дня, — ответила женщина. — Я дойду.

— Два дня по этой снежной равнине?

Мак-Вей взглянул на ящик, жуткий и мрачный в призрачном освещении, падавшем на него. Потом он перевел взгляд на женщину. Она опустила голову на грудь, и ее блестящие волосы рассыпались по плечам. Он увидел, что она плачет.

В эту минуту какая-то волна тепла прошла по всему его существу, он молчал, охваченный величием того, чем дышала эта снежная равнина. Для него женщина была всем, что есть самого великого и прекрасного. Среди тоски и одиночества своей жизни он грезил о женщине, как о неземном существе, и вот перед ним явилось живое воплощение его мечты о женской любви и человеческом благородстве.

Маленькая хрупкая женщина шла навстречу смерти ради человека, которого она любила и который умер. С одной стороны, он знал, что она сумасшедшая. Но ее безумие было безумием любви, которая сильнее смерти, безумием веры, не считавшейся ни с бурей, ни с морозом, ни с голодом. И его наполнило желание подойти к ней, когда она стояла перед ним, склонившись на ящик, обхватить ее обеими руками и сказать ей, что он создал себе мечту о такой любви и жил ею в своем одиночестве. Она смотрела на него, как ребенок.

— Подите сюда, маленькая девочка, — сказал он. — Мы пойдем вместе. Я доставлю вас в целости в ваш Литл-Сил. Вы не можете идти одна. Вы никогда не доберетесь живой до ваших родных. Боже, если б я был на его месте…

Он остановился, встретив испуганный взгляд ее глаз, обращенных к нему:

— Что же?

— Ничего… тяжело человеку умирать и терять такую женщину, как вы, — сказал Мак-Вей. — Подождите, я посажу вас на ящик.

— Собаки не могут везти эту тяжесть, — ответила она. — Я помогала им…

— Если они не могут, я могу, — тихонько засмеялся он и быстрым движением поднял ее и посадил на ящик. Потом он снял с себя мешок, положил его позади нее и передал ей свое ружье. Женщина взглянула прямо на него, повернув к нему бледное смущенное лицо, и положила оружие себе на колени.

— Вы можете убить меня, если я не сделаю того, что должен, — сказал Мак-Вей. Он пытался скрыть счастье, которое испытывал от присутствия женщины, но оно трепетало в его голосе.

Вдруг он остановился, прислушиваясь.

— Что это было?

— Я ничего не слышала, — сказала женщина. Лицо ее смертельно побледнело. Глаза стали совсем черными.

Мак-Вей повернулся к собакам. Он взял конец ремня, держась за который женщина помогала собакам тащить тяжесть, и пустился в путь по равнине. Присутствие мертвеца всегда действовало на него подавляюще, но на этот раз было иначе. Вся дневная усталость прошла и, несмотря на тот предмет, который он помогал тащить, его наполняло какое-то странное чувство гордости — с ним была женщина.

Время от времени он оборачивался и смотрел на нее. Он ощущал ее присутствие, и голос ее, когда она говорила с собаками, звучал для него, как музыка. Ему хотелось издать громкий крик, каким они с Пелетье возбуждали свое мужество, но он подавил это желание и только свистнул. Он удивлялся, как могла женщина с собаками тащить сани. Они глубоко погружались в снег, и это еще увеличивало тяжесть. По временам он останавливался отдохнуть; наконец женщина соскочила с саней и подошла к нему.

— Я пойду, — сказала она. — Тяжесть слишком велика.

— Снег мягкий, — пояснил Мак-Вей. — Идемте.

Он протянул ей руку и с тем же странным взглядом женщина подала ему свою. Она боязливо оглянулась назад на ящик, и Мак-Вей понял ее. Он немного крепче сжал ее пальцы и притянул ее ближе к себе. Рука об руку продолжали они свой путь по снежной равнине. Мак-Вей ничего не говорил, но кровь его огнем переливалась в жилах. Маленькая рука, которую он держал, трепетала и вздрагивала. Раз или два она пробовала ускользнуть, но он крепче сжимал ее. Наконец она покорно осталась в его руке, теплая и трепещущая. Поглядывая вбок, он видел профиль женщины.

Длинная блестящая прядь выбилась из-под меховой шапки, легкий ветер поднял ее и бросил на его рукав. Тихонько, как вор, он поднял ее к губам, пока женщина смотрела прямо вперед, туда, где постепенно вырисовывалась полоса леса. Щеки его горели отчасти от стыда, отчасти от бурной радости. Потом он выпрямился и стряхнул с рукава прядь волос.

Три четверти часа спустя они добрались до опушки леса. Он все еще держал ее руку. Под лучами звезд, озарявших их, он продолжал сжимать ее, но вдруг он быстро и испуганно поднял голову.

— Что это было?

— Ничего, — сказала женщина. — Я не слышала ничего. Может быть, это ветер шелестит ветвями?

Она отвернулась от него. Собаки, повизгивая, подошли к ящику. С равнины доносились стоны ветра.

— Поднимается метель, — сказал Билли. — Должно быть, я слышал ветер.

Глава III. «В ЧЕСТЬ ЖИВОГО»

Несколько мгновений Билли стоял, стараясь определить тот звук, который не походил на завывание ветра среди равнины.

Он был уверен, что слышал его… слышал что-то совсем близко, точно у своих ног, и это был звук, который он никак не мог объяснить себе. Он посмотрел на женщину. Она не сводила с него глаз.

— Теперь и я слышу, — сказала она. — Это ветер. Он испугал меня. Он издает иногда такие звуки, когда носится по равнине. Несколько времени назад… я подумала… мне показалось… точно я слышу… плач ребенка…

Билли видел, как она прижала руки к горлу, и в глазах ее выражались страх и мука, никогда не покидавшие ее. Он понял. Она была готова продолжать путь под страшные песни ветра. Он улыбнулся ей и заговорил с ней голосом, каким он говорил бы с маленьким ребенком.

— Вы устали, маленькая девочка?

— Да… да… я устала…

— И прозябли и проголодались?

— Да.

— Ну, так мы остановимся в лесу.

Они пошли дальше, пока не дошли до еловой чащи, в которой можно было укрыться от снега и ветра. На земле лежал ковер хвои. В темноте Мак-Вей начал весело насвистывать. Он развязал мешок и постелил одно из одеял на ящик, а другое накинул на плечи женщины.

— Сядьте тут, пока я разведу огонь.

Он сгреб кучку хвои на драгоценный кусок березовой коры и зажег огонь. Потом при мерцающем свете он нашел еще топливо и подбросил в костер, пока пламя не поднялось до его головы. Лица женщины не было видно, но казалось, что она засыпает, пригревшись у огня. Полчаса Мак-Вей собирал топливо, пока не набрал большую кучу.

Потом он выгреб толстый слой угля, и скоро запах кофе и поджаренной ветчины пробудил его спутницу. Она подняла голову и скинула одеяло, покрывавшее ее плечи. Там, где она сидела, было тепло, она сдвинула шапку с головы, и он дружески улыбнулся ей из-за костра. Ее темные с бронзовым отливом волосы упали на плечи и загорелись отсветами огня. Несколько мгновений она сидела, не замечая этого, Устремив глаза на Мак-Вея. Потом она забрала волосы в руки, Разделила на пряди и заплела в тугую косу.

— Ужин готов, — сказал он. — Вы там будете есть?

Она кивнула и первый раз улыбнулась ему. Он принес ветчину, хлеб, Кофе и другую еду из своего мешка и положил их на свернутое одеяло между ними. Он сел против нее, скрестив ноги. Первый раз он заметил, что у нее не черные, как ему показалось раньше, а голубые глаза и на щеках играет румянец. Румянец сгустился, когда он посмотрел на нее, и она опять улыбнулась ему.

Улыбка, внезапно вспыхивавшая в ее глазах, наполняла радостью его сердце, и он не чувствовал вкуса того, что ел. Он рассказал ей о своей службе на мысе Фелертон и о Пелетье, умирающем от одиночества.

— Давно уже я не видел такой женщины, как вы, — признался он. — Для меня это точно подарок небес. Вы не знаете, как я одинок! — Голос его дрожал. — Хотелось бы мне, чтобы Пелетье увидел вас, хотя бы на минуту, — прибавил он. — Он бы снова ожил.

Что-то в мягком блеске ее глаз побуждало его говорить дальше.

— Может быть, вы не представляете себе, что значит не видеть белой женщины все… все это время, — сказал он. — Не думайте, что я сошел с ума или что я скажу или сделаю что-нибудь нехорошее! Я буду стараться сдерживаться, но мне бы хотелось кричать, так я счастлив. Если бы Пелетье мог увидеть вас…