Погружение в Лимб

— Нет, Элен, — мягко, почти ласково поправил её доктор, чуть склонив голову набок, словно любопытная птица. — Мы говорим здесь исключительно про ваш чистый, независимый от биологического носителя, бессмертный разум. Нервная система — это лишь капризный, уязвимый инструмент. Мы же работаем с музыкантом.

— Но ведь мой мозг посылает чёткие электрические и химические сигналы, это же чистая, доказанная и понятная физиология! Я это знаю! — возразила девушка, невольно повышая голос, чувствуя, как внутри закипает протест против этого отрицания материального мира.

— Ваш ум, ваша сущность, гораздо шире, сложнее и многограннее, чем простая, хоть и невероятно сложная, биологическая нейронная сеть физического тела, — терпеливо, с интонацией профессора, объясняющего азы нерадивому студенту, произнёс он. — Нервы это всего лишь провода. Они лишь передают электрические болевые импульсы от рецепторов. А вот ваш разум, и только он, эти импульсы полностью и глубоко интерпретирует, окрашивает эмоциями, превращает в страдание или в опыт. Боль — это не сигнал, Элен. Боль — это интерпретация сигнала.

— Разве мозг не является главным и единственным органом нашего сложного и осознанного мышления? — не унималась встревоженная Элен, хмуря брови.

— Мозг является лишь биологическим, органическим терминалом, точкой доступа, приёмником и передатчиком сигнала, — ответил нейрофизиолог, подавшись вперёд. — А сам разум представляет собой бесконечную, непостижимую, запутанную сеть, существующую в полях и взаимодействиях, которые ваша наука только начинает нащупывать. Ваше тело это аватар. А мы сейчас лечим игрока.

Доктор внимательно и пронзительно, не мигая, посмотрел прямо в её испуганные, расширенные, сейчас почти чёрные от ужаса и непонимания глаза. В его взгляде читалось бесконечное, вселенское терпение человека, видевшего подобное. Этот страх, это отрицание, это отчаяние, сотни и сотни раз, и для которого это был лишь очередной, хоть и важный, этап. Он понимал, что принятие этой шокирующей, выворачивающей сознание истины является ключевым, критическим моментом на всём тернистом пути к исцелению.

— Расскажите мне, Элен, — попросил он мягко, откидываясь на спинку кресла и складывая пальцы домиком. — Расскажите максимально подробно. Что именно, какие образы, какие ощущения вы помните о своей прошлой, реальной и, вероятно, весьма болезненной жизни?

Элен медленно опустила голову, её плечи поникли. Она крепко, до побелевших костяшек, сжала пальцами край бежевого дивана, словно ища в нём физическую опору. Она снова попыталась заглянуть за ту самую сияющую, непроницаемую белую стену, так надёжно, так герметично защищавщую её разум от непереносимой боли. Стена стояла, но кое-где в ней, кажется, появились крошечные, волосяные трещины.

— Я помню только своё имя, — призналась она тихо, надтреснутым голосом. — И... один странный, очень яркий, невероятно тёплый, пропитанный солнцем детский сон. Больше ничего. Только пустота.

— Опишите мне этот сон, — доктор наклонился вперёд, его голос стал ниже, интимнее, почти гипнотическим. — Опишите его максимально подробно и предельно честно, дорогая Элен. Не упускайте ни одной, даже самой незначительной детали. Какие там были запахи? Какие текстуры под пальцами? Какой свет? Это очень важно.

Девушка глубоко вздохнула, собирая разрозненные, хрупкие, как крылья мёртвой бабочки, обрывки воспоминаний в единое, связное повествование. Она закрыла глаза, позволяя образам того далёкого, невозможного дня всплыть на поверхность её очищенного от повседневной тревоги сознания.

— Там была... огромная, бескрайняя, сочная, изумрудно-зелёная поляна, — начала она медленно, словно читая по книге. — И высокие, величественные, древние горы, укрытые сизой, розоватой дымкой тумана где-то вдалеке, у самого горизонта. Я чувствовала сильный, пьянящий, густой аромат луговых цветов, мокрой от росы травы и сладкого, густого, тягучего, липкого дикого мёда, — продолжила свой рассказ Элен, и на её лице проступила слабая, отстранённая улыбка.

— У вас были тактильные ощущения? — сосредоточенно, не перебивая, уточнил доктор.

— Да... Я сорвала несколько белых, ослепительно ярких ромашек, их стебли были прохладными и шершавыми, и крепко прижала их к своему лёгкому, ситцевому, в мелкий голубой цветочек сарафану, — добавила она. — А потом я побежала. Я бежала босиком по мягкой, пружинящей, прохладной зелёной траве, и чувствовала каждой клеточкой тела полную, абсолютную, какую-то космическую свободу. Потом... я резко развернулась, сама не знаю зачем, и увидела там, на краю поляны, свою родную, молодую, невероятно красивую и счастливую мать, — её голос дрогнул, дав петуха. — Мама... она широко раскрыла свои руки, приглашая меня в объятия, и беззвучно, но очень отчётливо, одними губами, позвала меня к себе. Она сказала «дочка», — закончила Элен свой эмоциональный, выстраданный рассказ, и одинокая слеза скатилась по её щеке.

Доктор Гладев медленно и задумчиво кивнул, оценивая её краткий, но очень честный, пронзительный, наполненный живыми деталями рассказ. Он видел, как сильно эти воспоминания, даже будучи, возможно, сконструированными, затрагивают самые глубокие, нетронутые струны её израненной души.

— Это очень хорошее, многообещающее начало, Элен, — произнёс он с теплотой. — Это надёжный фундамент для восстановления вашей сильно повреждённой и раздробленной личности. Ваше психоэмоциональное состояние постоянно, ежесекундно контролируется и сопоставляется с нашей базовой, эталонной моделью. Старайтесь находиться в уравновешенном, спокойном состоянии психики. Я не рекомендовал бы вам, но если что-то экстраординарное вдруг встревожит вас, если стены начнут рушиться, — просто вербально, чётко и громко пригласите меня. Я услышу.

Он аккуратно, словно фокусник, достал из тёмных, бездонных недр саквояжа маленький, старинного вида стеклянный шприц, уже наполненный неизвестной, опалесцирующей, переливающейся жидкостью. Внутри прозрачного, гранёного стекла медленно, словно живая, зачарованная, перетекала удивительная радужная, слабо, но загадочно, маняще светящаяся субстанция, похожая на сгусток северного сияния.

— Это специальная инъекция, — объяснил нейрофизиолог, поднося шприц к свету. — Она предназначена для мягкой и безболезненной стимуляции вашей глубинной, скрытой от вас самой, вытесненной памяти. Не бойтесь. Она обязательно поможет вам увидеть то, что вы так старательно и долго прятали от самой себя за этой белой стеной. Пришло время посмотреть правде в глаза.

Элен, поколебавшись лишь долю секунды, не стала сопротивляться. Что ей было терять? Она просто закрыла свои сильно уставшие и невероятно тяжёлые веки и покорно откинулась на подушки дивана. Она доверилась этому странному, пугающему, но, кажется, единственному союзнику в этом мире, понимая, что другого пути назад, в реальность, просто не существует.

Холодная, острая игла очень мягко, почти незаметно, как поцелуй призрака, коснулась нежной, бледной кожи на её левом предплечье, чуть выше запястья. Она даже не вздрогнула. Радужная жидкость, подчиняясь движению поршня, мгновенно и безболезненно влилась в вены, растекаясь по всему телу и даря ему странное, приятное, волнами расходящееся, обволакивающее тепло. Сознание девушки начало быстро и плавно уплывать в блаженную темноту, теряя связь с этой гостиной, уступая место новым, грядущим видениям.

Радужная жидкость, достигнув мозга, вызвала там целый каскад микроскопических молний. Сознание девушки начало быстро и плавно уплывать в глубокую, всепоглощающую темноту. Элен крепко, без сновидений на первой фазе, заснула прямо на мягком диване в гостиной. Её дыхание стало ровным, глубоким, размеренным и совершенно беззвучным в наступившей вдруг тишине.

Виртуальное, сконструированное пространство вокруг её спящего тела начало медленно и неумолимо, молекула за молекулой, меняться, реагируя на бурю в её подсознании. Бежевые, уютные стены гостиной начали терять свою плотность и цвет, растворяясь в густом, вязком, молочно-белом цифровом тумане. На смену искусственному, стерильному уюту пришла настоящая, осязаемая, пробирающая до костей прохлада летней ночи, наполненная стрекотом цикад и запахом влажной земли.

Девушка снова оказалась на той самой огромной, бескрайней зелёной поляне из своего драгоценного, единственного воспоминания. Высокие, синие горы всё так же величественно и безмолвно возвышались на самом горизонте её сна. Воздух, который она вдохнула полной грудью, был густым, тёплым, пьянящим от смешанного аромата тысяч полевых цветов, дикого мёда и нагретой за день земли. Она снова, как и в прошлый раз, была маленькой, беззаботной девочкой в лёгком, развевающемся на ветру цветастом сарафане.

Босые, розовые ступни приятно, щекотно касались мягкой и росистой, прохладной утренней травы. В маленьких, пухлых руках она крепко, до хруста стеблей, сжимала букет свежесорванных белых полевых ромашек. Яркое, но ласковое полуденное солнце приятно грело её спину и открытые плечи, заливало всё вокруг золотом.

Элен медленно, с сильно бьющимся от странного, сладкого предчувствия сердцем, развернулась. Там, на самом краю бескрайней поляны, где высокая трава переходила в утоптанную тропинку, уходящую к невидимому дому, стояла её мать. Женщина была молодой, ослепительно красивой, именно такой, какой она её запомнила, и невероятно счастливой в этот застывший, вечный миг. Её густые, тяжёлые каштановые волосы, выбившись из-под косынки, красиво развевались на лёгком, тёплом ветру.

Мать широко, открыто, лучезарно улыбалась, и её глаза сияли такой бездонной, безусловной и чистой любовью, что у Элен перехватило дыхание. Она медленно, словно приветствуя вернувшуюся из долгого путешествия, раскинула свои руки, приглашая дочь в крепкие, спасительные объятия. Её губы, нежно-розовые на загорелом лице, беззвучно, но очень, очень отчётливо, словно эхом в голове, произнесли одно-единственное, самое важное в мире слово. Это слово было «дочка», и оно прозвучало не в ушах, а прямо в самом сердце, вызвав резонанс.

В этот самый, сакральный момент плотина памяти, та самая непроницаемая белая стена, окончательно и бесповоротно, с оглушительным, беззвучным грохотом рухнула. Белая стена в её сознании рассыпалась на миллионы, миллиарды сверкающих, острых, как бритва, осколков, вихрем пронесшихся сквозь неё, вскрывая старые, запревшие раны.

Настоящая, ничем не прикрытая, чудовищная, всепоглощающая боль утраты, всё то, что было заперто, хлынуло в её разум мощным, горячим, обжигающим, неконтролируемым потоком, сметая все заслоны. Она вспомнила больницу, этот едкий, тошнотворный запах хлорки и лекарств, этот липкий страх в коридорах. Она вспомнила ледяную, безвольную, восковую руку мужа, которую держала в своей, и звук ровной, бесконечной, смертельной линии на кардиомониторе.

Этот пронзительный, непрекращающийся писк, вестник конца. Она вспомнила увольнение. Злое, перекошенное лицо начальника, крики, обвинения, и возвращение в пустую, тёмную, гулкую, осиротевшую квартиру, где ещё витал его запах. Она вспомнила холодный, пронизывающий, хлёсткий ветер на грязной крыше многоэтажки и тот единственный, последний, невесомый, плавный шаг в манящую, чёрную бездну. Шаг, который был не прыжком, а просто прекращением борьбы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.