И все «вчера»

На его похоронах мне стало дурно. Накатила волна тошноты, и я потеряла сознание. Дамы решили, что я лишилась чувств от горя. Но я не испытывала ни горя, ни сожаления. Я была в тягости.

Сбылся мой главный страх. Когда отец отдал меня в жены, я знала, что это возможно, но до последнего надеялась, что ребенка не будет. Но все вышло так, как предрекла женщина в черном.

Мальчик ли это?

По ночам, когда я оставалась одна, я задирала ночную рубашку и подносила свечу к животу. Я смотрела, как он плавает во мне. Смотрела, сперва не веря, а после уверовав и дивясь. Однажды я увидела очертания ручки или ножки, выступающей изнутри. Затем ребенок вновь нырнул вглубь, словно рыбка. Растущий плод шевелился и крутился, и я ощущала это так ясно, так полно, что мне начало казаться: дитя было во мне всегда и всегда будет.

Я тянула с признанием до последнего, чтобы полностью удостовериться. Мормэр был более чем доволен.

– На тебе лежит почетная обязанность, – сказал он, водя грубыми руками по моему округлившемуся животу. – И это будет мальчик.

Для такого человека иной исход немыслим. Он знал силу своего семени.

Все старались обеспечить именно такой исход. Распорядитель трапезы кормил меня дичью, которая способствует рождению сыновей. Церковники привязывали к моим бедрам кусочки пергамента с могущественными словами, призывающими небесные силы коснуться моего тела, благословить мою утробу. Бабушка часто говорила, что, если беременная женщина ступает сперва правой ногой, родится мальчик. Я следила за тем, чтобы всегда ступать правой ногой. Кроме того, живот, в котором зреет мальчик, больше выпирает с правой стороны. Я не была уверена, что справа он выпирает больше, чем слева, но мои дамы заверяли, что так и есть. Они перечисляли имена мальчиков и девочек и смотрели, не зардеюсь ли я.

Мои мысли должны были быть строги и чисты. Я простила своего мужа, убедила себя, что люблю его. Я прогнала прочь все нездоровые фантазии. Роды всегда несут риск погибели души. Дьявол стремился заполучить этого ребенка – как и любого другого испокон веков. Матери – и источник вечного проклятия, и надежда на спасение.

В страхе я велела, чтобы меня обвязали молитвенными свитками, по одному на каждый год детства. Оно закончилось рано, в одиннадцать лет, в день, когда я повстречала окутанную мраком женщину, которая сказала мне, что у меня будет сын. И что он умрет по моей вине.

Врач и священник ни за что бы не поверили подобному пророчеству. Более того, обвинили бы меня в сношениях с неким неведомым злом. Я помалкивала, так что меня просто сочли чрезмерно набожной дурочкой. Одиннадцать молитвенных свитков могли бы оскорбить небеса. Священник настаивал на одном, я потребовала хотя бы два. Благочестивый старец посоветовался с моим мужем, и они согласились.

Раз уж я носила дитя, им приходилось потакать моим суевериям и страхам. Молитвенные свитки намотали туго, и каждый запер жуткое видение еще глубже в чертогах памяти. Прежде всего я запретила разжигать огонь. Ни малейшего огарка не должно было гореть у моего ложа. Мои глаза не должны были видеть пламени. Мои дамы молились со мной в темноте.

Это казалось им странным, но объяснить причину я не могла. Меня сочли бы проклятой. Я никому не говорила, что увидела в лесу в последний день детства, в последний день перед тем, как у меня пошла кровь. Круг, который начертила женщина в плаще. Огонь, дитя.

Я молилась. Если мне повезет, роды будут легкими.

Мне не повезло. Схватки пронзали мое тело, словно молнии. Я пылала на своем ложе. Я обливалась потом. Даже в темноте я видела пламя. Это не было ужасным видением: слуги принесли факелы, чтобы осветить комнату. Я закричала, чтобы их унесли. Повитухи прижали меня к кровати и срезали молитвенные свитки ножом. Я все еще видела пламя. Я видела горящее дитя.

Женщины остужали меня примочками. Легче не становилось. Ребенок рвался наружу и не помышлял о том, выживу ли я. А если я умру? Мормэр не станет по мне тосковать. У него будет сын. Я могу отдать за него жизнь, но я подарю ему живого, дышащего сына.

Наконец крики ребенка разорвали пелену жара.

– Это?.. – прошептала я.

– Да.

Мальчик. Повитуха протянула его мне, положила на мою обнаженную грудь. Наши сердца бились в такт, моя кровь звала его, его кожа была дивно теплой.

– Его нужно покормить, – сказала повитуха. – Позвольте, госпожа.

– Нет, – отрезала я.

– Кормилица…

Повитуха протянула руки, чтобы забрать его у меня и отдать чужой женщине с грудями, полными молока. Кто знает, какой гадостью она может его накормить. Он принадлежит мне. Я сама буду кормить сына.

День за днем, часы напролет мы были единым целым, мать и дитя. Он пил мое молоко и забывался глубоким сном, причмокивая – ему снилась моя грудь. Я смотрела, как бьется пульс в незатвердевшей макушке, и мне казалось, будто у него в голове есть маленькое сердце. Лихорадочный пульс в родничке. Ритм, который говорит об отчаянном желании жить.

Каждый раз, когда он плакал, у меня сочилось молоко и проступало сквозь сорочку. Пока он сосал грудь, мне казалось, будто он снова в утробе и холод мира не может коснуться его. Очнувшись от младенческих грез, он требовал молока. Пока он пил, его глаза напоминали два темных омута; они ничего не искали, ничего не признавали. Лишь вбирали жизнь. Когда я отнимала его от груди, он снова засыпал безмятежным младенческим сном.

Мормэр восхищался нами. Он сидел в своем большом кресле, покрытом мехами, и смотрел на меня и на это крошечное живое существо. Мы были с ним единым целым, чем-то новым, чем-то за гранью его воображения, что захватило его дом.

Поначалу мормэр не прикасался ко мне из уважения к материнству, повинуясь древнему инстинкту. Но вскоре ему стало невтерпеж. Его снедали страсть и похоть. Он потребовал, чтобы я вернулась в его постель. Но мое изменившееся тело ему не понравилось. Он разглядывал его с подозрением. Возможно, не мог отделить привычную плоть от новой. Он отстранился, замкнулся, его взгляд становился все более диким. Он охотился по несколько дней кряду. И это были самые счастливые дни.

Ребенок рос. Сперва его глаза вобрали свет, и темные омуты стали яркими голубыми озерами. Он вздрагивал от неожиданных звуков. Его взгляд блуждал по комнате, он разглядывал высокий балочный потолок, находил мое лицо. Он льнул ко мне, когда нуждался в утешении, льнул ко мне в страхе, льнул ко мне, цепляясь за жизнь. Пуповину между нами давно перерезали, но от этого он льнул ко мне только сильнее.

Вскоре он уже садился, тянулся к ложке, к катушке. Ползал. Пошатываясь, вставал, держась за табурет. Ходил, говорил. Цеплялся за мой подол. Тянулся, чтобы я взяла его на руки. Я носила его на бедре, и его тяжесть была мне в радость; когда он спал, опустив головку на мое плечо, я ощущала себя цельной.

Когда муж возвращался из своих скитаний, то всматривался в мои глаза, выискивая малейший намек на измену, обшаривал мою одежду, постель. От него воняло всем, чем он занимался вдали от меня. Каждым куском мяса, каждым кубком, каждой шлюхой, каждой справленной нуждой – все запахи держались на нем. Он был воплощением всего мужского, мешаниной крови и костей.

За ужином он свирепо глядел на меня через стол. Он пил, обвиняя меня в нечистых мыслях. Хватал за талии служанок и отпускал замечания об их девичестве. Он говорил, что я свое утратила.

Но разве не он его забрал? Разве не ему оно принадлежало? Разве не он владел всем? Домом, женой и ребенком?

Он даже высмеивал нашего сына. Мальчишка слишком мягок; вечно тянется к мамочке. Слезы – признак слабости, говорил мормэр. Моя кровь ослабила его; я разбавила семя своего мужа, и теперь сын цепляется за женские юбки.

– Хватит ему потакать, он и так уже похож на девчонку.

Мой муж искал дома других развлечений. Однажды знатные гости привезли с собой обезьянку на поводке – шелудивую замученную тварь из далеких земель. Мормэру она пришлась по душе, он угостил ее элем. Обезьянка жадно вылакала пойло, видно, ей было не привыкать.

Мормэр засмеялся.

– Еще эля для моего друга!

Обезьянка выхлебала эль залпом и покатилась по полу. Мужчины гоготали, глядя, как обезьянка держится за голову и пытается вырваться из тумана, застилающего мозг. Но как бы она ни старалась, эль был сильнее.

Мормэр грохнул кулаком по столу и рявкнул:

– Всем брать пример с обезьяны!

Его взгляд упал на меня, и смех смолк. Затем он посмотрел на сына.

– Иди сюда, мальчик, – сказал он. – Подойди к отцу.

Мальчик заглянул мне в лицо в поисках поддержки, но я ничего не могла сделать.

– Иди сюда, я сказал!

Он повиновался, бедный крошка.

– Вот молодец, – сказал мормэр. – Подойди. Пей.

Он протянул моему сыну кубок и положил тяжелую руку на спину мальчика.

– Сегодня важный день. У меня есть кое-что для тебя.

Мормэр поднялся – гора в человеческом облике, борода, грязь под ногтями и пот; он вздымался над сыном. Он потянулся к поясу и достал кинжал.

Я даже закричать не успела. Перед моими глазами сверкнуло лезвие, способное оборвать жизнь моего сына.

Мормэр поднял нож, оценивая его остроту и балансировку. Затем ловко перехватил кинжал за лезвие и протянул рукояткой вперед.

– Возьми этот кинжал, – сказал мормэр. – Это дар мужчине, будущему воину. Дар отца, который научит тебя правильно его вгонять.

Гости расхохотались.

Лицо мормэра сделалось торжественным.

– Когда-нибудь ты будешь править этим домом. Ты, носитель моей крови, который передаст ее своему сыну. Прими его. Возьми мой нож.

Мальчик не двигался.

Мормэр, пьяно пошатываясь, опустился на колени и протянул нож еще раз.

– Возьми его.

В зале воцарилась тишина. Все смотрели на них в этот миг великого предзнаменования.

«Возьми его, – мысленно молила я. – Возьми его, и все будет хорошо».

Мужчины переступали с ноги на ногу, перешептывались.

– Мальчик!

Мормэр схватил его за руку, дернул к себе.

– Возьми чертов кинжал!

Мальчик задрожал, поник в отцовской хватке. Глаза его наполнились слезами; он сдавленно всхлипнул. Мормэр с отвращением отпустил его руку. Мой сын отпрянул, повернулся и побежал ко мне.

Я не подпустила его к себе.

– Иди! – яростно велела я. – Возьми нож у отца.

Пугливый дурачок замотал головой. Он понятия не имел, что натворил. Этот человек мог убить нас обоих.

Мормэр встал и всадил кинжал в столешницу.

– А ну иди сюда, мальчик. Иди сюда, ублюдок, или я обрушу крышу на твою голову.

Спрятав лицо в складках моего платья, сын заплакал.

Мормэр яростно взмахнул рукой, кувшины и кубки разлетелись по комнате. Как легко он мог ринуться на нас, швырнуть ребенка об стену!

Его могучая грудь вздымалась. Гости смотрели в пол.

Тишину нарушила обезьянка. Пьяный зверек дико захохотал. Он смотрел на мормэра. Мой муж встретился взглядом с дикой тварью, когда та положила лапу между ног и принялась теребить свой стручок.

Все молчали. Комнату наполняло уханье обезьянки, которая ублажала себя.

Мормэр повернулся ко мне.

– Ты.

Его трясло.

Я прижала сына к себе и обвела взглядом комнату в надежде, что кто-то вступится за нас. Никто не поднял глаз.

– Шлюха!

Прозвучавшее слово могло бы расколоть камень. На его губах выступила пена. Он ткнул в меня пальцем.

– Мой сын не стал бы плакать; мой сын не стал бы прятаться от своего отца. Ты притащила ублюдка в мой дом.

Я покачала головой.

– Нет, – пролепетала я из последних сил. – Нет.

– Гнусная, нечестивая шлюха! Ты испортила его. Ты превратила его в… бабу.

Мне следовало склониться. Следовало пасть ниц, чтобы смягчить его. Но я не могла.

– Пожалуйста… – начала я.

– Это отребье, этот слизняк не мой сын.

– Мой господин, – простонала я. – Он твой.

Впервые я ощутила всю мощь его ярости. Всю злость, что копилась в нем, каждую обиду, что питала его гнев, он вложил в свой удар. Сперва я не почувствовала боли; только твердый пол, на который упала. Из этой жесткости, из головокружения медленно поднялось понимание случившегося; я ощутила, как сын рухнул рядом со мной. Он был невредим. Лишь тогда я прижала ладонь к лицу, чтобы унять боль от удара, нанесенного мужем.

Мормэр опустился на колени рядом с нами.

– Эта тварь, – прошептал он, указывая на заскучавшую обезьянку, – эта тварь и то больше мужчина, чем этот мальчишка.

Он сплюнул. Слюна попала мне в глаз и обожгла его, словно соль.

Той ночью он выставил меня из нашей спальни и запер дверь. Дрожащий слуга показал мне мою новую постель – тюк соломы в зале. Утром мормэр уехал, еще затемно отправился в новый поход. Он не обмолвился, куда направляется и когда вернется.

Мы с сыном ждали. Шли недели, мое лицо зажило. Прошел месяц, другой. Мне начало казаться, что мормэр нарочно держится вдали, чтобы наказать меня, что он начал новую жизнь, правит другими землями. Времена года сменяли друг друга. Прошло полгода, больше. В отсутствие мужа я взяла себя в руки, собралась с духом. Я исправлю то, что случилось, и однажды все снова станет на свои места. Я подготовлю сына к возвращению его отца.

Мы стали упражняться. Так я говорила себе: это всего лишь репетиция, чтобы показать ему, как себя вести. Я не знала, что это значит, когда мать, а не отец вкладывает нож в руки сыну. Кинжал – это символ мужской доли. А я – кто угодно, только не мужчина.

– Подойди, – велела я сыну. – По традиции отец вручает сыну нож.

Я мягко подала ему кинжал. Он протянул руку и обхватил рукоять пальцами.

– Возьми как следует, – сказала я. – Видишь, как просто?

Он сжал пальцы. Схватил нож и без предупреждения дернул.

Это был не легкий укол иглы. Лезвие рассекло мне ладонь. Я вскрикнула от жгучей боли. Мальчик испугался и заплакал.

– Не плачь, – сказала я. – Смотри.

Я вложила в его руку кинжал, и он принял его. Он крепко держал нож, алый от крови его матери. Вместе мы смотрели, как кровь струится из моей ладони и капает на пол.