И все «вчера»

Мальчик

Все закончилось быстро.

Мальчик смотрел в окно, скрестив руки на откосе. По небу протянулась облачная косица, подрумяненная солнцем, которое клонилось к закату.

Мальчик глядел на дорогу. Его отец скоро вернется. Непременно. Из-за холмов на краю света, из дальних далей. Он вернется. Его отец вот-вот вернется домой и положит этому конец.

Он коснулся камешка на подоконнике, красного кругляша с причудливыми черными полосками. Неделю назад ему понравились цвета камня, и он носил его в кулаке целый день. Теперь камешек светился в отблесках багряного вечера. Мальчик подтолкнул его к краю окна, побуждая упасть. В конце концов он решил его судьбу и последним толчком отправил в траву внизу.

За спиной мальчика плакала нянька – пухлая женщина с туго заплетенными волосами под чистым белым вимплом[3]. Утром она так отчаянно зарыдала при виде матери мальчика, что той пришлось сесть рядом, взять няню за руки и проследить, чтобы бедняжка не лишилась чувств. Но няня не переставала плакать весь день напролет. «Твоя матушка, – со слезами говорила она мальчику. – Радость-то какая».

Множество дней он наблюдал приготовления: распорядитель трапезы раздавал указания, мясник рубил, поварята драили кастрюли, прачки сбивались с ног. Он часто вертелся под ногами, и на него покрикивали бранчливые служанки, а подвыпивший привратник отталкивал прочь. Но ничто не могло умерить его любопытства. Мальчик никогда еще не видел столько мяса, столько рыбы, столько ячменя. А столько вина, столько хлеба и столько яиц вряд ли еще когда-нибудь увидит.

И вот настал тот самый день. Погода была на редкость хорошая, и няня объявила это знаком свыше – сами небеса благословили союз влюбленных.

Облака плыли по небу, солнце клонилось к закату, а мальчика заперли в комнате под присмотром няньки. «Тану ни к чему дети на свадьбе, – проворчала она. – Тем более своих у него нет».

Положив голову на руки, он смотрел на дорогу. Из окна едва виднелся крест на часовенке. Свадьба проходила в часовне, рядом с которой его отец всякий раз плевался и бранился. Вот почему он задержался в пути. Вот почему еще не вернулся. Его отец плевал на церкви.

А еще он мертв.

При виде всадника мальчик вздрогнул. Он оторвал подбородок от скрещенных рук и прищурился. Но нет, всадник ничуть не походил на отца.

– Видно что-то? – спросила няня.

– Нет.

Она вздохнула.

– Что тебе сулит грядущее? Ты совсем малыш.

– Мне в будущем году будет десять.

– Твоя мать чистый ангел в этом платье, – с очередным вздохом сказала она. – Ангел. Тан дар речи потерял, когда увидел ее.

Мальчик раскинул руки и положил голову на гладкий каменный откос, прижимаясь к нему щекой. Его отец давно покинул замок, когда явился этот новый мужчина. Тан с бешеными глазами, длинными волосами и костяком, туго обтянутым кожей, такой розовой, что напоминала сырое мясо.

Он вошел в их дом, и мать мальчика задрожала при одном его виде и прижала сына к груди. Они прятались в тени, пока он шел мимо. Мать молилась и велела мальчику тоже молиться. Тан остался. Он присвоил их дом. Он ел их еду со своими соратниками в главном зале. Он подружился с замковыми псами. Так проходил день за днем, и однажды мать мальчика сказала, что выходит за него замуж.

Мальчик не понял.

– Как же ты выйдешь за него замуж?

– С помощью обетов, – ответила она. – И кольца.

Отец разъярится. Он так ей и сказал.

– Твой отец, – возразила она, – мертв.

Но призраки выходят из могил. Кости тянутся к опавшей с них плоти. А иначе зачем засыпать их землей и молиться, чтобы они лежали смирно?

Его отец в пути. Пока мать выходит замуж, он пересекает пустошь, забрызганный кровью и грязью. Такие мужчины не умирают – такие могучие, свирепые мужчины. Мормэр способен обрушить небеса на землю и повернуть море вспять.

А еще мать мальчика не оплакала своего мертвого мужа. Не проронила ни слезинки.

Он придет.

Загудели свадебные колокола. От их звона у мальчика заныли зубы.

– Свершилось! – воскликнула няня. – Мальчик, смотри! Видишь что-нибудь?

Он перевел взгляд с меркнущего неба на крест часовни внизу. Внезапная мысль кольнула его – способ сбежать. Но няня должна подойти ближе.

– Да, няня, – ответил он. – Да, посмотри сама.

Она тяжело поднялась, как старое водяное колесо, и побрела к окну. Едва она подошла, как мальчик развернулся и со всей силы пнул ее по голени. От потрясения она пошатнулась, попыталась за что-нибудь ухватиться и с хрипом рухнула. Голова ее глухо стукнулась о каменный откос.

Она неподвижно лежала, скорчившись, на полу. Глаза ее блуждали, дыхание напоминало сип кузнечных мехов. На лбу распустился алый цветок.

Мальчик не стал ждать осознания своей вины. Он выскочил за дверь, словно на крыльях ветра. Пронесся по коридору и скатился по лестнице, перескакивая через узкие каменные ступени и ленивых борзых, которые и ухом не повели.

Воины и слуги торопливо уворачивались.

– Вот негодник!

На кухне кипела работа. Распорядитель трапезы преградил путь, но мальчик поднырнул ему под руку и перевернул табурет, чтобы загородить проход. Мальчик налетел на кухарку, разбил кувшин и толкнул слугу, который рухнул на пол в облаке ячменя.

– Паршивец! – выругался кто-то. – Чертово отродье!

Наконец он добрался до двери. Выбежал во двор, пронесся мимо привратника и воинов и увидел часовню. Небольшое здание ярко украсили гирляндами в честь оглашения брака.

Мать сказала: «С помощью обетов и кольца». Он перекричит обеты. Растопчет кольцо. Если отец не придет, мальчик сам положит конец свадьбе.

Путь ему преградило море тел. Он толкался и извивался, но пробраться не мог, а проклятые слуги за его спиной уже пустились в погоню.

Мальчик рухнул на четвереньки и пополз под ногами у гостей, задевая бока, цепляясь за подолы, пока не вынырнул на другой стороне, мокрый от пота, запыхавшийся, покрытый соломой и пылью. Он встал, чтобы встретить выходящих из двери часовни.

Толпа напирала со спины. Чей-то локоть задел ухо мальчика. Под перезвон колоколов донесся протяжный выклик: «Макбет! Макбет!»

Из часовни вышла его мать. Она держала за руку розового тана. Он вышагивал рядом с ней, их пальцы были переплетены, запястья туго перевязаны лентой. На ее пальце сияло золотое кольцо. Все потонуло в зловещем гуле колоколов.

Люди подались вперед, так что мальчика зажало меж боков, утянуло в складки платьев, и он едва нашел щель в смыкающейся толпе. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина коснулся лица новобрачной – лица матери мальчика – и притянул ее к себе. Их носы соприкоснулись. Они поцеловались.

Раздался одобрительный рев толпы, и кто-то схватил мальчика за руку. Привратник дернул его назад, подхватил и грубо перекинул через плечо. Болтаясь, словно куль с рожью, мальчик подпрыгивал на каждом шагу обратного пути через разворошенную кухню, вверх по лестнице, в пустую детскую. Солнце уже почти село. У окна виднелось алое пятно в том месте, где упала няня.

Вошла старая служанка и молча принялась раздевать мальчика и вытирать с него солому и грязь. Но вскоре она засетовала на свою горькую долю и на то, что мальчик едва не убил няню и, что хуже, устроил непотребство на свадьбе собственной матери.

Его отец не пришел.

– Он не пришел, – всхлипнул мальчик.

– Ну-ка, тихо.

Старуха обмакнула тряпицу в чашу с водой и так грубо прижала ее за ухом, что он вскрикнул. Но тут же сжал губы и стоял так, не сгибаясь и не отступая, пока его приводили в порядок. Служанка велела идти спать, а когда он отказался, схватила за ухо и силком уложила в постель.

– Ложись спать. Останешься без ужина за то, что натворил.

Ну и пусть, есть ему не хотелось.

Служанка расценила это как упрямство.

– На свадьбе собственной матери, – пожурила она. – Глупый мальчишка. Что теперь тан о тебе подумает? Власть в его руках. И ты должен быть ему благодарен.

Мальчик повернулся в кровати. Перед глазами вспыхнул поцелуй матери и чужого мужчины, словно искра прожгла шелковое полотно.

– Почему они поцеловались?

Старуха смягчилась.

– Сегодня их свадьба, – ответила она. – Они поцеловались, потому что любят друг друга.

За окном опустилась ночь. Последние тусклые угольки солнца дотлевали на облаках и медленно гасли.

– Он не пришел, – снова сказал мальчик.

Его отец сотряс бы замок до основания, сомкнул бы стены вокруг них, как уже бывало, когда мальчик с матерью жались друг к другу. Мормэр пугал ее, и мальчик знал: это потому, что его отец воплощал собой власть.

– Кто? – спросила служанка. – Кто не пришел?

Ответа она не получила.

– Никто.

Он поежился. Служанка накрыла его шерстяным одеялом, подарком тана. Мальчик про себя молился, чтобы наступающая темнота стерла деяния дня. Но он видел кольцо. Его мать вышла замуж. После поцелуя новобрачных она улыбнулась, и мальчик увидел острый зуб, который она всегда предпочитала скрывать.

– Мой отец никогда не целовал так мою мать, – сообщил он служанке.

– Тс-с, – шикнула она. – Теперь он твой отец.

Он обдумал ее слова. Одного отца он потерял. Может потерять и другого.

– Как долго?

– Что как долго?

– Как долго он будет моим отцом?

– Всегда, – ответила она.

Он закрыл глаза. Он знал, что всегда – это очень долго.

Леди

Когда я была девочкой, у меня были косы и вздернутый носик. Мне не нравилось отражение моего волчьего клыка в зеркале, и я старалась держать губы сомкнутыми.

Моя мать умерла в родах. Я убила ее.

Отец никогда не упоминал об этом. Ее смерть стояла между нами. Не то чтобы он ее не любил. Полагаю, что любил на свой лад. Но отец был не из тех, кто выражает свою любовь. Какой могла бы быть его любовь?

Я росла в его тени. В тени его разновидности любви – скупой, унизительной любви, которая ничего не дает в ответ. Он любил других. Женщины скользили по дому, словно угри. Некоторые из них проявляли ко мне интерес. В конце концов, я была внучкой прежнего короля. Старого короля, о котором говорили с почтением. Впрочем, вспоминали его нечасто.

Я была четвертым ребенком своего отца; до меня родились две сестры и брат. Они умерли в младенчестве. Моя вторая сестра прожила дольше всех – два года. Я часто навещала их могилы в крипте замка. Тайком пробиралась туда, где мои сестры и брат покоились под каменными плитами. Спали. «Пожалуйста, проснитесь», – умоляла я. Но они не просыпались. Они умерли до моего рождения, а потом явилась я и убила их мать. Вот почему они не хотели со мной играть. Как же они должны были меня ненавидеть – четвертую, последнюю, единственную! Убийцу матери.

Какой могла бы стать моя жизнь, если бы мать выжила?

Иногда в отцовский замок приезжал с визитом мой кузен Макдуф из Файфа. То были счастливые дни. Он был добр, хотя тете и дяде я не нравилась. Я была странной девочкой, своенравной, диковатой. Не так мне подобало себя вести.

Большую часть времени я проводила одна. Бродила по лесам, доходила до маленькой лощины, где извилистый ручей прорезал мшистые берега. Там я призывала своих мертвых брата и сестер, представляя на прогалине их призрачные лица. Я думала, что они должны быть похожи на меня. Только красивее. Светлые лица, румяные щеки. Никаких волчьих клыков – только пухлые алые губы и ровные белые зубы. Мои старшие сестры были умны и скромны. Брат – развязен и очарователен. Мы играли в прятки среди камней и деревьев. Грачи мелькали в кронах над нами; в траве пели кузнечики. Совы таращились из скрытых в листве дупел. Я пряталась. Я ждала. Я слушала шелест ветра, и кожу покалывал холодок. А что, если меня так и не найдут? Отправит ли отец людей на поиски, выследит ли меня, найдет ли за полусгнившим пнем?

Когда я уставала ждать, то возвращалась по петляющей тропинке домой, собирая цветы, чтобы положить их на каменные плиты в крипте. Помнится, я верила, что если умру, то смогу присоединиться к сестрам и брату в их счастливом танце, мы возьмемся за руки, поднимемся из могил и убежим в безлунную ночь.

Моя бабка, когда туман не застилал ее разум, порой ходила со мной в лес. Во время прогулок она показывала мне цветы и травы. Говорила о свойствах ревеня, который собирала для своих опухших суставов. Рассказывала о духах, что живут под лепестками цветов и не любят, когда их беспокоят. Собирала ведьмин цвет – золотые шарики купальницы. Жгла можжевельник и очищала замок от злых духов. Дома, при свете одинокого огня, учила меня рукоделию и грамоте. Слушала, как я играю на арфе. Мы часами сидели вдвоем в холод и в жару, и вереница дней тянулась бесконечно.

Она была матерью моего отца и когда-то – королевой. Я пыталась представить ее девушкой, разглядеть прежний облик за длинными прядями белоснежных волос. О тех днях она почти не вспоминала. Люди давно забыли о ней, как и о моем деде. В отличие от моего отца, она не испытывала горечи по этому поводу.

А потом она умерла.

Кто сказал, что мир не может измениться в одночасье?

Я так и не узнала, любил ли мой отец свою мать. Порой он называл ее старой ведьмой, когда она бранила его за разгульную жизнь. Ее кончина никак не сказалась на нем или его отношении ко мне. Я была последней из его рода. «Пора подыскать тебе мужа», – говорил он.

В день моего пятнадцатилетия он исполнил обещание.

Отец разглядывал мое лицо, мягко приподняв его за подбородок.

– Ты стала взрослой, – заключил он. – Пора вести себя как подобает.

Ему я могла смотреть в глаза. Но человек, что ждал внизу, был совсем иным.

Этот мужчина не был отцу другом, всего лишь союзником. Мормэр Морея. Его знала каждая живая душа. Он был могуч почти как король. А может быть, и столь же. Наш повелитель, король Малькольм, оставил его в покое и закрывал глаза на его кровавые походы, пока они не угрожали королевству.

Отец договорился о браке за моей спиной. Через три дня нас обвенчают.

Я не поднимала глаз, скромно склонив голову, пока мормэр и мой отец вели беседу. Вокруг стояла свита отца и наблюдала за нашим знакомством. Мормэр оглядел меня сверху вниз. Оценивающе осмотрел сбоку, затем сзади. Я неподвижно ожидала вердикта.

– Посмотри на меня, – сказал он, когда отец умолк.

Я повиновалась. Он не был уродлив. Тяжелый лоб отбрасывал тень на глаза, а густая борода, вероятно, скрывала шрам. Но уродлив он не был. Хоть что-то.

Он был стар. Не так стар, как мой отец, но все же. Наверное, для него я дитя. Жена и дитя.

– Полагаю, ты знаешь толк в рукоделии? – спросил он.

– Да, господин.

– И в музыке, и в разных девичьих забавах?

– Да, господин.

– Сгодится. Ты родишь мне полдюжины сыновей, все в меня, один сильнее другого.

Я почти не запомнила свадьбу, словно тонкая пелена лежала у меня на глазах. Помню аромат цветов. Помню, как произносила слова. Наш дом был благородным домом, домом обрядов. Прозвучавшие слова связали нас навсегда. Неважно, что они развеялись по ветру, – слова сковали нас, соединили, как лента, что стягивала наши руки. Сомнений не оставалось: я принадлежала ему.

И все же, не считая сыновей, которых я должна была ему подарить, жена была ему не слишком нужна. Он предпочитал общество мужчин. Он окружил себя друзьями и союзниками. Гуляками, которые трепетали перед ним, искали его общества, его одобрения. Они ели вместе, пили вместе. Вместе орали и гоготали. Лишь когда мужчины садились за стол и набивали животы, мой супруг призывал меня к себе. Каждый вечер я изображала живую статую, чтобы мужчины могли пожирать меня глазами.

Когда я входила, в зале воцарялась тишина. Разговоры смолкали, смех замирал. Мужчины глядели, как отблески огня ласкают мое тело.

– Сыграй нам на арфе, – приказывал мормэр.

Я играла им на арфе.

– Спой, – рявкал он.

Я вплетала слова в мелодии. Перед моими глазами вставала короткая прошлая жизнь. Я вновь оказывалась в детстве. Мне хотелось, чтобы песни унесли меня назад в те безмятежные времена, когда я была одинокой девочкой в отцовском замке. Но настоящее стояло у меня перед глазами. Я разрывалась надвое между ним и воспоминаниями. Не диво, что наши тела разделены пополам и шов бежит по спине. Нас сшивают в утробе матери. Половина принадлежит ускользающему прошлому, половина – грядущему.

Я пела. Мужчины заливали слюнями бороды. Они напоминали комнатных собачек, которые с жадностью глядят на волчью кость. Опомнившись, они выпрямлялись. Волк дозволял им посмотреть на свой ужин, но не принять в нем участие. Позже они возвращались к своим женам, любовницам, набрасывались на них, пожирали. Могли они при этом думать обо мне? Я была приправой к их ужину – супругой мормэра Морея.

Сам волк приходил в нашу спальню, как следует набив живот едой и питьем. Я чуяла его мускусный запах и запах оленьего жира от бороды, видела хрящи, застрявшие между зубами. Он вертел меня, лапал свою добычу. Его широкие плечи ходили ходуном. Он рычал, словно зверь, а насытившись, валился навзничь на меха и забывался скотским сном.

К счастью, он редко бывал дома. Он предпочитал вересковые пустоши домашнему очагу. Предпочитал горы и долины. Он охотился. Он скитался. Он сворачивал мятежникам шеи голыми руками. Отсекал головы и насаживал черепа на колья.

Я оставалась одна, девочка, которая приглядывает за домом. Когда он возвращался из своих скитаний, то ложился в кровать с кровью на устах. Я не спрашивала, чья это кровь – зверей или врагов.

Мой отец не писал мне и не навещал. Он рад был сбыть с рук последнее, непослушное дитя. В следующий раз я увидела его уже в гробу. До нас дошла весть, что он слабеет и я должна поспешить, если хочу увидеть его прежде, чем он отойдет. Мормэр выделил мне лошадей и наказал слугам не отходить ни на шаг. Возможно, опасался, что я сбегу. Но куда? Вся страна была мне темницей. У меня не оставалось ничего, кроме него.

К моему приезду отец уже умер. Я склонилась над гробом и коснулась лица. Безжизненной бледной маски, увенчанной цветами. Смерть ничуть не похожа на сон.