Частная жизнь Елены Троянской

Предисловие переводчика

Когда в 1925 году в США вышел в свет роман Джона Эрскина «Частная жизнь Елены Троянской», американское литературное сообщество пережило легкий шок. До Эрскина античные мифы принято было пересказывать с тяжеловесным пафосом, высекая из мрамора хрестоматийные статуи. Эрскин же поступил дерзко и современно: он взял величайшую легенду человечества и... спустил ее героев со страниц учебников на залитые солнце греческие террасы, превратив в обычных людей, озабоченных семейными кризисами, ипотекой чести и тем, что о них скажут соседи.

Парадокс этой книги заключается в ее удивительной вневременности. Написанная в эпоху бурных двадцатых годов с их пересмотром викторианской морали, она звучит невероятно свежо и сегодня. Перед нами не сказка о роковой страсти, а тонкая, едкая и глубокая психологическая сатира о браке, лицемерии и природе свободы. Елена здесь — не безвольная кукла в руках богов и не демоническая соблазнительница, а зрелая, ироничная женщина, которая вернулась в Спарту и с пугающей откровенностью берется за ревизию устоев патриархального мира. Менелай мечтает лишь о тишине и рыбалке, дочь Гермиона отчаянно цепляется за напускное приличие, а сама Елена с улыбкой разрушает вековые мифы.

Для русскоязычного читателя этот шедевр интеллектуальной прозы до сих пор остается неизведанной территорией. Предлагаемый перевод ставит своей целью сохранить то фирменное изящество, легкую иронию и блестящий стилистический баланс, которые сделали Джона Эрскина классиком американской сатиры. Добро пожаловать в Спарту — место, где великие герои учатся жить обычной человеческой жизнью.

Владимир Давыдов

Главные герои

1. Елена (Helen) — центральный персонаж

Кто она: Прекраснейшая из женщин, из-за которой пала Троя. Однако в романе она предстает вовсе не роковой демонической соблазнительницей и не безвольной жертвой богов, а удивительно зрелой, мудрой, ироничной и практичной женщиной.

Характер и роль в сюжете: После возвращения в Спарту Елена пытается наладить обычную семейную жизнь. Она обладает поразительной откровенностью и трезвым взглядом на вещи: открыто рассуждает о природе брака, лицемерии общества и несовершенстве мужей. Она совершенно не чувствует вины за развязанную войну, с легкостью разрушает устоявшиеся патриархальные предрассудки и становится неофициальным центром притяжения (и головной болью) для всего спартанского высшего общества.

2. Менелай (Menelaus) — спартанский царь, муж Елены

Кто он: Законный супруг Елены, триумфатор, вернувшийся из-под Трои с победой.

Характер и роль в сюжете: В исполнении Эрскина Менелай — это добродушный, простоватый и несколько утомительный консерватор. Он до ужаса ценит рутину, покой, охоту и особенно рыбалку. Ему претит светская суета, которую обожает устраивать Елена. По возвращении жены он сначала думает, как положено по чести, заколоть ее мечом, но быстро понимает, что делить с ней быт, слушать ее едкие замечания и снова ввязываться в драмы — гораздо сложнее, чем воевать с троянцами. Втайне он мечтает лишь о том, чтобы сбежать на рыбалку.

3. Гермиона (Hermione) — дочь Елены и Менелая

Кто она: Дочь главных героев, воспитанная в строгих традициях спартанской морали.

Характер и роль в сюжете: Полная противоположность своей матери. Гермиона — яростная поборница приличий, «правильного» поведения и светских условностей. Она ужасно стыдится скандального прошлого матери и ее «неприличной» честности. Конфликт поколений между свободомыслящей Еленой и зацикленной на конформизме Гермионой — один из главных двигателей юмора и сюжета в книге.

4. Этеонеус (Eteoneus) — верный советник и друг Менелая

Кто он: Приближенный спартанского царя.

Характер и роль в сюжете: Голос здравого смысла и традиционного уклада с точки зрения спартанского истеблишмента. Он помогает Менелаю справляться с государственными делами и разделяет его любовь к тихой, размеренной жизни без женских интриг.

5. Парис (Paris) — троянский царевич (в воспоминаниях и прологе)

Хотя физически Парис погибает при падении Трои, его тень витает над всей книгой. Елена вспоминает его не как похитителя-злодея, а как утонченного эстета и приятного компаньона, с которым ей просто было о чем поговорить (в отличие от прямолинейного Менелая).

В чем прелесть этой расстановки сил?

Эрскин выворачивает наизнанку классический эпос: герои Троянской войны заняты не подвигами, а тем, как выплатить долги, унять строптивую молодежь, сохранить фасад приличий в глазах соседей и пережить семейный кризис. Именно этот бытовой контраст и остроумные диалоги сделали книгу абсолютным хитом в Америке 1920-х годов.

Примечание. После Трои Елена вновь заняла своё место в домашнем кругу. Как станет видно, если не считать её божественной красоты и совершенной откровенности, она была женщиной, вполне приверженной условностям.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЕЛЕНЫ

I

Суть этой истории в том, что Парис присудил награду Афродите не потому, что она его подкупила, а потому, что была прекрасна. В конце концов, это был спор о красоте, хотя Афина и Гера завели разговор о мудрости и власти. Именно они и пытались его подкупить. У них были свои достоинства и свои доводы, но Афродита была самой красотой.

Её замечание, что когда-нибудь он женится на Елене, заинтересовало его как опыт божественного предсказания. Это могло случиться, а могло и не случиться. Весьма вероятно, богиня имела в виду не то, что он подумал; мудрый человек, даже веря оракулу, всё же предпочёл бы подождать и посмотреть.

А пока ему было любопытно, как выглядит Елена. Ему стоило попутешествовать. Почему бы не побывать в Спарте — чем она хуже других мест? Кассандра отговаривала его, но она всегда его отговаривала. Энона предостерегала его, но она была его женой.

Когда он пришёл в дом Менелая, привратник впустил его, и, поскольку он был чужестранцем, никто не стал спрашивать ни его имени, ни цели прихода, прежде чем его накормили и дали отдохнуть. Менелай отложил намеченную поездку и свято исполнил обряд гостеприимства. Но, узнав, кто его гость, предложил Парису чувствовать себя как дома и, вежливо извинившись, отправился на Крит, как и собирался.

Итак, намерения у всех были добрые. Но Парис увидел Елену — лицом к лицу.

II

Когда война под Троей окончилась падением города, Менелай отправился искать Елену с мечом в руке. Он ещё не решил, пронзить ли клинком её соблазнительную грудь или перерезать лебединую шею. Он довольно давно её не видел. Она ждала, словно они заранее условились о часе. Простым движением она обнажила грудь, подставляя сердце под его месть, и посмотрела на него. Он посмотрел на неё. Меч стал его стеснять.

— Елена, — сказал он, — нам пора домой.

Впрочем, эту историю рассказывают и иначе. Говорят, Менелай был не один, когда нашёл Елену во внутреннем покое; с ним были Агамемнон и другие — свидетели последнего акта правосудия, венчавшего долгую войну. Те, кто ещё ни разу не видел Елены, теснились у входа, желая в первый и последний раз взглянуть на красоту, за которую сражались. Увидев стоявшую перед ним Елену, Менелай остро ощутил присутствие своих спутников. Гнев и силы покидали его, но эти сочувствующие друзья были тут как тут — посмотреть, как муж исполнит свой долг. Он поднял меч — медленно, но всё же недостаточно медленно. Тут раздался голос Агамемнона.

— Пора бы твоему гневу утихнуть, Менелай; жена снова с тобой — зачем её убивать? Город Приама взят, Парис мёртв, ты отомщён. Убив Елену, ты собьёшь с толку тех, кто спросит, из-за чего началась война. Спарта ни в чём не виновата; вся вина на Парисе: он пришёл гостем и нарушил законы гостеприимства.

Менелай понял, почему его брата называли царём мужей. Но позднее в тот же вечер от него слышали, что он убил бы Елену, если бы не вмешался Агамемнон.

На ночь ему предстояло отвести её к кораблям вместе с другими пленниками, но он никак не мог решить, в каком порядке им идти. Разумеется, не рядом. Может быть, ему впереди? От этой мысли он отказался ещё до выхода на улицу. Получалось, что в их шествии главное — он, а это было неуместно. Он послал Елену вперёд: пусть без всякой защиты принимает любые оскорбления, какие любопытствующее войско пожелает ей бросить. Но воины смотрели молча — или почти молча. Его они не замечали. Он услышал, как один сказал, что она похожа на Афродиту, застигнутую нагой в объятиях Ареса, когда Гефест, её смехотворный муж, набросил на любовников сеть и созвал остальных богов полюбоваться её позором. Другой сказал, что вполне разделяет чувства богов, которые тогда выразили готовность в любую минуту поменяться с Аресом местами — вместе с сетью.

III

В ту ночь, когда Трою разграбили, некоторые мужи, имевшие меньше оснований для насилия, чем Менелай, проявили и меньше сдержанности. Аякс нашёл Кассандру в храме Афины, где она была жрицей, — девушку достаточно прелестную, чтобы возбудить желание Аполлона, но не наделённую той красотой, которая защитила Елену. Там, можно сказать на глазах у самой богини, он изнасиловал её и отправился по другим делам бушевавшего разгрома. Впоследствии, когда гнев Афины стал вполне очевиден, он признал, что причинил зло женщине, но утверждал, что храма не осквернял: ведь Одиссей уже похитил священное изваяние, а потому помещение, если и оставалось святилищем, было святилищем покинутым. Однако такое различие едва ли могло прийтись божеству по душе, и Агамемнон тотчас объявил, что флот отложит отплытие на родину, пока не будут принесены долгие и обильные жертвы и совершены надлежащие обряды самоиспытания и покаяния, — иначе богиня, пожалуй, смоет их грехи холодной водой. Агамемнон принимал это дело близко к сердцу с той самой минуты, как поделили добычу. Кассандра досталась ему.

Весь день он стоял подле жреца, пока на алтарях поддерживали пламя, окружённый почтительным войском, а рядом с ним стоял Менелай — теперь, когда Ахилла не стало, этим двум царям не было равных. В сумерках жертвам дали догореть до тлеющих углей, воины развели костры для ужина, и жрец сказал, что до сих пор знамения благоприятны.

— Жертвоприношения начались удачно, — сказал Агамемнон.

— Для меня, — сказал Менелай, — они окончены. В Трою нас привели не собственные грехи, а, как ты сам сказал вчера вечером, чужие. Какие бы ошибки мы ни совершили с тех пор, как сюда прибыли, поводов пожалеть о каждой хватало уже тогда. Если что-нибудь и было упущено по гордости или неведению, сегодняшний день жертвоприношений должен был искупить это с избытком. Завтра я отплываю в Спарту.

— Когда я думаю об отплытии, — сказал Агамемнон, — я вспоминаю Авлиду. Выход из той гавани стоил жизни моей дочери, принесённой в жертву, чтобы умилостивить богов. Тогда ты не возражал против чрезмерных жертв. Всё это было ради тебя, брат. Свою ссору с Ахиллом я давно искупил, ибо был неправ. Но поскольку и в других случаях я мог ошибаться, считая себя правым, теперь мне надлежит умилостивить Зевса и Афину даже за те обиды, о которых я не подозреваю, прежде чем моё войско встретится с ветром, волнами и всем, что лежит между нами и нашими домами.

— На самом деле ты боишься своей жены, — сказал Менелай.

— Твоя жена с тобой, — сказал Агамемнон, — а дочь в безопасности в Спарте и, несомненно, заботится о твоих делах. Мы все о них заботились. Теперь я должен позаботиться о своих людях. На самом деле я боюсь мести Афины каждому из них, тебе и мне, последнему гребцу на кораблях — за похищение её изваяния и насилие над её жрицей.

— Изваяние похитил Одиссей, — сказал Менелай, — но лишь потому, что, пока оно оставалось в городе, город нельзя было взять. За это и за некоторые другие меры, в которых он оказался полезен, ему, пожалуй, следует принести немало жертв. А то, что случилось с Кассандрой, я считаю справедливым, хотя и несколько грубым возмездием. Парис был её братом. Вина Аякса — в поспешности. При разделе добычи она могла достаться ему, и тогда он отвёз бы её домой и обращался с ней по своему усмотрению, не опасаясь ни осуждения богов, ни людского гнева, — ведь дома его не ждёт жена.

— Моя жена, — сказал Агамемнон, — пока ещё не опозорила семью. Кое в чём она отличается от своей сестры. Сколько мужчин завладело Еленой — или оказалось в её власти? Тесей — ещё до тебя, затем, разумеется, ты, Парис, Деифоб… А разве между ней и Ахиллом ничего не было? Гектор ею восхищался или только она о нём думала? Каждый из нас, брат, вырабатывает себе особую философию, чтобы жить в мире с собственным прошлым. Тебе, я вижу, не с руки осуждать поступок Аякса. Береги свою философию: она тебе понадобится.

— Как я уже сказал, — произнёс Менелай, — завтра я отплываю домой. Жаль, что мы расстаёмся в ссоре. Если бы моё пребывание здесь могло принести тебе пользу, я остался бы из благодарности. Но воля богов, по-моему, и есть здравый смысл — по крайней мере в своей основе; и если бы твоя прихоть затянуть жертвоприношения действительно имела отношение к вере, я возразил бы, что боги, позволившие нам сжечь Трою, едва ли намеревались поселить нас здесь.

— Ты идёшь навстречу своей судьбе, — сказал Агамемнон. — Больше я тебя не увижу.

— Предпочитаю считать это ещё одной твоей ошибкой, — сказал Менелай, — которая, надеюсь, не потребует обрядового покаяния.

Елена сидела в шатре неподвижно, при мерцающем светильнике. Перед её лицом поднимались благовонное пламя и дым треножника, напоминая ему о богинях и алтарных огнях. Почему она здесь? Неужели просидела тут весь день? Во время жертвоприношений он представлял её униженной среди прочих пленниц, наконец ощутившей суровость возмездия. Могла бы и встать, когда он вошёл.

— Завтра мы отплываем в Спарту.

— Так скоро?

— Слишком скоро? Ты предпочитаешь Трою?

— Теперь уже нет, — сказала Елена, — и ты помнишь, я никогда не была особенно привязана к местам. Но подготовить столько кораблей и людей за один день! Когда вы отправлялись сюда, сборы заняли больше времени, хотя, мне казалось бы, причин спешить было больше. Ведь нужны жертвоприношения, надо подумать о богах, о широком тёмном море, умилостивить тени стольких умерших, прежде чем мы уедем.

— Мёртвые покоятся с миром, боги довольны, — сказал Менелай. — Мы посвятили жертвоприношениям весь день. Море по-прежнему широко и темно. Агамемнон продолжит приносить жертвы по этому поводу и по некоторым другим, в которых молитва ничего не изменит. Мы поспорили об этом и расстались. Он с войском останется ещё на некоторое время, а я завтра иду домой со своими людьми и пленниками.

С ней — вот что он хотел сказать. Но не знал как. Не «с женой и пленниками». А сказать «с тобой и остальными пленниками» у него не хватало духу.

— Менелай, — сказала она, — разумеется, я поеду с тобой, как бы неразумно ты ни затеял это путешествие. Но ты неправ, а твой брат прав. Тем, кто сознаёт свою вину, нужно время для сожаления и раскаяния; а тем из нас, кто никакой вины за собой не чувствует, особенно следует приносить жертвы во искупление своей гордыни. Ты сохранил свой прежний здравый смысл, Менелай, — ум, годный для ближайших нужд, — но тебе всё ещё недостаёт широты взгляда. Будь твой взгляд шире, ты больше считался бы с обычаями.

— Если я правильно тебя понял, — сказал Менелай, — ты советуешь мне не отступать от установленных правил поведения?

— Именно это я и советую, — сказала Елена.

— Я переутомился и отказываюсь что-либо понимать, — сказал Менелай. — Ты вернёшься… туда, откуда пришла, или мне оставить этот шатёр тебе? Мы выступаем рано утром.

IV

Ветер был встречный, и люди сидели на вёслах. Менелай устроился возле кормчего, а Елена — впереди него, подставив лицо ветру. Гребцы поглядывали на неё без гнева на ту, что обрекла их на войну и труды: сначала с любопытством, потом с пониманием и благоговением, словно само её присутствие сулило кораблю благодать. Менелай следил, как меняются их взгляды, и спрашивал себя, зачем он ходил в Трою, — и вспоминал зачем.

Впервые за несколько часов Елена пошевелилась и взглянула ему в глаза. Гребцы тоже подняли на него глаза; грести они забыли.

— Менелай, — сказала она, — тебе следовало принести жертвы. Что-то очень странное происходит с этим кораблём.

— Напротив, — ответил он, — корабль, пожалуй, единственное, к чему здесь нельзя придраться. Ветер неблагоприятный, но люди гребут хорошо, если ты их не отвлекаешь.

— Сейчас в Трое или где-нибудь на побережье, — сказала она, — Агамемнон возносит молитвы, которые, полагаю, будут услышаны; он, несомненно, доберётся домой. Наши собственные виды кажутся мне неопределёнными. Ты знаешь моё правило: я не люблю приключений, если не знаю, куда направляюсь.

— Мы направляемся в Спарту, — сказал он.

— Боюсь, что нет, — сказала Елена.

— Мы будем держаться курса, — сказал её муж, — и, если в этом многострадальном мире звёзды ещё не сошли со своих мест, через неделю прибудем в Спарту. Отличный срок, как ты думаешь? — спросил он кормчего.

— Дорога в Трою заняла у нас больше времени, — сказал кормчий.

— Когда я ехала в Трою, — сказала Елена, — мы добрались всего за три дня, но то было исключительное путешествие.

После этого гребцы налегли на вёсла, а кормчий стал сверяться с солнцем и звёздами. Поначалу Елена время от времени посматривала на Менелая — вполне безмятежно, но так, словно могла бы кое-что сказать, если бы это имело смысл. Много дней спустя она уже только сидела неподвижно, глядя далеко вперёд, на море, а гребцы не сводили с неё терпеливых глаз, словно и она, и они оставались верны чему-то, чего Менелаю было не понять. Он коротал время, чувствуя себя одиноким и гадая, хватит ли воды и съестных припасов.

— А, вот наконец и Спарта, — сказал он.

— Сомневаюсь, — сказала Елена.

В самом деле, это был Египет. Елена сошла на берег по узким сходням, которые держали для неё моряки, словно в Египте и полагалось высаживаться. Ветер совсем стих. Усталые люди поставили царский шатёр, устроили себе укрытия и легли спать. Менелай не помнил, чтобы отдавал приказ о высадке, но не был в этом уверен и спрашивать не хотел.

— Эта прославленная страна интереснее, чем я думала, — сказала Елена несколько недель спустя. — Во время послеобеденных прогулок я познакомилась с несколькими местными жителями, и, кажется, обычный уровень культуры здесь несколько выше лучших наших образцов в Спарте, ты не находишь?

— Елена, ты выводишь меня из себя, — сказал Менелай. — Я здесь не для того, чтобы осматривать страну и сравнивать цивилизации.

— Разумеется, как и я, — сказала Елена, — и, когда ты будешь готов отплыть, тебе достаточно мне сказать. А пока Полидамна, жена того состоятельного человека, который продал тебе припасы для нашего следующего плавания, учит меня разбираться в травах и снадобьях. Полезное знание в любом доме, а здесь им, кажется, владеют все. Если в ближайшие дни ты не принесёшь жертвы, я успею многому у неё научиться.

— Больше я никаких жертв приносить не стану, — сказал Менелай. — Ветер поднимется сам.

— Тогда до отъезда я научусь всему, — сказала Елена.

Недели через две она увидела, как он выходит из дома Фониса, мужа Полидамны, с маленьким ягнёнком под плащом. Пока он созывал людей в укромное место и приносил животное в жертву, она деликатно оставалась в шатре. Там Менелай её и нашёл.

— Будь готова завтра отплыть, — сказал он, — на случай, если поднимется ветер.

Она была готова, и ветер поднялся, но оказался лишь слабым ветерком, юным и недолговечным. Когда они достигли острова Фарос, он совсем угас.

— Что ж, — сказал Менелай, — здесь хорошая гавань и источник пресной воды. Зайдём, наполним бочки и подождём, пока ветер посвежеет.

Елена сошла на берег по узким сходням, которые держали для неё моряки, словно на Фаросе и полагалось высаживаться. Через двадцать дней еда кончилась, и люди ползали по каменистому берегу, пытаясь поймать рыбу на короткую бечёвку с голыми крючками. Все эти дни Елена, спокойная и приветливая, гуляла, выбирая среди камней самые ровные тропинки, или сидела у края невысокого утёса и смотрела на пурпурные воды, чаек и далёкий горизонт. Менелай избегал своих людей и бродил в одиночестве на другом конце острова. Но когда он наконец подошёл к Елене на утёсе, она, насколько он мог судить, ничуть не удивилась.

— Я подумываю вернуться в Египет, — начал он. — Этим людям нужна еда получше той, какую можно раздобыть здесь, а до Канопа мы дошли бы на вёслах за день.

— Если ты спрашиваешь моего совета, — сказала Елена, — мне остаётся лишь положиться на твою рассудительность. Как ты и говоришь, нам, кажется, нужна еда.

— Порой, Елена, ты меня раздражаешь, — сказал Менелай. — Любому дураку ясно, что надо возвращаться в Египет. Я не спрашивал твоего совета. По правде говоря, мне давно следовало туда вернуться.

Он был готов объяснить ей, почему не вернулся раньше, но она досадным образом ни о чём не спросила. Он обернулся и увидел троих своих людей, бледных и голодных, а с ними кормчего; судя по всему, они ждали случая сказать что-то неприятное.

— Менелай, — начал кормчий, — мы так долго следовали за тобой, что ты должен знать нашу верность. Но теперь мы пришли спросить, не лишился ли ты рассудка. Тебе нравится страдать самому или смотреть, как страдаем мы? Ты держишь нас на этом острове голодать, когда в Египте есть еда и до него один день на вёслах, были бы силы. Ещё несколько часов здесь — и мы ослабеем настолько, что не сможем спустить корабль на воду. Ты говоришь: ждём ветра. Но даже если он сейчас поднимется, еды до Спарты не хватит; на ходу рыбу не половишь.

— Я прощаю твою невоспитанность ввиду твоего голода, — сказал Менелай, — но, как обычно бывает в подобных случаях, твой совет запоздал и потому излишен. Я уже решил вернуться в Египет за припасами, и мы отправляемся немедленно. Приготовьте корабль… Я недостаточно ясно выразился? Спускайте корабль на воду… А, ты хочешь сказать что-то ещё?

— Да, Менелай, — ответил кормчий. — Когда мы доберёмся до Египта, мы принесём богам надлежащие жертвы, чтобы благополучно вернуться домой. Мы принесли бы их ещё в Трое, вместе с товарищами, но ты приказал нам отплыть. Теперь, когда мы разделили с тобой твою кару, в этом деле мы больше не станем слушаться тебя — только богов. Ясно, что никому из нас не суждено вновь увидеть близких, если мы не принесём гекатомбы бессмертным, хранящим небо и морские пути. Несомненно, мы давно бы погибли, если бы с нами не было нашей госпожи, твоей жены, — вот она сидит, — которая смягчает гнев богов: в наших глазах она и сама бессмертная, чтущая тех, кто свыше дарует жизнь или отказывает в ней, и усердная в служении им.

— Пожалуй, сейчас было бы уместно принести ещё жертвы, — сказал Менелай. — Об этом я тоже думал, но здесь нет ничего сколько-нибудь ценного, что можно было бы принести в жертву. В Египте, как ты и предлагаешь, мы раздобудем богатые приношения, и я уже решил сделать это при первой возможности. Теперь можете спускать корабль на воду — если, конечно, больше ничего нет?

Они поспешили вниз, к товарищам, а Менелай повернулся к Елене.

— Надеюсь, ты не заставишь нас ждать. Этот разговор несколько задержал исполнение моих планов.

Фонис дал им припасы на корабль и скот для жертвоприношения, а также чаши тёмного вина. На глазах у всех Менелай провёл безжалостным ножом по горлам жертв, взмахивая им с некоторым раздражением, и животные, задыхаясь, упали наземь. Затем он перелил вино из чаш в кубки, совершил возлияние и резким голосом вознёс молитву богам.

— О Зевс, славнейший, величайший! О Афина, мудрая и грозная! О все вы, бессмертные! Ныне явите открыто ваши деяния, да узрят люди справедливость. Покарайте виновных и вознаградите добрых. Кто из нас согрешил против вас, пусть умрёт с голоду на морских скалах или утонет в водах. Но тех, кто с чистым сердцем исполнял вашу волю, — нас приведите скорее к родным!

И ветер доставил их всех в Спарту целыми и невредимыми.

V

— Менелай, — сказал Этеонеус, старый привратник, — с самого твоего возвращения я надеюсь, что ты уделишь мне несколько минут. Ты долго отсутствовал и, полагаю, захочешь узнать, как обстояли дела в доме.

— Надеюсь, ничего не случилось? — спросил Менелай.