Дом на Клакамасе

Глава 1. Восемь стульев

Подвал пах так же, как в прошлый четверг. Как в позапрошлый. Как тогда, когда Мэтью впервые спустился по этим ступеням — мокрой тряпкой на ржавой батарее, старым чаем, который оставили на дне кружки, и этот запах въелся в линолеум, в алюминиевые ножки стульев, в лёгкие каждого, кто сидел здесь больше одного раза. Мэтью вдыхал его уже третий год. Всякий раз горло сжималось — будто он пробовал воду из чужого стакана: тёплую, с привкусом железа.

Он вошёл последним. Семь спин, согнутых к коленям, — каждая будто под чужой ладонью, прижатая вниз. Он пересчитал их, не шевеля губами. Семь. Восьмой стул стоял чуть в стороне, отодвинутый к стене, будто его специально поставили так, чтобы он не мозолил глаза. Но Мэтью видел его. Всегда видел. Пустой стул был как выбитый зуб во рту — язык находил его, даже когда не хотел.

Он поставил поднос на стол. Керамика стукнула о дерево — коротко, глухо, как удар по ребру. Все вздрогнули. Кроме Сандры. Она сидела третьей от двери, плечи сведены вперёд, лопатки торчали под тонким свитером. Ладонь лежала на низе живота. Не гладила, не сжимала — просто лежала, как лежит рука на крышке люка, чтобы он не открылся.

Сандра открыла рот. Губы дрогнули, и воздух вышел без звука. Вместо этого её правая рука дёрнулась — коротко, будто от судороги. Крайняя кружка на подносе качнулась, поехала по гладкой поверхности, описала короткую дугу и упала. Не разбилась. Керамика глухо стукнула о линолеум, покатилась под стул, звеня, как монета по асфальту. Звук длился три секунды. Ровно три. Потом кружка остановилась, лёжа на боку.

Мэтью не двинулся. Пальцы похолодели. Спина напряглась. В груди, где-то между рёбрами, образовалась полость — и он не знал, откуда она взялась. Он смотрел на пустое место на столе, где только что стояла восьмая кружка. Восемь было условием. Не числом. Как те часы, когда он не спит. Если кружек восемь — значит, подвал не пуст, люди, которые пришли, — те, кого он не должен потерять. Теперь одна лежала на полу, и Мэтью не знал, что это значит.

Он наклонился. Поясница гудела, как провисший трос. Каждый сантиметр — с натугой. Поднял кружку. Керамика была холодной. Холод перешёл в пальцы, в кости. Он поставил её обратно, но ладонь задержалась над ней на секунду дольше, чем нужно. Не коснулся. Просто держал руку на весу — как над горячей поверхностью, не решаясь опустить.

— Прости, — прошептала Сандра. Одним движением губ. — Я не хотела.

Мэтью не ответил. Повернулся к плите.

Она была старой, с двумя конфорками, одна не работала. Он взял чайник — алюминиевый, с вмятиной на боку, — налил воды из-под крана. Вода ударила о дно, и звук был пустым, металлическим. Он поставил чайник на конфорку, щёлкнул выключателем. Синий огонь лизнул дно. Через секунду вода начала шуметь — тихо, нарастающе, как дыхание человека, который вот-вот заплачет.

На седьмой ступеньке скрипнуло. Тяжёлые шаги — с пятки, с заминкой на правой ноге. Рой Хеллман вошёл, не снимая куртки. Брезент, пропитанный моторным маслом, — запах добрался раньше, чем он переступил порог. Рой не поздоровался, не кивнул. Прошёл к стулу у двери — тот стоял боком. Сел. Медленно, с усилием — как садятся после смены, когда спина уже не гнётся. Левое колено выставил вперёд — оно не сгибалось, и тело шло за ним. Правую руку положил на бедро. Пальцы начали стучать: три удара, пауза, три удара. Коротко, сухо, как тиканье часов, которые давно пора завести.

Группа молчала. Слышно было, как гудит лампа и потрескивает линолеум под чьим-то стулом. Мэтью смотрел на Роя. На куртку: масляные пятна на рукавах, ремешок часов, затянутый слишком туго, врезавшийся в кожу. Рой не поднимал глаз. Смотрел в пол, на пятно от чая, которое не отмыли с прошлой недели. Пальцы стучали — ровно, механически, как проверяют двигатель на холостом ходу. Мэтью ждал. Всегда ждал. Знал, что Рой скажет что-то сегодня.

— Я вчера звонила дочери, — заговорила женщина у окна. Она говорила в стекло, в своё отражение, в серый свет, который лился снаружи и не грел. — Она сказала: «Мама, ты опять не в порядке. Ты всегда не в порядке».

Сандра не подняла головы. Смотрела на свои руки, пальцы на животе.

— Они никогда не понимают. Думают, что мы можем просто взять и стать другими.

Рой перестал стучать. Пальцы замерли на бедре — постепенно, как затихает мотор, когда выключают зажигание. Поднял голову. Серые глаза, выцветшие, без блеска, как дорога в дождь. Посмотрел на женщину у окна. Потом на Сандру. Потом на Мэтью.

— Ты думаешь, твоя дочь не понимает? Ты думаешь, это самое страшное — что она не понимает?

Голос был грубым, как наждак. Злобы — ни капли. Тяжесть, которую он носил так долго, что она стала частью его скелета. Он снова застучал пальцами — быстрее, сбивчиво. Но слова уже шли.

— Мой сын… — остановился. Нюхнул воздух. Пальцы стучали. Три удара. Пауза. Три удара. — Мой сын позвонил мне в тот день. Сказал: «Пап, можно ключи от пикапа? Я к друзьям». И я знал. Передние колодки стёрлись. Знал. Надо было съездить в мастерскую. Откладывал. В тот день — тоже отложил.

Замолчал. Посмотрел на свои руки: разбитые костяшки, масло под ногтями, трещины, забитые чёрным. Сжал кулак. Разжал. Снова сжал. Пальцы побелели.

— Я сказал «да». Одно слово. Даже не подумал. Он взял ключи и поехал. А на повороте, там, где дорога мокрая, потому что шёл дождь… не справился. Тормоза не держали. Я знал.

Голос сорвался на последнем слове — на хрип, на выдох, когда в лёгких больше нет силы. Пальцы перестали стучать. Он смотрел в пол. Дышал тяжело, с хрипом на выдохе.

Кто-то в углу — тот, что сидел у стены, — кашлянул в кулак. Сухо, коротко. И замер. Никто не дышал. Лампа гудела. Слышно было, как остывает чайник на плите.

Мэтью не сказал ни слова. Чайник зашумел, закипел. Он снял его с плиты, подошёл к столу. Взял кружку — ту, что стояла перед пустым стулом. Налил в неё чай. Пар пошёл вверх — тонкий, почти невидимый в жёлтом свете лампы. Поставил кружку перед Роем. Не коснулся его руки. Не коснулся плеча. Просто поставил — как инструмент перед механиком, который должен работать, но не может.

Рой посмотрел на кружку. Потом на Мэтью. Долго. Так долго, что Мэтью успел заметить скол на ободке и чаинку, застрявшую в трещине.

— Ты всегда так делаешь? — спросил Рой. Голос сухой, без слёз, без надрыва. Просто вопрос. — Наливаешь чай, когда нечего сказать?

Мэтью не ответил. Сел — сбоку, на уровне глаз. Локти на колени, ладони на керамике. Чай жёг пальцы через стенки кружки, но он не отпускал. Смотрел на Роя: разбитые костяшки, масло под ногтями, глаза, которые не могли задержаться на одной точке дольше трёх секунд.

— Чай горячий, — сказал Мэтью. Ровно. Без жалости, без фальшивого тепла. Просто факт. — Пей, пока не остыл.

Рой не взял кружку. Смотрел на неё, как на чужую. Потом его пальцы дрогнули — медленно, с усилием — и обхватили керамику. Он не поднёс её к губам. Просто держал, как держат деталь, которую сняли с двигателя и не знают, куда положить.

Труба за стеной стукнула трижды — пауза — ещё трижды. Мэтью не считал. Смотрел на восьмую кружку — ту, что упала и не разбилась. Она стояла на краю стола, и на её ободке, там, где никто не пил, блестела капля воды.

Он не знал, что это значит. Знал только, что пустой стул у стены не был пустым. На нём, в полумраке, сидела фигура. Человек. Не из группы. Не из тех, кто приходит по четвергам. Мужчина в тёмном, с бледным лицом, которое Мэтью не узнавал. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрел на Мэтью. Не мигал.

Мэтью замер. Сердце ударило раз, второй, третий. Он хотел сказать что-то, но голос не слушался. Он посмотрел на Роя — тот не повернул головы. На Сандру — она считала кружки, шевеля губами. Никто не видел. Только он.

Фигура подняла руку. Медленно, с паузой на полпути. Указательный палец вытянулся, и человек указал на восьмую кружку. На ту, что стояла на краю стола. На каплю воды на её ободке.

Потом он исчез. Не растворился — просто перестал быть. Как будто его выключили. Стул остался пустым. Темнота в углу стала просто темнотой.

Мэтью сглотнул. Горло было сухим. Он посмотрел на свою кружку, на остывающий чай, на пар, который уже почти не шёл. Руки не дрожали. Но холод в пальцах не уходил.

Он перевёл взгляд на пустой стул. Посидел три секунды. Потом медленно взял восьмую кружку — ту, с каплей, — и поставил перед пустым местом. Как будто кто-то должен был прийти. Как будто кто-то пришёл.

Рой поднял голову, посмотрел на Мэтью, потом на кружку перед пустым стулом. Ничего не сказал. Просто отпил из своей. Стук поставил на стол. Керамика о дерево — глухо, коротко.

Женщина у окна отвернулась от стекла. Сандра перестала считать. Все смотрели на восьмую кружку, которая стояла перед пустым стулом. Никто не спросил, зачем Мэтью её туда поставил.

Он не знал, что ответить. Знал только, что капля на ободке дрогнула, покатилась по керамике и упала на стол. Там, где она упала, осталось тёмное пятно — как след от пальца. Или от чужого прикосновения.

Мэтью выдохнул. Посмотрел на часы на стене. До конца встречи оставалось сорок минут. Он взял чайник, налил себе. Последним. Как всегда.

— Чай остывает, — сказал он в тишину. — Пейте, пока тёплый.

Никто не двинулся. Восьмая кружка стояла перед пустым стулом. Пар из неё поднимался тонкой, почти невидимой струйкой. И Мэтью знал — он не увидит того человека снова. Но знал и другое: кто-то сел на этот стул сегодня. И кто-то сидел на нём всегда. Просто он не замечал.

До конца встречи оставалось тридцать девять минут. Сорок секунд. Он отсчитывал их в такт ударам трубы за стеной — три удара, пауза, три удара. И ждал. Не знал чего. Может, когда кружка упадёт снова. Или когда кто-то наконец заговорит. Или когда в тишине станет слышно, как потрескивает лампа.

Но тишина молчала. И кружка стояла.

Мэтью смотрел на неё, на каплю, которая уже высохла, на тёмное пятно на столе. Потом поднял глаза на пустой стул. И вдруг понял, что на нём снова кто-то сидит. Та же фигура. Те же сложенные руки. Только теперь он улыбался. Едва заметно, одними уголками губ.

Мэтью не моргнул. Не отвёл взгляда. Он держал свою кружку двумя руками, чувствуя, как керамика остывает, и ждал. Ждал, когда фигура заговорит. Или исчезнет. Или когда он сам поймёт, что это значит.

Но фигура молчала. Просто сидела. Смотрела на него. Ждала вместе с ним.

Труба за стеной стукнула трижды. Пауза. И ещё трижды. Мэтью перестал считать. Он просто сидел, глядя на восьмой стул, и чувствовал, как холод поднимается от линолеума, проходит сквозь подошвы, сквозь кости, сквозь всё, что он когда-то знал о себе.

Завтра будет новая встреча. Он поставит чайник. На этот раз — девять кружек.

Глава 2. Бейдж на столе

Люминесцентная лампа над третьим столом гудела на полтона ниже остальных. Не мигала — гудела. Мэтью слышал этот гул затылком, не ухом — как слышат сверло за стеной, когда не знаешь, в какой комнате его включат. Звук был ровным, как линия на кардиограмме, и Мэтью держался за него, чтобы не слышать собственных мыслей.

Он сидел за своим столом уже час. Папки лежали перед ним — три штуки, аккуратной стопкой. Он не открыл ни одной. Пальцы лежали на блокноте, на чистой странице, и правая ладонь — та, с ожогом, — касалась бумаги шрамом. Шрам цеплялся за ворс, и это ощущение было единственным реальным: шероховатость бумаги, сухость кожи, микроскопическое сопротивление, когда он чуть двигал пальцем.

Бейдж на шее царапал кожу под кадыком. Пластиковый край, тонкий, дешёвый, с заусенцем, который он не заметил в первый день, но теперь чувствовал каждую минуту. Фотография на бейдже — овал лица, которое смотрело в камеру и не моргало. Не его лицо. Не его глаза. Мэтью знал, что на фото он, но не узнавал себя: взгляд был прямым, твёрдым, уверенным — тем, кем он должен был быть в этом офисе.

Он не поправлял бейдж. Не снимал. Потому что снять — значит признать, что это не его кожа, не его жизнь.

Дверь офиса открылась с шипением — пневматический доводчик, который не закрывал створку до конца. Мэтью поднял глаза. В дверях стояла Ронда. Она держала в руке бумажный стаканчик и смотрела на него с выражением, которое он научился читать: «Ты снова не здесь».

— Звонил Мотт, — сказала она. Без приветствия. — Говорит, вы обещали приехать на прошлой неделе. Я сказала, что вы заняты.

Мэтью моргнул. Юджин Мотт. Семьдесят восемь лет, живёт в доме без света, потому что не может разобраться в квитанциях. Мэтью обещал приехать. Он помнил голос старика — хриплый, с одышкой, — и слово «свет», которое прозвучало как молитва. Мэтью не приехал.

— Скажи ему, что я позвоню сегодня, — сказал Мэтью. Голос ровный, без интонации, как автоответчик.

Ронда не ушла. Стояла в дверях, пальцы сжимали стаканчик, пластиковая крышка начала трещать.

— Мэтью, — сказала она, и в голосе появилась осторожность. — Твоя машина три дня стоит на том же месте. Я не спрашиваю, почему. Просто говорю.

Он посмотрел на неё: руки, стаканчик, складки на лбу — мелкие, как трещины на старой керамике. Хотел сказать «я в порядке», но губы не разошлись. Он не знал, что такое «порядок» теперь.

— Я позвоню Мотту, — сказал вместо ответа.

Ронда посмотрела на него ещё секунду. Потом развернулась и ушла, оставив дверь приоткрытой. Сквозняк потянул по кабинету — холодный, с запахом коридора: моющее средство, пластик.

Мэтью остался один. Он смотрел на папки. Три штуки. На верхней было написано: «Креншоу, Дэйл. Заявка на переквалификацию». Он открыл её. Бумаги, скрепки, штампы. Слова, которые ничего не значили: «Срок — шесть недель», «Повторный контакт», «Рекомендовано». Он провёл пальцем по строке, и шрам на ладони зацепился за край бумаги. Бумага была шершавой, как наждак.

Он закрыл папку. Взял вторую. «Карен Остлунд. Решение суда». Он читал её на прошлой неделе — три страницы, мелкий шрифт, слово «надлежащий» четыре раза. Помнил её голос по телефону: ровный, слишком ровный, как голос человека, который уже всё решил и просто ждёт, когда кто-то заметит. Он помнил, как написал на полях «ровный» и обвёл это слово в круг. Слово было его. Маленький акт неповиновения, который никто не увидит.

Он взял ручку, открыл папку на той странице, где было слово «надлежащий». Четыре раза. Перечитал их: «надлежащий уход», «надлежащий уровень», «надлежащая оценка», «надлежащее вмешательство». Четыре раза. Четыре удара молотком по стеклу. Мэтью взял ручку и зачеркнул четвёртое. Медленно, с нажимом, так что бумага вмялась. Чистое слово исчезло под чернильной линией. Он посмотрел на это место. Пустота.

Отложил папку. Взял третью. «Мотт, Юджин. Задолженность по электроэнергии». Открыл. Цифры, даты, суммы. И внизу, приписка от коллеги: «Рекомендовано подать на рассрочку». Мэтью смотрел на эту фразу, и в голове зазвучал голос старика: «А свет? А если отключат? У меня котёл электрический. Котёл — это тепло». Он слышал этот голос так отчётливо, будто старик стоял рядом и дышал в затылок.

И тогда он заметил. В папке, между страницами, был зажат конверт. Официальный, с логотипом округа. Не распечатанный. Мэтью вытащил его, открыл. Внутри — письмо. «Уважаемый мистер Дэвис. Вы не вышли на работу. Третий день. Просим позвонить в отдел кадров для разъяснения причин». Дата — вчерашняя. Ронда не сказала ему. Или не знала. Или ждала, когда он сам заметит.

Мэтью посмотрел на письмо. Потом на папку Мотта. Потом на зачёркнутое «надлежащее вмешательство». Он сжал письмо в кулаке. Бумага хрустнула. Разжал. Положил обратно в папку. Закрыл.

Он встал. Спина не разогнулась — поясница держала его, как ржавый болт. Взял куртку, накинул, не застёгивая. Бейдж на шее качнулся, ударился о ключицу. Мэтью снял его. Провёл шнурок через голову, пластик скользнул по щетине, царапнул кожу. Положил бейдж на стол, рядом с папками. Имя на пластике смотрело в потолок.

Прошёл мимо стола Ронды. Она подняла голову, открыла рот, но он не остановился. Прошёл по коридору, мимо лифта, мимо двери с табличкой «Только для сотрудников». Спустился по лестнице — восемь ступеней, поворот, ещё восемь. Выходная дверь была тяжёлой, с доводчиком, который не давал открыться до конца. Мэтью толкнул её плечом, и холодный воздух ударил в лицо — ноябрьский, влажный, с запахом реки.

Он остановился на крыльце. Пар изо рта — короткий, белый. Посмотрел на парковку, серое небо, верхушки сосен за забором. Пальцы были пусты. Он сжал их в кулаки и разжал. Три раза. Подумал: «Я не вернусь сюда. Не сегодня. Может, никогда».

Сел в машину. Старую, серую, ключи лежали в замке зажигания с прошлого раза. Двигатель кашлянул, чихнул и завёлся. Мэтью вырулил с парковки, не включая поворотник. Дорога была пустой — ноябрь, вторник, одиннадцать утра.

Он проехал мимо церкви. Мимо подвала, где сегодня не было собрания. Мимо дома на реке, который ещё не стал их домом. Ехал просто так, чтобы двигаться, чтобы не думать. Но мысли всё равно приходили: голос Роя, пальцы, стучащие по бедру; голос Сандры, которая прошептала «прости»; голос старика Мотта: «А вы точно приедете?». Мэтью никому не ответил. Просто молчал.

Остановился у моста через Клакамас. Не на обочине — прямо на дороге, потому что машин не было. Выключил двигатель. Тишина. Только река внизу — шуршание, низкое, ровное. Он вышел из машины, подошёл к перилам. Вода была серой, мутной, быстрой. Она несла ветки, листья, что-то белое — может, бумагу, может, пакет. Мэтью смотрел на неё, и в груди росла пустота.

Он стоял у перил, сжимая их так, что побелели костяшки. И вдруг заметил — на перилах, прямо перед ним, был след. Отпечаток пальца. Свежий, влажный, как будто кто-то стоял здесь до него, держался за то же место. Он посмотрел вниз, на гравий у обочины. Следы ног. Две пары. Одна — его, свежая. Вторая — чужая, уже подсохшая, но чёткая. Кто-то стоял здесь до него. Смотрел на ту же воду. Дышал тем же воздухом.

Мэтью оглянулся. Никого. Только дорога, лес, серое небо. Он перевёл взгляд на реку. Вода несла что-то белое — и он вдруг понял, что это не пакет. Это был лист бумаги. Сложенный вчетверо, мокрый, он плыл по течению, медленно, не торопясь, и Мэтью смотрел, как он исчезает за поворотом.

Телефон в кармане куртки завибрировал. Один раз. Коротко. Мэтью не хотел смотреть. Но вибрация повторилась. Два раза. Три. Он достал телефон. Экран светился белым светом — слишком ярким, почти болезненным. Сообщение от Сандры: «Ты придёшь сегодня? Дом на реке. Я поставила чайник».

Мэтью смотрел на эти слова. Чайник. Она поставила чайник. Она ждала его. Он не знал, как она узнала, что он ушёл с работы. Или она не знала — просто ждала, как ждала каждую неделю, как ждала своего ребёнка, который не закричал. Пальцы дрожали.

Он набрал ответ. Одно слово: «Буду». Отправил. Убрал телефон в карман. И пошёл к машине.

Но перед тем как сесть, он обернулся. Посмотрел на мост, на перила, на следы на гравии. Вторая пара следов вела не к машине и не от машины. Они вели в лес. Туда, где между стволами сосен было темно и тихо. Мэтью посмотрел в ту сторону. Ничего. Только стволы, только хвоя, только серый свет, который не грел.

Он сел в машину. Завёл двигатель. Но не тронулся с места. Сидел, глядя на дорогу, на мост, на лес. И думал о бумажке, которая плыла по реке. О следах на гравии. О том, что кто-то стоял здесь до него и смотрел на ту же воду. Кто-то, кто, возможно, тоже не знал, куда ехать.

Он нажал на газ. Машина тронулась. Дом на реке был в десяти минутах езды. Но Мэтью знал: он вернётся сюда. Не завтра. Не послезавтра. Но он вернётся. Потому что следы на гравии не исчезли. И бумажка не утонула. Она просто уплыла за поворот, туда, где река делала изгиб и исчезала за деревьями. Туда, где, возможно, ждали ответы. Или вопросы.

Он вырулил на дорогу. В зеркало заднего вида мост становился всё меньше. И в последний момент, перед тем как повернуть, он увидел — на том самом месте, где стоял, на перилах, снова кто-то стоял. Фигура. Тёмная, неподвижная. Смотрела вслед его машине.

Мэтью моргнул. Фигура исчезла. Или её не было. Или была. Он не знал. Он знал только, что пальцы на руле сжались так, что побелели костяшки, и что в груди, между рёбрами, снова образовалась та же полость, что и в подвале, когда упала кружка.

Он не остановился. Поехал дальше. К дому на реке, где горел свет и ждал чайник. Но в голове стучало: «Кто стоял на мосту? Кто оставил следы? И почему бумажка плыла по течению так ровно, будто её кто-то пустил специально?»

Ответов не было. Только дорога впереди. И свет в окне, который становился всё ближе

Глава 3. Дом на реке

Дом стоял у самого леса. Доски фасада вздулись от влаги, и у земли, между ними, зеленел мох — тонкий, как шрам. Окна светились жёлтым, тусклым, не грели, но держали направление. Мэтью заглушил мотор и посидел с минуту, глядя на крыльцо. Три ступени, перила с облупившейся краской. Свет в окнах был ровным, без моргания.

Он вышел из машины. Воздух пах рекой, мокрой хвоей и прелой трухой, тянувшей из-под дома. Ноги ступили на гравий — хруст, ломкий. Первая ступенька скрипнула, вторая промолчала, третья — с хрипом, как будто доска не хотела отпускать вес. Дверь была приоткрыта, щель в ладонь. Он толкнул — петли поддались без звука, словно ждали.

Тепло ударило в лицо. Не жар — плотный, влажный воздух, пропитанный мокрым деревом, дешёвым мылом и сладковатым духом старого варенья. Сандра стояла у плиты, спиной к нему. Лопатки торчали под тонким свитером, плечи втянуты к ушам. Она не обернулась, но рука, державшая чайник, замерла.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос ровный, без вопроса.

— Я сказал, что буду.

Он подошёл к столу. Кружки стояли ровным рядом — тринадцать, край к краю. Крайняя, с трещиной у ободка, чуть отодвинута вбок, будто её не приглашали. Мэтью пересчитал, не шевеля губами. Тринадцать. В подвале было восемь. Здесь — тринадцать. Он не спросил, зачем.

За спиной — шаги по гравию, потом скрип ступенек. Вошли двое: мужчина с тростью и женщина, которая всегда кашляла. Она сняла шарф, повесила на гвоздь у двери, но кашель не повторился. Мужчина сел у стены, поставил трость между колен. Они не здоровались. Никто не здоровался.

Сандра налила воду в чайник, поставила на плиту. Конфорка щёлкнула, синий огонь лизнул дно. Вода зашумела — сначала тихо, потом набирая силу, раздуваясь, как грудь перед всхлипом. Сандра стояла, не двигаясь. Пальцы её лежали на ручке чайника, и Мэтью заметил, как шевелятся её губы — беззвучно, считая.

— Ты считаешь кружки? — спросил он. Голос тихий, без любопытства.

— Я считаю, чтобы знать, сколько нас, — ответила она в стену. — Если я не посчитаю, кто-то может не прийти.

Она замолчала. Потом добавила, не оборачиваясь:

— Врач сказал мне, что я должна перестать думать о прошлом. Что это мешает жить.

Женщина у окна повернула голову. Она смотрела не на Сандру — на дождь, который начинал бить по стеклу.

— Мне тоже так говорили, — сказала она. — Я ответила, что не могу. Это как дышать.

Сандра не ответила.

Вошёл Рой. Он не появился в проёме сразу — сначала запах моторного масла, смешанный с мокрой хвоей, потом куртка, брезентовая, с тёмными пятнами на локтях. Он шагнул через порог, и плечо его зацепилось о косяк — он дёрнулся, освобождаясь, и не извинился. Не посмотрел ни на кого. Сел на стул у двери, тот, что стоял боком. Левое колено выставил вперёд, правое под себя. Правую руку положил на бедро. На указательном пальце — пластырь. Старый, с серым краем.

Мэтью смотрел на пластырь. Не на лицо Роя, не на руки, не на колено. На пластырь. Потому что этот кусок лейкопластыря был важнее всего, что Рой мог сказать. Он мог бы сказать: «Чинил насос», или «Порезался», или ничего. Но пластырь был здесь — и Мэтью запомнил его.

Рой не здоровался. Он посмотрел на кружки, на стол, на Сандру, потом на женщину у окна.

— Что сказал врач? — спросил он. Голос грубый, с пропущенными глаголами, как гравий под колёсами.

— Сказал, чтобы я перестала думать о прошлом.

Рой нюхнул воздух. Три коротких вдоха, пауза.

— И что ты ему ответила?

— Что я не могу. Это как дышать.

Рой молчал. Потом сказал, обрывая слова, будто они не хотели выходить:

— Я хожу. Я дышу. И мне стыдно, что я хожу и дышу. А он — нет.

Тишина легла на стол, на кружки, на чужие руки. Мэтью не двигался. Слышал, как в чайнике вода уже кипит, как пар бьёт из носика. Он не снимал чайник. Ждал. Сандра стояла у плиты, не оборачиваясь. Её плечи дрогнули, но она не повернулась.

— Сколько людей? — спросил Мэтью. Вопрос в пустоту.