Рука на Стекле
- -
- 100%
- +
— Как тебя зовут?
Молчание.
— Ты голодный?
Молчание.
— Ты… откуда ты пришёл?
Мальчик моргнул. Один раз. Медленно. И его взгляд впервые сфокусировался. Не на Сандре. На бревне за её спиной. На кружках. На двенадцати. И на тринадцатой.
Он сделал шаг. Сандра не двинулась. Он прошёл мимо неё — босыми ногами по хвое, бесшумно, — и подошёл к бревну. Остановился перед тринадцатой кружкой. Смотрел. Зелёная полоска. Трещина. Ручка влево.
Сандра встала, повернулась, наблюдала.
Мальчик протянул руку. Правую. Пальцы тонкие, грязные, с обломанными ногтями. Коснулся кружки. Провёл пальцем по трещине — от ручки к донышку. Проверял. Узнавал.
Потом взял кружку двумя руками. Поднёс к лицу. И его губы зашевелились. Без звука. Медленно. Отчётливо. Сандра видела, как двигаются его губы, видела каждую букву, каждую форму, которую они принимали.
К.
Он прочитал букву «К», выгравированную на донышке кружки. Ту самую, что Сандра нацарапала гвоздём три года назад, когда ещё верила, что вещи нужно подписывать, чтобы они не терялись. К. — для Кати. Для К. Для той, что ушла.
— Ты знаешь эту букву? — спросила Сандра. Голос сорвался. Впервые за три года. Она не пыталась его контролировать. Не могла.
Мальчик не ответил. Он держал кружку у лица, как держат чашку с горячим чаем, когда хотят согреться.
Мэтью стоял в трёх шагах. Руки опущены. Кулаки сжаты от усилия не подойти, не схватить, не проверить, настоящий ли.
— Он не говорит, — сказал Мэтью.
— Я вижу.
— Он читает.
— Я вижу.
— Откуда он знает эту букву, Сандра?
Она не ответила. Потому что не знала. Потому что знать было невозможно. Потому что К. не было несколько месяцев, а этот ребёнок — с её ниткой, с её узлом, с её буквой — стоял на поляне, держал её кружку и молчал.
Лиз вернулась через два часа. Раньше обычного. Она вышла из леса с другой стороны — с той, откуда не уходила. Руки в грязи. Лицо ровное, пустое. Увидела мальчика. Остановилась. Посмотрела на Сандру. На Мэтью. На кружку в руках ребёнка.
— Кто это?
— Мы не знаем, — сказал Мэтью.
— Откуда он?
— Из леса.
Лиз посмотрела на его ноги. Босые. Чистые, если не считать царапин. Она открыла рот. Закрыла. Села у костра. Достала нож. Не точила. Просто держала.
Вечер. Костёр горел ровно — Мэтью сложил дрова так, чтобы хватило до утра. Не слишком жарко, не слишком ярко. Достаточно, чтобы видеть лица и не видеть того, что за деревьями.
Мальчик сидел у огня. Сандра накинула на него одеяло — своё, серое, с запахом дыма и давно забытой стирки. Он не отстранился. Сидел, завёрнутый с головой, и смотрел в огонь. Кружка стояла рядом на земле. Пустая. Он не пил из неё.
Лиз сидела напротив и точила нож — снова, хотя лезвие было острым, как бритва.
— Мы не можем его оставить, — сказала она.
— Он не просит, — сказал Мэтью.
— Он ребёнок, Мэтью. Он не должен просить.
— А что ты предлагаешь? Искать его родителей? В лесу? Который не отпускает?
Лиз замолчала. Сила нажатия на камень увеличилась, лезвие взвизгнуло.
Анна сидела в стороне. Шитьё на коленях. Она не участвовала в разговоре. Слушала. Не слова. Что-то под ними — как воду подо льдом.
Марта пила воду. Она не смотрела на мальчика. Смотрела в кружку, на своё отражение в воде — мутное, кривое, чужое.
— Сто семнадцать, — сказала Сандра вдруг.
Все посмотрели.
— Сто семнадцать дней, — повторила она. — К. ушла сто семнадцать дней назад. Он пришёл на сто семнадцатый день.
Лиз шевельнула губами — сто девятнадцать, — но смолчала.
— Совпадение, — сказала она.
— Ты веришь в совпадения?
— Я верю в то, что вижу. А вижу я ребёнка, который вышел из леса. Босого. С ниткой на руке. Это всё. Остальное ты сама себе придумываешь.
Сандра не ответила. Может, и придумываю. Может, и нет. В реанимации она научилась: совпадения бывают. Но не такие. Не с узлами. Не с буквами. Не с ниткой, завязанной человеком, которого больше нет.
Огонь трещал. Искры летели вверх — маленькие, оранжевые, и гасли, не долетев до веток.
Мальчик не двигался.
Ночь. Мэтью подбросил дров. Лиз ушла в свою палатку — не попрощавшись, не оглянувшись. Анна — в свою. Марта осталась у ручья: сказала, что ей нужно слышать воду. Мэтью не спорил.
Сандра сидела рядом с мальчиком. Он заснул быстро, без перехода, как засыпают дети: просто закрыл глаза и перестал быть здесь. Голова склонилась набок. Одеяло сползло с плеча. Сандра поправила. Пальцы коснулись ключицы — острой, выступающей. Кожа тёплая. Живая.
Она сидела и смотрела на него. На его лицо — спокойное во сне, без морщин, без напряжения. На его руку — тонкую, с красной ниткой, что лежала на одеяле, как шрам на коже. Три витка. Узел. Тот самый.
Сандра не плакала. Она разучилась. В реанимации слёзы — роскошь. Там плачут только один раз: в первый год. Потом сухо. Потом навсегда.
Она просто сидела. Считала его дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Двадцать вдохов в минуту. Живой. Настоящий.
И тут его губы зашевелились.
Сандра наклонилась. Близко. Так близко, что почувствовала запах — не грязи, не пота. Запах воды. Речной, холодной воды. И ещё чего-то. Хвои. Мокрой коры. Леса, который не пахнет, как обычный лес.
Губы двигались. Ровно. Едва уловимо.
Шёпот. Тонкий. Тихий. Едва различимый.
— Сто семнадцать.
Сандра замерла.
— Сто семнадцать. Сто семнадцать.
Она не дышала. Не двигалась. Только слушала.
— Сто семнадцать. Сто семнадцать. Сто семнадцать.
То же число. То самое, что Мэтью считал утром, когда смотрел на котелок и пытался вспомнить, сколько дней они здесь. То самое, что Сандра считала каждый вечер перед сном. То самое, что было вырезано на внутренней стороне палатки К. — её рукой, её ножом, в ту ночь, когда она поняла, что лес не отпустит.
Мальчик не мог это знать. Он был в лесу. Он пришёл сегодня. Он не слышал, как Мэтью считал. Не видел зарубок на палатке. Не знал, что Сандра считает дни. Не мог знать.
Но он шептал. Снова. И снова. Число, которое держит мир от того, чтобы развалиться.
Сандра подняла голову.
Мэтью стоял у края поляны. Спиной к ним. Смотрел в лес. Но она видела — по тому, как напряглись его плечи, по тому, как он сжал руки, — он слышал. Он слышал каждое слово.
Он медленно повернулся. Их взгляды встретились через костёр. Через угли, которые уже не горели, а тлели — красные, пульсирующие, живые. Мэтью смотрел на неё. Сандра смотрела на него.
И мальчик между ними шептал, не просыпаясь:
— Сто семнадцать. Сто семнадцать. Сто семнадцать.
Мэтью сделал шаг. Остановился. Открыл рот. Закрыл. Не было слов. Все слова, которые он знал, не подходили. В лесу, который не отпускает, числа говорят громче, чем люди.
Сандра опустила руку на голову мальчика. Осторожно. Как касаются того, что может исчезнуть. Волосы мягкие. Тёплые. Живые.
Шёпот не останавливался.
До утра.
ГЛАВА 4. ТРИНАДЦАТАЯ
Вечер оседал на кожу, свет густел, становился осязаемым. Костёр догорел до углей, воздух над ними дрожал и не грел.
Ребёнок лежал на боку. Колени подтянуты к груди. Пальцы обхватывали кружку — пустую, белую, без трещины. Просто белую. Он не пил из неё. Не подносил к губам. Держал, как держат то, что нужно беречь, но нельзя использовать.
Сандра сидела в двух шагах. Считала его дыхание. Вдох. Пауза. Выдох. Вдох — пауза — выдох. Ритм был слишком ровным. Слишком похожим на тот, который она запомнила. Тот, который не должен был повториться.
— Он не спит, — сказала она, не оборачиваясь.
Мэтью стоял у пня. Она знала, что он там. Слышала, как он дышит — тоже ровно, тоже размеренно. Как будто ждал.
— Может, ждёт, — сказал он.
— Чего?
— Не знаю. Может, чая.
— Он не просил.
— Он не говорит.
Сандра подняла голову. Посмотрела на его руки. Пальцы сжаты в кулаки. Ожог на правой ладони белел в сером свете. Он смотрел на неё. Не на ребёнка. На неё.
— Я пойду к ручью, — сказала она.
Он не ответил.
Она встала и пошла. Не потому что хотела пить. Потому что надо было куда-то идти. Потому что если остаться, она начнёт считать. А если начнёт считать, она сойдёт с ума.
Ручей был холодным. Вода текла тёмная, почти чёрная. Она опустила руку, подержала. Зачерпнула ладонями, поднесла к лицу, но не напилась. Смотрела, как вода стекает сквозь пальцы. Капля. Пауза. Капля.
Она сжала кулаки. Вода выплеснулась.
Мэтью дождался, пока она уйдёт.
Он не двигался сразу. Стоял у пня, смотрел на ребёнка. На его руки. На красную нитку, что лежала на запястье, как маленькая змея. Три витка. Узел. Тот, что завязывала К.
Потом он повернулся. Пошёл к палатке Сандры. Прямо. Просто пошёл. Потому что решил.
Внутри было темно. Пахло брезентом и чем-то сладким — переспелые ягоды, которые никто не собрал. Пальцы прошли по краю спальника. Раз. Другой. Ничего. Глубже — под отворотом, завёрнутая в тряпицу: холодная керамика. Он развернул её.
Пальцы узнали её раньше, чем глаза. Трещину. Шершавый край. Белую глазурь с зелёной полоской.
Он вытащил кружку. Зажал в ладони. Вышел.
Сандра увидела его, когда выходила из-за поворота ручья.
Он стоял у пня. Держал кружку. Её кружку. Ту, которую она прятала три года. Ту, которую не могла выбросить. Ту, из которой пил её сын.
Она замерла.
Не рванула к нему. Не закричала. Просто встала — и воздух в груди кончился. Тишина. Полная. Глухая. Лёгкие сжались, как пустой пакет.
Мэтью положил кружку на пень. Рядом с кружкой К. Встал. Отступил на шаг. Посмотрел на неё.
— Зачем? — спросила Сандра. Голос тихий. Слишком тихий.
— Чтобы он знал, что она есть.
— Она не для него. Она моя.
Она шагнула вперёд. Каждый шаг давался, словно ступала по тонкому льду.
— Ты не имел права. Ты не знаешь, что это такое.
— Знаю.
— Ты не знаешь!
Голос сорвался. Впервые за три года. Впервые с того дня, как она держала его на руках и считала секунды, а он не закричал.
— Ты не знаешь, что это такое — держать кружку, из которой он пил. Смотреть на трещину и знать, что она появилась от того, что он ударил ей о стол. Смеялся. Смеялся и говорил: «Мама, тут трещинка, она кусается». А я смеялась. Я смеялась, Мэтью. Это был последний раз, когда я смеялась. Потом больница. Потом тишина.
Она замолчала. Гортань перехватило, будто кто-то сжал её изнутри пальцами. Слова кончились. Осталось только дыхание — частое, неровное.
— Ты не знаешь, как пахнет эта кружка, — сказала она тише. — Чай. Молоко. И его пальцы — он обхватывал её двумя руками. А теперь ты принёс её сюда, положил на пень, и хочешь, чтобы я смотрела на неё и молчала?
Она схватила его за запястье. Не резко. Сжала. Ногти вошли в кожу. Он не отдёрнул руку. Стоял. Смотрел на неё. В его глазах — ничего. Ни злости, ни страха. Та же пустота, что у неё.
— Отпусти, — сказал он тихо.
— Она не для него!
И тогда она закричала.
Один звук. Короткий. Хриплый. Как удар по металлу.
— НЕТ!
Крик ударил в стволы. Ушёл вглубь леса. Вернулся не сразу — спустя мгновение, хрипло, коротко. «НЕТ». Эхо прошло по поляне, задело брезент палаток, замерло у ручья. Лес повторил. Запомнил.
Сандра отпустила его запястье. Отступила на шаг. Дрожала. Плечи. Руки. Губы.
Ребёнок сел.
Медленно. Как будто каждое движение вытягивало из него силы. Он смотрел на Сандру. Глаза чёрные в сумерках. Без дна. Поставил кружку. Зажал уши руками. Не от страха. От узнавания — так показалось Сандре. Как будто этот крик он уже слышал. Где-то. Когда-то. В другой жизни, где тоже кто-то кричал. Одно слово. И тоже не помогало.
Сандра замерла. Смотрела на его руки — маленькие, прижатые к голове. На запястье — красная нитка. Узел. Тот же узел, что на палатке К.
— Ты слышал? — спросила она. Голос сорванный, почти шёпот.
Ребёнок не ответил. Опустил руки. Встал. Подошёл к пню. Посмотрел на кружку К. На букву, выцарапанную на дне. Потом перевёл взгляд на тринадцатую. Белую. С зелёной полоской. С трещиной.
Протянул руку. Пальцы — худые, с грязью под ногтями — коснулись керамики. Обхватили. Поднял. Прижал к груди. Не как вещь. Как того хотел бы обнять, но его нет рядом.
Сандра смотрела. Не дышала. В груди стянулось что-то тугое, горячее. Она хотела подойти. Отобрать. Прижать к себе. Вместо этого стояла и смотрела, как его пальцы сжимаются на белой глазури. Как трещина ложится на ладонь — ровно по линии жизни.
Мэтью стоял у пня. Неподвижно. Смотрел.
Анна вышла из палатки. Игла в руке. Без нитки. Подошла к пню, положила иглу на дерево. Металл коснулся коры. Сухо. Коротко. Как точка. Она не сказала ни слова. Ушла.
Ребёнок повернулся. Пошёл к костру. Лёг. На то же место. Прижал кружку к груди. Закрыл глаза. Дышал ровно. Слишком ровно.
Сандра стояла на коленях. Руки дрожали. Она смотрела на него. На его пальцы. Те же пальцы. Другой ребёнок. Та же трещина.
Ночь опустилась окончательно. Костёр погас. Мэтью не зажигал его снова. Сидел у пня. Смотрел на кружки. На свои руки. На ожог. Слушал тишину.
В палатке Сандры было тихо. Слишком тихо. Он знал, что она не спит. Что считает. Сбивается. Начинает заново.
Ребёнок лежал на мху. Кружка прижата к груди. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Глубокое. Сандра сидела рядом. Не касалась. Просто была. Узел на его запястье — тот же, что был на одеяле её сына в больнице. Она считала его дыхание — не потому что боялась, что он перестанет. Потому что если перестанет считать, она услышит другое. То, что не хочет слышать.
И вдруг — звук.
Тонкий. Детский. Из темноты.
Губы ребёнка шевелились. Беззвучно. Почти. Но Сандра слышала. Наклонилась. Ближе. Ещё ближе. Ухо почти касалось его губ.
«Прости. Я не хотел.»
Два слова. Тихие. Как выдох, который не стал криком.
Сандра зажала рот ладонью. Чтобы не закричать. Чтобы не разбудить. Чтобы не спросить — за что? За то, что пришёл? За то, что взял кружку? За то, что умер и оставил её с этим?
Она не знала. И не хотела знать.
«Прости. Я не хотел.»
Снова. Те же два слова. Из темноты, которая была рядом. Из рта, который не должен был говорить. Из чужого сна.
Мэтью поднял голову. Посмотрел в сторону ребёнка. В сторону Сандры. Он тоже слышал.
Они посмотрели друг на друга через угли. Через темноту.
Мэтью открыл рот. Закрыл.
Не сказал ни слова. Не было слов, которые подошли бы. Он сидел и смотрел, как чужой ребёнок просит прощения во сне — за то, что взрослые не сделали.
Сандра не отпустила ладонь ото рта. Сидела. Слушала.
«Прости. Я не хотел.»
Кому он это говорил? Ей? Себе? Той, что ушла и не вернулась?
Она не знала.
Она хотела только одного — чтобы утром он проснулся. Чтобы кружка была на месте. Чтобы трещина не стала длиннее.
Но что-то сдвинулось. Как камень, который лежал на месте годами. Сдвинулся на миллиметр. И замер.
И это было страшнее, чем если бы он не пришёл.
ГЛАВА 5. РУЧЕЙ
Мальчик не спал.
Мэтью увидел это сквозь щель в брезенте — серое пятно, которое не двигалось, но и не дышало ровно. Ребёнок лежал на боку, колени подтянуты, пальцы обхватывали кружку с трещиной. Глаза открыты. Смотрел в одну точку между углями костра, и зрачки не двигались.
Мэтью подождал. Считал до тридцати. Потом вылез из палатки, накинул куртку на плечи и пошёл следом, когда мальчик встал и побрёл к ручью. На расстоянии — таком, чтобы ребёнок, если обернётся, увидел фигуру и понял: за ним идут, но не хватают.
Он не обернулся.
Ручей сужался у старой коряги, перекинутой через русло. Здесь вода шумела громче, билась о камни, закручивалась в маленькие воронки и выплёскивалась на корни. Мальчик сел на корягу. Опустил ноги в воду. Пальцы побелели почти сразу, но он не убрал их. Только чуть согнул, будто пробовал холод на вкус.
Мэтью остановился за сосной. Ветка хрустнула под подошвой — негромко, но в тишине между стволами звук разлетелся и вернулся приглушённым эхом. Ребёнок не повернулся. Поднял с земли палку — тонкую, с ободранной корой, которая слезала длинными волокнами. Опустил её в воду. Держал неподвижно.
Капли собирались на конце. Стекали. Падали в ручей.
Мэтью смотрел. Пальцы в кармане сжались вокруг иглы — той самой, тупой, тёплой от тела. Он не доставал её. Держал. Остриё упиралось в подушечку большого пальца, не продавливало, но напоминало.
Потом пришла Сандра.
Не с той стороны, откуда шёл Мэтью. Из-за поворота, где берег поднимался круто и порос кустами с тёмными ягодами, которые никто не собирал. Она не шла по следам. Ноги несли её сами, как несут к постели больного.
Села на корягу рядом с мальчиком. Не вплотную. Оставила между собой и им расстояние в ладонь. Смотрела на воду. На палку. На капли, которые срывались с конца и тонули.
— Ты ловишь? — спросила она.
Тишина. Вода. Шорох веток где-то высоко, где кроны смыкались и не пропускали свет.
— Здесь нет рыбы, — добавила Сандра.
Ребёнок не шелохнулся. Только костяшки пальцев побелели сильнее на палке. Не от холода. От чего-то другого. От того, что держишь слишком крепко, потому что если отпустишь — потеряешь.
— Может, ты ловишь не рыбу, — сказала Сандра. Голос ровный, без вопроса на конце. Не спрашивала. Утверждала.
Мальчик повернул голову. Впервые за всё утро. Посмотрел ей в глаза — три секунды, может пять. Сандра не отвела взгляд. В его зрачках — то, что она видела в зеркале по ночам, считая секунды между вдохами. Присутствие. Полное. Как будто всё, что могло случиться, уже случилось, и осталось только сидеть и смотреть.
Он отвернулся. Снова уставился на воду. Палка дрогнула в его руках — первый раз. Капли сорвались не в ритме. Сбились.
Мэтью сжал иглу в кармане. Остриё продавило кожу. Он не отдёрнул руку.
Ребёнок вытащил палку из воды. Провёл ею по мокрому песку у берега — там, где земля была тёмной и податливой, как глина, которую мнут, но ещё не обожгли. Круг. Неровный, с разрывом на северо-западе. Потом точка внутри — не в центре, смещённая к левому краю. Потом ещё одна, справа. И крестик. Маленький, чёткий, вдавленный. Там, где за кругом начинался лес. Густой. Непроходимый.
Сандра не дышала. Смотрела на линии. Точка. Крестик. Ноготь вдавился в кожу на колене. Она не почувствовала.
— Что это? — спросила она.
Ребёнок стёр рисунок ногой. Не весь. Оставил крестик. Поднял голову. Посмотрел на Сандру. Не на глаза. На руки — пальцы, сжатые в замок. Будто искал что-то. Нашёл. Или не нашёл. Его взгляд опустел. Увидел — и перестал искать.
Он встал. Пошёл обратно к поляне. Босиком. Не обернулся. Мох под его ногами почти не издал звука.
Сандра осталась сидеть на коряге. Смотрела на песок, на стёртый круг. На крестик, который он оставил. Там, где лес сгущался. Там, где не было тропы.
Она запомнила.
Лиз стояла у своей палатки, когда ребёнок прошёл мимо. Она смотрела на его ноги. Грязные. Босые. Корка земли между пальцами, как у того, кто идёт не первый день и не собирается останавливаться.
Она зашла в палатку. Вышла с рюкзаком. Не большим. Достаточным, чтобы идти три дня. Или четыре. Или столько, сколько понадобится, чтобы лес кончился.
— Я пойду, — сказала она.
Никто не ответил. Анна сидела у своей палатки, тонкая игла в руке, нитка на запястье. Не подняла головы. Марта стояла у ручья, пальцы в воде. Мэтью смотрел на чайник. Холодный.
— Ты слышишь? — Лиз говорила с Мэтью. С его спиной. С его сгорбленными плечами.
— Слышу.
— Я пойду по реке. Река выведет. Любая река куда-то ведёт.
— Река течёт в лес, — сказал Мэтью. По-прежнему не оборачиваясь. — Я проверял.
— Ты проверял не с той стороны.
Он повернулся. Посмотрел на неё. На рюкзак, на руки, сжатые в кулаки, как будто она уже держала что-то и не хотела отпускать. Или как будто хотела ударить.
— Иди, — сказал он. — Если хочешь.
Лиз развернулась. Пошла. Быстро. Не оглядываясь. Анна подняла голову, когда она проходила мимо. Игла замерла в воздухе. Нитка натянулась, тонкая, почти невидимая. Анна не сказала ни слова. Смотрела, как Лиз входит между стволами, как её куртка мелькает серым пятном и исчезает.
— Она вернётся, — сказала Анна. Тихо. Не Мэтью. Себе.
Мэтью не ответил. Взял кружку. Налил чай. Поставил на пень. Пар поднялся и растаял в сером воздухе.
Лиз шла.
Считала шаги. Сбилась на двухстах. Начала заново. Сбилась на четырёхстах. Перестала считать. Лес не менялся. Сосны. Ели. Берёзы с ободранной корой, белые, как кости, которые обглодали. Река сужалась. Не расширялась. Сужалась. Становилась тоньше, тише, как голос, который осип и скоро замолкнет.
Она шла три часа. Или четыре. Солнца не было. Свет не менялся. Серый, ровный, без теней. Она не могла определить время. Только ноги болели. И рюкзак давил на плечи. И река не выводила.
Там, где деревья должны были расступиться, где должен был быть просвет, дорога, поле, что угодно, — стволы стояли вплотную. Стена. Не стена. Частокол. Без щелей. Без просветов. Между ними — темнота, густая, как смола.
Лиз остановилась. Посмотрела на свои руки. Грязь под ногтями. Тёмная, жирная, с кусочками коры. Она не помнила, когда испачкалась. Не помнила, что копала. Но она копала. Пальцы ныли. Под ногтями — земля. Не просто земля. Глубокая. Та, что пахнет корнями и гнилью. Та, что бывает, когда копаешь не сверху, а вглубь.
Она повернулась. Пошла обратно.
Вышла на поляну. Три часа спустя. Или два. Она не знала. Руки в грязи. Куртка в царапинах. Глаза пустые, но сухие. Не истерика. Не слёзы.
Мэтью сидел у пня. Кружка в руках. Холодная. Он смотрел на неё, но не пил. Когда Лиз остановилась в трёх шагах, он поднял голову.
— Вернулась, — сказал он. Не вопрос.
— Да.
— Ты уже приходила.
Лиз замерла. Рюкзак всё ещё на плечах. Она не сняла его. Как будто не верила, что вернулась. Как будто если рюкзак на месте, она всё ещё идёт.
— Что?
— Ты уже приходила. Два часа назад.
Она смотрела на него. На лицо, на руки, на кружку, которую он держал и не пил.
— Я не приходила, — сказала она. — Я только что ушла.
— Это уже второй раз.
Лиз молчала. Секунду. Две. Три. Её руки дрожали. Грязь осыпалась на колени, тёмными хлопьями.
— Второй, — повторила она. Тихо. Подтверждение. Внутри щёлкнуло. Не память. Хуже. Отсутствие памяти. Пустое место там, где должен быть путь.
— Ты сидел здесь, — сказала она. — Откуда ты знаешь?
— Ты оставляешь следы. Когда возвращаешься.
Он кивнул на землю. Лиз посмотрела. У входа в палатку. Дорожка. Примятая. Отпечатки ботинок. Её ботинок. Два слоя. Может, три. Она не помнила первый раз. Не помнила, как выходила. Не помнила, как возвращалась. Помнила только этот. Последний.
Лиз сняла рюкзак. Медленно. Положила на землю. Села.
Смотрела на свои руки, на грязь. На отпечатки, которые оставила и не помнила.
— Ты знал, — сказала она. — Ты знал, что я не дойду.
— Я знал.
— Почему не сказал?
Мэтью поставил кружку на пень. Посмотрел на неё. На Лиз, на её руки, на грязь, которая въелась в кожу и не отмоется.
— Ты должна была увидеть сама.
Лиз смотрела на него. Долго. Глаза сухие. Не злые. Не истеричные.
— Я не дойду, — сказала она.
— Я знаю.
Она кивнула. Один раз. Встала. Пошла к своей палатке. Брезент качнулся и затих.
Мэтью сидел у пня. Смотрел на её следы. Два слоя. Может, три. Завтра будет четыре. Или пять. Или она перестанет ходить. Он не знал, что хуже.
Ночь легла на поляну, как мокрая ткань. Костёр догорел до углей. Красных, тлеющих, с редкими искрами, которые гасли, не долетев до веток. Никто не зажёг его снова.
Сандра сидела у входа в свою палатку. Не спала. Смотрела на поляну. На пень. На кружки. На палатку К., пустую. Вход приоткрыт. Как всегда. Как будто кто-то только что вышел. Или только что войдёт.
Она слышала, как Лиз дышит. Часто. Неровно. Потом дыхание стало ровнее. Потом затихло.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.