Ты не обязана

Глава 1. Шесть

Палатка отсырела за ночь. Не промокла — просто стала влажной, как всё вокруг, и теперь отдавала холод обратно, в спину, в плечи, в позвонок, который знал своё место с точностью до миллиметра.

Мэтью лежал, не открывая глаз, и ждал. Три минуты. Иногда пять. Сегодня — две с половиной. Он сел, и спина коротко хрустнула — не позвонок, сустав где-то в рёбрах. Замер. Прислушался к ожогу на правой ладони. Кожа на подушечках стянута, розовая, блестящая. Когда он сжал пальцы, кожа натянулась, как резина перед разрывом. Ожог становился больше. Каждое утро он проверял, каждое утро надеялся, что ошибся. Сегодня — нет. Розовое пятно расползлось на миллиметр. Может, на два. Он сжал пальцы сильнее — кожа натянулась, побелела по краям. Отпустил. Не посмотрел. Не захотел знать.

Дверь палатки была приоткрыта. Всегда. На ладонь. Не больше, не меньше. Никто не знал, зачем. Может, он сам не знал. Просто оставлял.

Он вышел. Лес встретил его сыростью — воздух стоял серый, ровный, без направления. Мох под ногами хлюпнул: вчерашний дождь ушёл в землю, но не высох. Мэтью пошёл к центру поляны, где угли ещё дышали, и наклонился над кострищем.

Чайник стоял на камне. Старый, помятый, с чёрным дном. К принесла его в первый день — поставила на землю и отошла. Никто не спросил, откуда он взялся. Никто не спросил, как она здесь оказалась.

Мэтью наполнил чайник из ведра. Вода пахла металлом, ржавчиной. Холод не отпускал. Он поставил его на плиту, повернул вентиль, и синий огонь лизнул дно. Чайник начал дышать. Сначала тихо, потом ровнее — металлический шёпот, знакомый до последней ноты, но не надоевший. Он сел на пень, вытянул ноги, положил пальцы правой руки на колено. Те, что ближе к ожогу, не сгибались до конца.

— Уже?

Он обернулся. Сандра стояла у края поляны, кутаясь в свитер. Лопатки торчали под шерстью, плечи втянуты к ушам. Она переминалась с ноги на ногу, руки в рукавах, подбородок опущен — ждала, но не знала, чего именно.

— Шесть, — сказал Мэтью.

— Двенадцать, — сказала Сандра. — Кружек двенадцать. Или пятнадцать.

Она шагнула к пню. На нём, ровным рядом, стояли кружки. Керамические, разные: одна с отбитым краем, одна с трещиной, одна совсем новая, белая, без царапин. Сандра посмотрела на них. Её губы шевелились — она считала. Всегда трижды: утром, днём и перед сном.

— Двенадцать, — повторила она. — Если пришли новенькие, то пятнадцать. Сколько пришло?

— Трое, — сказал Мэтью. — Позавчера.

— Тогда пятнадцать.

Она пересчитала снова. Потом ещё раз. Пальцы её дрожали, когда она касалась ободка крайней кружки. Она не могла не поправить, не могла не выровнять. Даже когда всё было на месте.

Мэтью разлил чай. Пар поднялся над первой кружкой — той, с отбитым краем, её кружкой. Сандра взяла свою, когда он уже начал разливать последнюю.

— Чайник горячий, — сказал Мэтью.

— Я вижу.

Она не сказала спасибо. Не сказала ничего. Он привык. Она отвечала только на вопросы о кружках, о воде, о том, сколько людей. Никогда — о себе.

Из палатки вышли двое. Мужчина с рюкзаком — Итан. Спина прямая, плечи развёрнутые, каждый шаг ровный, одинаковый. Сандра посмотрела на него, потом на свои руки, потом снова на кружки.

— Дрова кончаются, — сказал Итан, подходя к пню.

— Есть ещё, — сказал Мэтью.

— Я видел. Влажные.

Он взял кружку — левую, третью в ряду, ту, что стояла ровнее всех. Поставил обратно. Не в ряд.

— Мы можем сходить вдвоём, — сказал Итан. — После чая.

— Хорошо.

Сандра переставила кружку. Потом ещё одну. Она не смотрела на Итана, но пальцы её дрожали. Подвинула крайнюю на миллиметр.

— Ты уже помыла, — сказал Мэтью.

— Она не на месте, — сказала Сандра.

Кружка стояла на углу пня. Не в ряду. Она переставила её, провела пальцами по краю, проверяя. Все стояли. Она выдохнула, но плечи не опустились. Остались у ушей.

— Иди сядь, — сказал Мэтью.

— Я постою.

— Ты не спишь.

— Я считаю.

Она не врала. Она считала глотки воды, шаги до палатки и обратно, капли из крана в ведро. Она считала даже во сне — Мэтью слышал её шёпот через брезент.

К вышла из леса. Мэтью не видел, как она пришла — она всегда появлялась тихо, бесшумно, будто деревья расступались сами. Волосы седые, коротко стриженные, мокрые от росы. В руках игла и кусок брезента. Она села на корень у края поляны и начала шить.

Звук иглы — сухой, короткий. Входит в ткань, выходит. Кашлянула в кулак. Один раз. Мэтью заметил, как она убрала руку, сжала иглу сильнее. Её пальцы не дрожали. Никогда.

— Чай, — сказал он.

— Я не пью чай.

— Вода горячая есть.

Он налил воду из чайника в пустую кружку. Пар коснулся холодной керамики, и металл щёлкнул — один раз. К подошла, взяла кружку двумя руками, не сказала спасибо. Села обратно, пила маленькими глотками, глядя поверх кружки на лес.

— Придут ещё, — сказал Итан.

— Придут, — сказал Мэтью.

— Откуда знаешь?

— Они приходят.

Итан хотел спросить ещё, но промолчал. Он смотрел на руки Мэтью, на ожог, на то, как Мэтью держал кружку — двумя ладонями, крепко, костяшки белые. Мэтью не отвёл взгляд. Он знал, что Итан видит всё: каждую трещину в кружке, каждый сдвинутый предмет, каждое неправильное дыхание.

— Если придут, — сказал Итан, — нужны будут кружки. У нас двенадцать.

— Пятнадцать, — сказала Сандра.

— Двенадцать.

— Пятнадцать. Ты не считаешь.

Она не повысила голос. Сказала ровно, как факт. Но пальцы дрогнули. Она взяла кружку, переставила её на другую сторону пня, потом обратно.

— Я считаю, — сказала Сандра. — Утром, в обед, вечером. Три раза. Если не считать, кто-то уйдёт. Или не вернётся.

Итан посмотрел на Мэтью. Мэтью молчал. Он смотрел на Сандру, на её руки, на кружки, которые она переставляла снова и снова. И вдруг заметил: одна кружка стояла чуть левее остальных. На миллиметр. Может, на два. Она не заметила. Или не хотела замечать. Мэтью не поправил.

— Я принёс новые, — сказал Итан. — Три. В рюкзаке. Прихватил по дороге.

Он достал их. Белые, одинаковые, с одинаковым глянцем на глазуре. Сандра смотрела на них. Губы шевелились — пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать. Но пальцы не двигались. Она не могла их поставить. Не знала, куда.

— Поставь где хочешь, — сказал Мэтью.

— Я не знаю, где.

— Любое место.

— Любого места нет.

Она стояла с новой кружкой в руках. Мэтью видел, как под кожей на запястье бьётся пульс, тонкий, быстрый. Она ждала, что он скажет. Что укажет. Что решит за неё. Мэтью отвёл глаза. Сжал челюсть.

— Дай сюда, — сказал он.

Он взял кружку из её рук. Поставил в середину ряда, между треснувшей и белой, старой. Не ровно. Чуть криво. Специально.

— Так, — сказал он.

— Она не на месте, — сказала Сандра.

— Она на месте. Ты её не видишь.

— Вижу.

— Тогда иди сядь. Чай остывает.

Сандра села. Не на пень — на мох, сырой, холодный. Кружка в руках остывала. Она не пила. Просто держала — обеими ладонями, пальцы сомкнуты на керамике, будто кружка была последним предметом в мире, который не сдвинулся. Мэтью смотрел на неё и чувствовал, как ожог на ладони пульсирует в такт её дыханию. Или его собственному.

Мэтью стоял у плиты. Не смотрел на группу. Смотрел на пустую кружку в своих руках. Ожог тянул, когда он сжал пальцы — кожа на подушечках цеплялась за керамику. Он думал о том, что будет, если завтра не встать в пять пятьдесят. Если не поставить чайник. Если просто лежать в палатке и слушать, как лес дышит. Они проснутся от тишины.

Он разлил остатки чая в пустую кружку. Металл остывал, чайник щёлкнул ещё раз — когда пар перестал идти. Мэтью поставил кружку на пень и, не убирая руки, держал ладонь над ней три секунды. Ровно три. Не касаясь. Потом убрал.

Итан отодвинул пустую кружку, поставил в ряд. Ровно.

— Кто сегодня ставит чайник? — спросил он.

Мэтью молчал. Лес молчал. Ветра не было, дым от углей поднимался прямо вверх, в никуда. Итан смотрел на Мэтью. Ждал. Сандра пересчитывала кружки на пне.

— Пятнадцать, — шептала она. — Пятнадцать. Пятнадцать.

К шила. Игла входила в брезент, сухо, коротко. Мэтью стоял у плиты. Руки пустые. Дверь его палатки была приоткрыта — на ладонь. Он никогда не закрывал её до конца. Чайник остыл. Щёлкнул ещё раз — один. Потом второй. Третий не пришёл.

Сандра вдруг остановилась. Губы замерли на полуслове. Она смотрела на кружки, на пень, на свои руки.

— Четырнадцать, — сказала она.

Тихо. Почти беззвучно. Но все услышали.

Итан повернулся к ней.

— Что?

— Четырнадцать, — повторила Сандра. — Одной нет.

Мэтью перевёл взгляд на пень. Пятнадцать. Все на месте. Он видел. Он считал сам — раз, два, три... пятнадцать. Он видел каждую кружку, каждую трещину, каждый скол. Но Сандра смотрела на него с уверенностью, которой у неё не было минуту назад. В её глазах не было ошибки.

К подняла иглу. Замерла. Не кашлянула. Её пальцы сжались на брезенте, и Мэтью заметил — впервые за три месяца — она смотрела не на ткань. Она смотрела на Сандру. На её руки. На кружки. И в её взгляде было то, чего Мэтью никогда не видел. Знание. Тихое, сухое, как игла, входящая в брезент.

Мэтью смотрел на кружки, на Сандру, на К, на чайник, который остывал. Металл щёлкнул в третий раз. Через долгую паузу. Слишком долгую. Звук был другим — не металлическим, не сухим. Глухим, как удар по мокрому дереву. Как шаг по сырой земле.

Мэтью поднял голову.

На краю поляны, между стволами, стояла фигура. Не человек. Не тень. Серая, расплывчатая, как дым, который не поднимается. Она стояла неподвижно, и Мэтью чувствовал, как воздух вокруг неё густеет, тяжелеет — кожа на предплечьях пошла мурашками, дыхание стало коротким, будто кто-то прижал ладонь к груди. Извне. Изнутри. Одновременно.

Она смотрела на кружки. На пень. На пустое место, где должна была стоять кружка, которой не хватало.

Тишина стала плотнее воздуха.

Фигура не двигалась. Но Мэтью знал: она ждала.

И она уже взяла кого-то. Или что-то. И вернётся.

Он сжал ожог на ладони — кожа натянулась, побелела. И не отпускал. Даже когда боль стала нестерпимой. Пальцы не разжимались. Не могли.

Фигура сделала шаг назад. Один. Второй. И исчезла между стволами.

Сандра стояла, глядя на кружки. Её губы шевелились. Она считала. Снова. И снова. И снова.

— Четырнадцать, — шептала она. — Четырнадцать. Четырнадцать.

Но Мэтью знал: она ошибается.

Или не ошибается.

Кружек было пятнадцать. Он видел. Он считал. Но когда он перевёл взгляд на пень в третий раз, их было пятнадцать. Все на месте. Ни одной не хватало.

И это было хуже, чем если бы одной не было.

Глава 2. Шёпот

Звук пришёл раньше, чем Мэтью понял, что не спит. Металлический шёпот — тонкий, нарастающий, как слово, которое ещё не родилось, но уже шевелит губы. Чайник закипал. Но Мэтью не ставил чайник.

Он лежал, глядя в серый брезент над головой, и слушал. Четыре секунды. Пять. Шёпот становился ровнее, плотнее — вода внутри металла начинала дышать. Он знал этот звук наизусть, до царапины на дне, до звона в крышке. Но сегодня — иначе. Как будто тот же голос заговорил с чужим акцентом.

Мэтью не вставал. Впервые за три месяца. Тело требовало подняться — спина ныла, ожог тянул, пальцы сами сжимались в кулак, готовые схватить кружку. Но он лежал и слушал, как чайник закипает без него. И понял, не открывая глаз, не двигая ни одним мускулом: он не хочет вставать. Потому что если он встанет — он признает, что кто-то может без него. А если кто-то может без него — он никто.

Но шёпот не умолкал. Тело поднялось раньше, чем он решил.

Он встал. В спине щёлкнуло, сухо и коротко. Сапоги нашли ноги, пальцы — молнию палатки. Щель была на ладонь, как он оставил вчера. Он не поправил её. Просто вышел.

Чайник стоял на камне. Пар поднимался не густой, почти прозрачный, и угли дышали ровно, без треска. Костёр разожгли. Чайник поставили. И ждали, пока вода зашумит, — ждали не его.

Мэтью подошёл к пню. Кружки стояли в ряд — пятнадцать. Он увидел их и не пересчитал: просто знал. Двенадцать — ещё с переправы. Три — новые, Итан принёс вчера. Белые, чистые, ни одного отпечатка на стенках.

Чайник закипел. Крышка дрогнула, стукнула о край — металл звякнул. Мэтью смотрел на него и не двигался.

— Ты стоишь.

Голос Итана. Сзади. Мэтью не обернулся.

— Смотрю.

— На чайник?

— На воду.

Итан подошёл ближе. Спина прямая, шаг ровный, одинаковый — сапоги входили в мох с одним и тем же звуком.

— Кто поставил? — спросил Итан.

— Не знаю.

— Ты не знаешь?

— Я спал.

Итан хотел сказать что-то ещё — Мэтью видел, как его пальцы впились в собственный локоть, как напряглась челюсть. Но промолчал. Подошёл к чайнику, снял с огня, поставил на камень. Крышка стукнула дважды — когда металл сжался.

— Вода горячая, — сказал Итан. — Наливай.

— Ты налей, — сказал Мэтью.

— Я?

— Ты здесь. Ты стоишь у чайника.

Итан посмотрел на него. На руки Мэтью, на ожог, на пустую кружку, которую Мэтью держал в левой руке. Ничего не сказал. Взял чайник, разлил — пятнадцать кружек, не пролив. Поставил чайник обратно, и металл щёлкнул один раз, остывая.

— Налей себе, — сказал Итан.

— Не хочу.

— Ты всегда пьёшь.

— Сегодня не хочу.

Мэтью сел на пень — тот, что рядом с кружками. Не взял ни одной. Положил руки на колени, пальцы правой руки не сгибались до конца. Ожог был розовым, блестящим, и Мэтью смотрел на него, как смотрят на чужую ладонь в автобусе.

— Кто поставил? — спросил Итан снова.

— Я не знаю.

— Ты должен знать.

— Я спал.

— Ты не спишь. Ты всегда просыпаешься в пять пятьдесят.

Мэтью поднял глаза. На Итана, на его пальцы, сжатые в кулак на поясе.

— Сегодня проспал, — сказал он.

— Ты не просыпаешь.

— Просыпаю.

— Нет. Ты встаёшь, когда чайник начинает шуметь. Ты не можешь не встать. Это не привычка. Это... — Итан замолчал, подбирая слово. Не нашёл. — Это как ты.

Мэтью молчал.

Из палатки вышла Сандра. Лопатки под свитером, плечи втянуты, смотрела на кружки — губы шевелились.

— Пятнадцать, — сказала она. — Почему пятнадцать?

— Итан принёс новые, — сказал Мэтью.

— Я знаю.

— Тогда почему спрашиваешь?

— Потому что я считаю. Я всегда считаю.

Она взяла свою кружку — с отбитым краем. Поднесла к губам, но не отпила. Просто держала.

— Чайник горячий, — сказала она.

— Итан налил.

— Итан?

— Да.

Сандра посмотрела на Итана, потом перевела взгляд на Мэтью, на его руки, на пустую кружку рядом.

— Ты не пьёшь, — сказала она.

— Не хочу.

— Ты же всегда пьёшь.

— Сегодня не хочу.

Сандра поставила кружку обратно — не на место, просто в центр пня. Керамика стукнула о дерево глухо, коротко.

— Ты не встал, — сказала она. — Чайник поставил кто-то другой. Ты не знаешь кто. Ты не спросил. Ты просто сидишь.

— Я сижу, — сказал Мэтью.

— Ты должен был встать в пять пятьдесят.

— Не встал.

— Почему?

Мэтью посмотрел на неё. На красные запястья, на ободранные костяшки — она мяла край свитера пальцами, как будто считала нитки.

— Я услышал шёпот, — сказал он. — Чайник закипал. Но это был не мой чайник.

— Чайник один, — сказала Сандра.

— Один. Но шёпот был не мой. Я не ставил. Я слышал, как кто-то ставит, и не встал.

— Ты должен был встать.

— Я не знал, чей это чайник.

Сандра замолчала, смотрела на него. Плечи не опустились, но пальцы перестали мять свитер.

Из леса вышла К. Бесшумно, как всегда. Мокрая от росы — волосы прилипли ко лбу. Игла в руке, брезент на плече. Кашлянула в кулак — коротко, глухо, — и села на корень у края поляны. Положила брезент на колени и начала шить. Не посмотрела на чайник, не взяла кружку.

— К, — сказал Мэтью.

Она подняла глаза. Не ответила.

— Ты ставила чайник?

К молчала. Смотрела на него.

— Ты? — повторил Мэтью.

Она покачала головой — один раз, медленно. Потом взяла иглу и вонзила в брезент. Стежок. Второй. Третий. Мэтью смотрел на неё и не знал, верить ли. Она не врала — она вообще не говорила. Но пальцы её, когда она шила, были точными, без напряжения. Как будто она сделала что-то важное ночью и теперь просто продолжала.

Итан молчал. Смотрел на Мэтью, на кружки, на К. Пальцы на локте разжались, сжались снова.

— Я ставил, — сказал Итан.

Все повернулись к нему.

— Ты? — спросила Сандра.

— Я проснулся в пять. Не спал. Поставил.

— Ты не ставишь чайник, — сказал Мэтью.

— Ставлю.

— Ты ставишь в пять пятьдесят.

— Сегодня поставил в пять.

— Зачем?

Итан помолчал. Пальцы на локте сжались, потом разжались.

— Я хотел знать, что будет, если не ты.

— И что?

— Ты пришёл.

— Пришёл.

— Ты пришёл на шёпот. Ты не мог не прийти. Ты пришёл, потому что услышал.

Итан замолчал. Подбирал слова, взвешивал каждое на ладони, прежде чем отпустить.

— Ты пришёл, — повторил он. — Но не поставил.

— Не поставил.

— Значит, я прав.

— В чём?

— В том, что ты не можешь не встать. Ты слышишь шёпот — и встаёшь. Но ты можешь не наливать. Ты можешь стоять и смотреть. Ты можешь сидеть и не пить. Но ты не можешь не прийти.

Мэтью поднял пустую кружку, подержал в руке, не глядя, и поставил обратно. Керамика коснулась дерева — тише, чем надо.

— Ты не знаешь, — сказал Мэтью. — Ты не знаешь, что будет, если я не приду. Ты знаешь, что будет, если я приду и не налью.

Итан хотел возразить, но промолчал.

Лес стоял серый, без движения. Дым от углей поднимался вверх. Никто не пил — пятнадцать кружек стояли на пне и остывали. Сандра пересчитывала — шевелила губами: пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать. К шила. Мэтью сидел на пне. Чайник остывал и щёлкал — раз, потом второй, потом пауза, длиннее чем нужно. Третий не пришёл.

Он смотрел на К. На её руки, на иглу. И понял, что не видел её пальцев, когда она шила. Не видел, как она держит иглу. Дрожат ли они — не видел.

Игла входила в брезент ровно, без усилия. К не поднимала глаз.

Мэтью поставил пустую кружку на пень — тихо, не привлекая внимания. Вход в его палатку остался приоткрытым. Он не поправил щель. Чайник остыл совсем, металл перестал щёлкать. Воздух сгустился, стал плотнее брезента.

Итан стоял у костра, плечи прямые, но пальцы всё ещё сжаты.

— Завтра, — сказал он, — чайник в шесть.

— Кто ставит? — спросил Мэтью.

— Ты.

Итан отвернулся и пошёл к палатке. Каждый шаг ровный, одинаковый, но правая рука на секунду дрогнула, когда он проходил мимо пня. Не коснулась кружек — прошла рядом. Как будто хотела поправить, но не позволила себе.

Сандра перестала считать. Просто стояла с пустой кружкой в руке, глядя на остывший чайник.

Мэтью сидел на пне.

К шила. Игла входила в брезент — сухо, коротко.

Она видела, как Мэтью спит. Стояла у его палатки в пять утра, когда Итан уже поставил чайник. И это она поправила щель — тогда, когда он спал и грудь не поднималась. Об этом не знал никто.

Игла вошла в брезент. К не подняла глаз.

Ночью Мэтью лежал, глядя в щель. Света не было — только серая полоса, в которой ничего не двигалось. Он не спал. Слушал тишину и ждал, что чайник закипит снова — но металл молчал.

Щель потемнела. Чья-то тень закрыла проём. Мэтью не дышал. Тень не двигалась — стояла у входа, ровно на ладонь от его лица. Он видел только силуэт, согнутые плечи, руки, которые лежали на брезенте, но не касались.

Потом тень шевельнулась. Пальцы — тонкие, с мозолями на подушечках — взялись за край брезента и сдвинули щель. Уже. Не на ладонь — на два пальца.

Тень убрала руки и бесшумно отошла. Мэтью не видел лица, но знал: это К. Он слышал её дыхание, то самое, с кашлем, который она прятала в кулак. Она не ушла в палатку — шаги уходили в лес. В сторону ручья. В темноту.

Мэтью лежал, глядя на щель, которая стала уже. Он не поправил её. Не закрыл. Не расширил. Просто смотрел и слушал: тишина становилась плотнее, где-то в лесу хрустнула ветка, вода в ручье шумела ровно, без перерывов.

Чайник не щёлкнул. Но Мэтью знал: завтра он встанет в пять пятьдесят. И не потому что должен. Потому что услышит шёпот. Чужой. Или свой. Или тот, который не знает, чей он.

Глава 3. Камень

Ручей начинался за поворотом тропы, но Сандра знала его по звуку: он шумел ровно, без перерывов, как земля, которая дышит через щель. Она шла босиком, и мох под ногами уже покрывался инеем, иголки впивались в подушечки. Семнадцать шагов до берега. Она не считала — чувствовала спиной. Каждый позвонок знал свой номер.

На восьмом шаге остановилась. Переступила с ноги на ногу. Поправила ритм, который никто не слышит, и пошла дальше.

У воды присела на корточки, поставила ведро на плоский камень и запустила руку в ручей. Холод обжёг пальцы — долго, тягуче, как чужой рот, который не отрывается. Она не отдёрнула. Пальцы сами скользнули по дну, нащупывая знакомый край. Камень был на месте.

— Он здесь, — сказала она вслух. Тихо, ровно. Будто проверяла не камень. Себя.

Обвела его по контуру: скользкий, тёмный, с острым краем, который царапал подушечку указательного пальца. Не сдвинулся. Она выдохнула, но плечи не опустились.

И тогда увидела следы.

На мокрой земле, у самой воды. Маленькие, ровные. Пальцы ног чётко отпечатались в грязи — кто-то стоял на берегу, шагнул в воду и исчез. Ни ряби. Ни всплеска. Просто ушёл.

Сандра не отводила глаз от отпечатков. Вода стекала с её ладоней, капала на них, размывала края. Никто не ходил босиком по ночам. Итан носил сапоги и не снимал их даже в палатке. Лиз — кроссовки. К не разувалась никогда. А новенькие приходили, садились у огня и уходили в лес, не оставляя следов.

Здесь, у ручья, их не было.

Она выпрямилась. Схватила ведро — пальцы побелели на дужке. Семнадцать шагов до поляны. На обратном пути споткнулась на четвёртом. Переступила, попыталась найти ритм заново — споткнулась снова. Шла, не считая, и это было хуже потери счёта. Хуже, чем забыть слово на середине фразы. Хуже, чем вдох без воздуха в лёгких.

— Ты считала.

Хрустнула ветка. Голос Лиз — за спиной, когда Сандра уже выходила к поляне. Она не обернулась. Поставила ведро у костра, вода плеснула через край на мох. Мох зашипел.

— Ты так шевелишь губами, — сказала Лиз. — Будто с кем-то разговариваешь.

Она стояла у своей палатки, сжимая старый термос с вмятиной на боку. Пальцы на крышке замерли. Не крутили. Не проверяли. Держали.

— Я ни с кем не говорю, — сказала Сандра.

— Знаю. Просто… — Лиз замолчала, провела ногтем по вмятине. — Ты всегда так? Считаешь?

Сандра опустила взгляд на свои руки. Запястья красные от ведра, кожа на костяшках слезала. Сложила ладони на коленях, спрятала.

— Надо воду принести, — сказала она. — Ты не хочешь?

Лиз не ответила. Взгляд скользнул по ведру, по воде на краю, по мокрым ногам Сандры.

— Ты боишься воды? — спросила она. Ровно. Но на дне голоса — остриё, тонкое, свежее.

— Я боюсь тишины, — сказала Сандра. Три месяца она не говорила ничего, что было бы правдой. Это было правдой. — Когда вода перестаёт шуметь, я не знаю, что делать.

Встала, не глядя на Лиз, пошла обратно к ручью. Считала шаги — не губами. Спиной. Позвоночник отсчитывал: три, шесть, девять. На двенадцатом остановилась. Шаги за спиной.

Лиз. Термос в руке, волосы влажные от росы. Догнала Сандру у воды, встала рядом. Смотрела на ручей, на камень, на следы, которые уже почти стёрлись.

— Что ты там ищешь? — спросила Лиз. Не обернулась.

Сандра молчала. Глядела в воду, на дно. Не знала, зачем Лиз спросила. Не знала, зачем Лиз вообще здесь.

— Камень, — сказала наконец.

— Какой?

— Тот, который не сдвигается.

Лиз наклонилась. Не глядя на Сандру. Опустила руку в воду, провела ладонью по дну — там, где лежал камень. Нащупала край. Коснулась — так, как касаются чужого шрама.

— Он здесь, — сказала Лиз. — Ты проверила.

Сандра замерла. Она не говорила Лиз про камень. Никогда. Даже не думала о нём вслух.

— Откуда ты знаешь? Голос сорвался на последнем слове.

— Видела, — сказала Лиз. — Ты всегда смотришь в одну точку. На дно. Я думала, ты что-то ищешь. Или ждёшь.

Выпрямилась, стряхнула воду с руки. Термос качнулся, ударился о бедро — глухо, жестяно.

— Я тоже ищу, — сказала Лиз. — Не камень. Другое. Но я знаю, как это. Смотреть в одно место и ждать, что оно не сдвинется.