Ты не обязана

Глава 6. Верёвка

Дождь начался к полудню. Сначала редкие капли, тяжёлые, как камешки, которые бросают в воду. Они стучали по брезенту, по пню, по металлу чайника — кап, кап, кап. Потом чаще, ровнее, пока звук не стал сплошным, серым, как небо.

Мэтью сидел у плиты. Чайник стоял холодный. Дрова под брезентом отсырели за ночь, и он не пытался разжечь огонь. Просто сидел, смотрел на свои руки. Ожог розовел на сером фоне. Он провёл пальцем по краю, где кожа была новой, тонкой. Не больно. Просто чувствуется. Лес за поляной молчал.

Итан вышел из палатки. Без куртки. Дождь сразу прибил волосы к голове, пропитал плечи. Он прошёл к костру, посмотрел на угли, которые шипели и гасли. Потом сел на пень напротив Мэтью. Между ними была плита. Холодная. Мокрая.

В руке у Итана была верёвка. Старая, потемневшая, с распущенными концами. Мэтью узнал её. Ту, что он видел в лесу три дня назад. Ту, что оставил между корнями и не взял.

Итан держал верёвку, не глядя на неё. Пальцы сжимали волокна, разжимались, сжимались снова.

— Где ты взял? — спросил Мэтью. Ровно. Без удивления.

— В лесу, — сказал Итан. — На тропе. Ты её видел. — Не вопрос. Точка в конце.

Мэтью ничего не сказал.

Итан смотрел на верёвку. На распущенные концы. На тёмные пятна, которые могли быть грязью. Или не грязью. Дождь стучал по его плечам, по голове, по рукам. Он не шевелился.

— Я не заменил её, — сказал Итан. Голос был ровным, но пальцы побелели, сжав волокна. — Я знал. Чувствовал пальцами. Нити лохматились. Но подумал: ещё один раз. Выдержит.

Мэтью молчал. Смотрел на его руки. На мозоли. Не от дров, не от топора. От верёвки. От того, что он держал. Днями. Годами. Держал и не отпускал. Пока не отпустил.

— Он сорвался, — сказал Итан. — Я стоял и смотрел. Руки были пустые. Я проверил узел. Но не взялся. Не схватил. Просто стоял.

Дождь бил по брезенту. Капли скатывались по лицу Итана, по подбородку. Он не вытирал.

— Кто? — спросил Мэтью. Одно слово.

Итан поднял глаза. Посмотрел на Мэтью. Плечи его опустились. Рот приоткрылся — не для слова. Для выдоха. Как будто три месяца ждал, что кто-то спросит. Три месяца ждал.

— Брат, — сказал он.

Тишина. Только дождь. Только капли по металлу, по брезенту, по коже.

— Я держал верёвку, — сказал Итан. Голос стал тише, но ровнее. — Он висел. Я держал. Минуту. Две. Три. Я чувствовал, как нити рвутся. Одна за одной. И я...

Он замолчал. Сжал верёвку. Пальцы дрожали.

— Я отпустил, — сказал он. — Не потому что не удержал. Потому что устал держать.

Он смотрел на свои руки. На верёвку. На волокна, которые когда-то держали вес. На тёмные пятна — пот, кровь, грязь, — он уже не разбирал.

— Три месяца, — сказал Итан. — Три месяца я проверял. Каждый узел. Каждую тропу. Думал, если проверю — удержу. Но я не удержал тогда. И сейчас не удержу.

Мэтью сидел. Дождь мочил его, стекал по лицу, по шее, по рукам. Ожог на ладони был влажным, но он не чувствовал боли. Только холод. И слова Итана давили. Три месяца. Держал. И не смог.

Он протянул руку. Медленно. Положил ладонь на верёвку. На пальцы Итана. Ожог коснулся мокрого волокна. Кожа была тонкой, новой, и он чувствовал каждую нить под пальцами. Не сжимал, не убирал. Просто держал.

Они сидели. Двое. Под дождём. Ладонь на верёвке. Без слов.

Ветка хрустнула у края поляны. Из леса вышла Марта. Без кружки. Без воды. Просто вышла, остановилась в трёх шагах от них, посмотрела на верёвку, на руки Итана, на лицо, которое было мокрым не от дождя.

— Ты отпустил верёвку, — сказала она. Тихо. Ровно. Слова легли и не всплыли. — Ты не имеешь права держать нас.

Итан не шевельнулся. Но правое плечо ушло вниз. Ниже, чем было утром. Ниже, чем обычно. Не поднялось обратно.

Она не ждала ответа. Повернулась и ушла в палатку. Полог захлопнулся за ней, и дождь снова стал единственным звуком.

Мэтью убрал руку. Верёвка осталась в пальцах Итана. Мокрая, бесполезная. Итан смотрел на неё, и его пальцы дрожали. Не от холода.

— Она права, — сказал Итан. Голос шуршал, ломался. — Я держал вас. Не как людей. Как узлы. Которые нужно проверить.

— Ты держал, потому что боялся, — сказал Мэтью.

— Я держал, потому что не знал, как иначе.

Он встал. Верёвка упала на мох, и дождь сразу начал заливать её, делая тёмной, тяжёлой. Итан не поднял её. Не посмотрел на неё. Просто отошёл к палатке, и его шаги были одинаковыми, как всегда. Но правая рука дрогнула, когда он проходил мимо пня. Не коснулась кружек. Прошла рядом. Как будто хотела поправить, но не позволила себе.

Мэтью остался один у костра. Верёвка лежала на мху, и дождь бил по ней, и она темнела, и нити начинали расползаться.

Он не поднял её.

Дождь усиливался. Вода стекала по его лицу, по подбородку, падала на руки. Ожог был розовым, и он смотрел на него, и чувствовал, как холод проникает в кости.

В палатке К закашляла. Не сухо, не коротко — глубоко, надрывно, с хрипом, который был слышен даже сквозь шум дождя.

Мэтью встал. Подошёл к палатке К. Остановился у входа.

Итан стоял на коленях рядом с ней. Он держал её за руку. К дышала с трудом, и кашель рвал её грудь, и она не могла остановиться.

— Я здесь, — сказал Итан. Голос был хриплым, как её кашель. — Я здесь.

К подняла голову. Посмотрела на него. Её глаза были мутными, но она видела.

— Ты не должен, — сказала она. Тихо. Почти беззвучно. — Ты не обязан держать всех.

Итан замер. Его пальцы сжали её руку. Потом разжались.

— Я не держу, — сказал он. — Я просто... рядом.

К закрыла глаза. Кашель стих не сразу — ещё один хрип, глухой, на дне груди. Потом дыхание стало редким, как счёт, который никто не ведёт.

Мэтью стоял у входа. Дождь бил по его спине. Он смотрел на Итана, который сидел на коленях, держал руку К. Без узлов, без троп, без счёта. Рядом. Просто рядом.

Сквозь дождь и тишину Мэтью услышал шаги. Не Итана, не Сандры, не Лиз. Кто-то шёл по лесу. Не по поляне. По лесу. С той стороны, где тропа уходила в глубину.

Шаги остановились у края поляны. Там, где трава кончалась и начинался мох.

Мэтью не обернулся. Стоял, смотрел на Итана и К.

Голос из леса. Тихий. Хриплый. Чужой.

— Ты не поставил, — сказал голос. — Они могут уйти.

Мэтью замер. Не дышал.

Голос не повторился. Шаги ушли. Дождь усилился, закрыл всё серой стеной.

Мэтью стоял у палатки К. Смотрел на Итана, который держал руку К, на её лицо, на её дыхание, которое было редким, но живым.

И знал: завтра он поставит чайник. Не потому что должен. Не потому что голос сказал. А потому что если он не поставит — никто не поставит. А если никто не поставит — К не выпьет. А если К не выпьет — она умрёт.

Он повернулся. Пошёл к плите. Чайник был холодным. Он взял его, налил воды, поставил на плиту. Под брезентом, у самой стенки, пара щепок осталась сухой. Зажёг огонь.

Металл начал нагреваться. Шёпот. Тихий. Нарастающий.

Мэтью стоял и смотрел на огонь. На дождь. На лес. На пустое место между стволами, где стоял кто-то, кто знал, что чайник остыл.

Чайник закипел.

Мэтью снял его, поставил на пень. Не разлил. Просто поставил.

Сел на мох. Рядом с перевёрнутой кружкой. И ждал.

Кто-то подойдёт. Или не подойдёт.

Он не знал.

Но чайник был горячий

Глава 7. Клетка

Дождь не кончался. Он просто становился другим — ровным, безликим, как счёт, который никто не ведёт. Мэтью сидел у плиты, смотрел на чайник, остывший ещё вчера, и слушал, как вода стекает с брезента в мох. Капля. Пауза. Капля. Пауза. Он не считал их. Просто слышал.

Сандра вышла из палатки К. Лицо белое, волосы прилипли к вискам, руки в крови, которую она пыталась смыть ледяной водой. Не её — К. Кашель К стал влажным, глубоким: вода поднималась изнутри и не уходила.

Сандра села на мох напротив Мэтью. Ровно настолько, чтобы говорить, если есть слова.

— Ты не заходил к ней, — сказала она. Не спросила.

— Она не просила.

— Она не просит. Она никогда не просит. Она просто лежит и ждёт, пока кто-то войдёт. А ты сидишь здесь и смотришь на чайник.

Мэтью перевёл взгляд с чайника на неё. На её дрожащие руки, на пятна крови, которые она не смыла до конца.

— Ты входила.

— Я входила. Я сидела с ней. Держала её за руку. Считала её дыхание.

— Ты не считаешь.

— Я считала её дыхание, — сказала Сандра. — Я не могла не считать. Оно становилось реже, и я считала каждый вдох, потому что боялась, что следующий будет последним. И я не могла остановиться. Я не знала, как.

Она замолчала. Потёрла ладони, размазывая кровь, которая уже начала засыхать.

— Ты знаешь, что я делала, когда родился мой сын? — спросила она. Голос стал тише и острее.

Мэтью не ответил. Он ждал.

— Я считала, — сказала Сандра. — Не его дыхание. Его молчание. Он не закричал. И я считала секунды. Три. Пять. Семь. Я думала, если я буду считать, он закричит. Если я досчитаю до десяти — он закричит. Я досчитала до пятидесяти. Он не закричал.

Она посмотрела на свои ладони. На засохшую кровь.

— Я считала его молчание. И не могу остановиться. Даже сейчас. Я считаю твоё молчание. Я считаю, сколько ты не говоришь. Я считаю, сколько она не кашляет. И я знаю, что это не держит мир. Но я не знаю, как остановиться.

Мэтью смотрел на неё. На её лицо, мокрое не от дождя.

— Ты думаешь, я не знаю, что такое считать? — сказал он.

— Ты не считаешь.

— Я считаю, — сказал Мэтью. — Я считаю, сколько раз я встаю. Сколько раз я ставлю чайник. Сколько кружек я наливаю. Я считаю, сколько людей смотрят на меня, когда я стою у плиты. И я знаю, что если я перестану считать — они перестанут смотреть. И я исчезну.

Он замолчал. Сжал пальцы на коленях, и ожог на ладони дёрнулся — не больно, просто напомнил, что он есть.

— Ты не исчезнешь, — сказала Сандра.

— Откуда ты знаешь?

Она не ответила. Не потому что не хотела — потому что не знала. Смотрела на его руки, на его лицо, пустое, как кружка, в которую не налили.

— Ты клетка, — сказала она.

Мэтью не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Просто ждал.

— Ты думаешь, что стоишь в центре, чтобы держать нас, — сказала Сандра. Голос её дрогнул, но не сломался. — А ты стоишь в центре, чтобы не дать нам уйти. Ты думаешь, что если ты уйдёшь — мы развалимся. Но мы разваливаемся от того, что ты стоишь и молчишь. Ты — клетка, Мэтью. Клетка, которая не запирается. Но не открывается.

Мэтью молчал. Он смотрел на неё, на засохшую кровь на её пальцах, и чувствовал, как что-то внутри не ломается — сдвигается. Как камень в ручье, который двигался, когда он не смотрел.

Мэтью сжал челюсти. Посмотрел на остывший металл плиты, потом снова на неё.

— Ты права, — сказал он.

Сандра замерла. Она не ожидала, что он согласится.

— Я клетка, — сказал Мэтью. — Я знал. Я не знал, как сказать. Не знал, как прекратить. Я стою у плиты, потому что не знаю, кто я без неё. Если я уйду — они перестанут смотреть. И я исчезну.

Он поднял руку, посмотрел на ожог. Розовый, почти заживший. Тонкая кожа, которая помнила боль.

— Я хочу уйти, — сказал он. Тихо. Почти беззвучно.

Сандра смотрела на него. Не отводила взгляд.

— Уходи, — сказала она.

— Ты не остановишь меня?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я остановлю тебя, ты никогда не узнаешь, кто ты без чайника. А если ты не узнаешь, ты будешь стоять здесь и считать, сколько кружек ты налил, до конца своих дней. И это не жизнь.

Мэтью смотрел на неё. На мокрое, спокойное лицо.

— А ты? — спросил он. — Ты узнаешь, кто ты без счёта?

Сандра не ответила. Она опустила взгляд к своим пальцам, к следам крови, которые не смывались.

— Не знаю, — сказала она. — Но я хочу узнать.

Из палатки К донёсся глухой, влажный спазм, от которого содрогался брезент. К закашлялась — тяжело, так, будто вода подступала к самому горлу. И в этом кашле было что-то новое. Чего не было вчера. Что не проходит.

Сандра встала, пошла к палатке. На полпути остановилась, обернулась.

— Ты не зайдёшь к ней? — спросила она.

— Она не просила, — сказал Мэтью.

— Она никогда не просит. Она просто ждёт.

Она вошла в палатку. Брезент колыхнулся и затих.

Мэтью сидел у плиты. Чайник был холодным. Дождь шёл. Капли падали на металл, и он слышал их звук — ровный, без перерывов, как счёт, который никто не ведёт.

Он думал о том, что Сандра сказала. О клетке. О том, что он не открывается. О том, что он хочет уйти.

Он не знал, куда идёт. Не знал, сможет ли.

Но он знал, что если он не уйдёт — он никогда не узнает, кто он без чайника.

Кашель К затих. Тишина стала плотнее. И в этой тишине Мэтью услышал другой звук. Из леса. Тонкий, металлический — как прокол в брезенте. Один раз. Коротко. И тишина.

Он поднял голову, посмотрел на лес. Между стволами, в серой пелене, стояла фигура. Неподвижная. Она смотрела на него. И в руке у неё была кружка. Пустая. Дождь стекал по её плечам, но она не дрожала.

Мэтью встал. Сделал шаг к лесу. Фигура не двинулась.

Он шагнул ещё раз. И ещё. И вдруг понял, что идёт не к фигуре. Он идёт в лес. Просто идёт. Без рюкзака, без топора, без чайника.

Фигура исчезла. Но он продолжал идти. Мох под ногами хлюпал, ветки хлестали по лицу, дождь бил по капюшону. Он не знал, куда. Он просто шёл. Шёл, пока свет совсем не посерел, а мох не стал глубже.

И когда он остановился, он был в глубине леса, где стволы стояли так плотно, что не было видно неба. Он повернулся. Поляны не было видно. Деревья. Дождь. Тишина между ними.

Холод пробирался под куртку. Лес не прощает пустых рук. Он стоял, смотрел на пустоту между стволами, и чувствовал, как что-то внутри разжимается. Как узел, который развязался сам.

Он не знал, вернётся ли.

Но он знал, что если он не уйдёт сейчас, то так и останется навсегда человеком, который просто ставит чайник.

В лесу было тихо. Дождь шёл. И где-то далеко, на поляне, К кашляла. Или не кашляла. Неважно.

Он пошёл дальше.

Глава 8. Дождь

Он проснулся от тишины. Не от той, что накрывает лагерь в три ночи, когда все спят. От другой. Когда кто-то перестаёт дышать. Мэтью лежал на спине, смотрел в брезент, слушал. За палаткой шёл дождь — ровный, серый, без перерывов. А внутри — пусто. Ни шороха, ни хрипа.

Он сел. Спина хрустнула, но он не стал ждать, пока мышцы отпустят. Встал. Нащупал сапоги. Пальцы сами нашли молнию.

Щель — два пальца. К сузила её. Он не поправил. Вышел.

Дождь ударил в лицо. Холодный, мелкий, колол щёки и веки. Палатка К стояла в двух шагах. Брезент провис, намок, прилип к земле. Мэтью не подошёл. Стоял, смотрел. Изнутри — ни звука. Ни кашля. Ни дыхания. Только дождь.

Сандра сидела у входа в палатку К на корточках, руки на коленях, пальцы сцеплены. Увидела Мэтью, подняла глаза.

— Она не дышит, — сказала Сандра. Голос ровный, но пальцы на коленях побелели. — Я проверила. Час назад. Дышала. А теперь нет.

Мэтью подошёл. Остановился рядом. Заглянул в проём. К лежала на спине, лицо влажное, белое. Не серое. Белое. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты. Грудь не поднималась. Или поднималась так слабо, что дождь на брезенте не давал разглядеть.

— Ты не позвала.

— Я не хотела, чтобы ты видел, как она умирает. Я хотела… чтобы ты увидел, когда уже всё. Не знаю зачем.

Мэтью смотрел на неё. На лицо К. На руки, которые лежали на одеяле — пустые, без иглы. Он не знал, где игла. Может, в палатке. Может, в ручье. Неважно.

— Она не кашляла, — сказал он. — Всю ночь. Я слышал. Тишина была громче кашля.

— Я знаю, — сказала Сандра. — Поэтому я и не спала.

Они стояли под дождём. Сандра — на корточках у входа. Мэтью — рядом, руки вдоль тела, пальцы сжаты. Дождь бил по его спине, стекал по шее, по позвоночнику, по спине, которая больше не ныла. Холод проникал под куртку, а он стоял.

— Её больше нет, — сказала Сандра. Тише, чем в первый раз.

— Да, — сказал Мэтью.

— Мы должны что-то сделать.

— Мы должны сидеть.

Сандра подняла голову. Посмотрела на него. Глаза пустые, тяжёлые.

— Сидеть?

— Сидеть, — сказал он. — Пока дождь не кончится. Пока не поймём, что дальше.

Она медленно кивнула. Встала, отряхнула колени. Не заглянула в палатку. Отошла к пню, села на мох. Мокрый, холодный. Не встала.

Мэтью пошёл к плите. Чайник стоял холодный. Он не взял его. Прошёл мимо. Зашёл в свою палатку. Сел на спальник, смотрел на щель. Дождь стучал по брезенту — ровно, монотонно, как капли из крана, который забыли закрыть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.