Журнал экспедиции, открывшей исток Нила. Том III

Переводчик Анатолий Павлович Смирнов

© Джон Хеннинг Спик, 2026

© Анатолий Павлович Смирнов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0069-2605-9 (т. 3)

ISBN 978-5-0068-7561-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА XI. Королевский дворец в Уганде

Сегодня король прислал своих пажей, чтобы объявить о своем намерении организовать праздник в мою честь. Я готовился к своей первой презентации при дворе, одетый в свои лучшие наряды, хотя в них я выглядел хуже, чем модники-ваганда. На них были аккуратные плащи из коры, напоминающие хорошую желтую вельветовую ткань, как будто обработанную крахмалом, а поверх них, как плащи, были накинуты лоскутные одеяла из мелких шкурок антилопы, которые, как я наблюдал, были сшиты мастером, не уступавшим в искусстве английским перчаточникам. На головах у были тюрбаны, украшенные отполированными клыками кабанов, подвесками-палочками, семенами, бисером или раковинами. На шеях, руках и лодыжках они носили другие украшения из дерева или маленькие рога, набитые «волшебным порошком», обычно покрытые змеиной кожей.

Ньямгунду и Маула в качестве своей официальной привилегии потребовали предварительного обследования подарков, и, получив отказ, они попытались убедить меня в том, что предметы для дарения должны быть покрыты тканью, так как считалось неприличным предлагать что-либо его величеству в открытом виде. После небольшого перерыва статьи, перечисленные ниже * были переданы во дворец во время торжественной процессии, выстроившейся таким образом: я, с Ньямгунду, Маулой и пажами по бокам, флаг «Юнион Джек», который нес проводник-кирангози, за ним – двенадцать человек в качестве почетного караула, одетых в красные фланелевые плащи, несущих мушкеты с примкнутыми штыками; в то время, как их шествие замыкали остальные мои люди, каждый из которых нес какой-то предмет в подарок.

* Один большой жестяной ящик, 4 отреза дорогой шелковой ткани, 1 винтовка Уитворта, 1 позолоченный хронометр, 1 револьвер, 3 нарезных карабина, 3 штыка к мушкетам, 1 ящик патронов, 1 ящик пуль для мушкетов, 1 ящик капсюлей, 1 телескоп, 1 железный стул, 10 связок лучшего бисера, 1 набор столовых ножей, ложек и вилок.

На пути ко дворцу восхищенные «придворные», удивленные таким необычным представлением, кричали от восторга. Некоторые прижимали обе руки ко рту, а другие сжимая головы руками: «Ирунги! Ирунги!» что можно перевести как «Прекрасно! Прекрасно!» Я думал, что все происходит так, как мне хотелось; но прежде чем войти в королевский крааль, я обнаружил, к моему неприятному удивлению, что людям с «хонго» или подношениями от Сувароры, состоящими из более чем ста мотков проволоки, было приказано возглавить процессию и идти впереди меня.

В этом шествии было нечто особенно оскорбительное; ибо эти самые медные провода я сам предназначал для Мутесы, но они были отняты у меня Суваророй еще в Усуи. Это не могло остаться без протеста, однако, мои протесты никак не повлияли на сопровождающих вакунгу («чиновников» низкого ранга). Я шел, задыхаясь от гнева, по широкой дороге в расчищенный квадрат, который отделяет владения Мутесы на юге от владений его «камравионы» или «главнокомандующего» на севере, а затем повернул во «дворец».

Винтовка Уитворта

Это строение удивило меня своими необычными размерами и аккуратностью, в которой он поддерживался. Вершина и склоны холма, на котором мы стояли, были покрыты гигантскими травяными хижинами, покрытыми соломой так же аккуратно, как и многие головы англичан, подстриженные лондонскими парикмахерами. Эти хижины были огорожены со всех сторон высокими желтыми снопами из обычной угандийской тигровой травы; в то время, как внутри ограждения, линии хижин были объединены или разделены на дворы стенами из той же травы. Именно здесь содержится большинство из трех или четырех сотен женщин Мутесы, а остальные, в основном, живут вместе с его матерью, известной под титулом «ньямасор», или вдовствующей королевой. Эти женщины стояли небольшими группами у дверей, смотрели на нас и, очевидно, передавали свои собственные замечания и отпускали шутки о триумфальном шествии. Когда мы проходили через каждые ворота, дежурные «офицеры» открывали и закрывали их для нас, звеня большими колоколами, которые висели на дверях, как в европейских магазинах для сигнализации о вошедшем покупателе.

Мы миновали первый двор, и я был еще более удивлен, столкнувшись с необычными церемониями, которые ожидали меня. Там «придворные» высокого ранга вышли вперёд, чтобы поприветствовать меня, облаченные в очень опрятные одежды. Мужчины, женщины, быки, собаки и козы – всех их вели на поводках; петухов и кур на руках несли мужчины, а маленькие пажи с веревочными тюрбанами, носились вокруг, передавая сообщения, как будто их жизни зависели от их быстроты. Каждый из пажей плотно обтягивал плащ вокруг себя, чтобы случайно не показать свои голые ноги.

Мы пришли во «двор приемов», где меня могли бы разместить в одной из хижин, в которой музыканты пели и играли на больших девятиструнных арфах, таких как нубийская тамбира. Однако встречающие начальники посчитали нужным обращаться с нами как с арабскими купцами, и попросили меня посидеть на земле под солнцем со своими слугами. Я решил никогда не сидеть на земле, как это делали местные жители и арабы, и не демонстрировать мое почтение каким-либо иным способом, чем это принято в Англии, хотя арабы говорили мне об этом, утверждая, что они всегда соблюдали «этикет» этого двора. Я чувствовал, что, если я не отстою свою социальную позицию сразу, ко мне будут относиться с презрением в течение оставшейся части моего визита, и, таким образом, я потеряю то уважение, на которое я рассчитывал, позиционируя себя скорее принцем, чем торговцем, чтобы завоевать расположение «короля». Чтобы избежать волнения в своей процессии, поскольку мои слуги начали тревожиться, когда я возражал против того, чтобы поступать так, как мне было предложено, я дал «церемонимейстерам» пять минут на то, чтобы они оказали мне должный прием, сказав, что если ничего не изменится, я повернусь и уйду.

Ничего, однако, не изменилось. Мои люди, зная меня, боялись, поскольку не могли предвидеть, что сделает «дикий король», если я выполню свою угрозу. В то же время ваганды, изумленные тем, что казалось им чуть ли не богохульством, стояли застыв на месте. Дело закончилось тем, что я повернулся и пошел домой, приказав Бомбею оставить подарки на земле и следовать за мной.

Воин народа ваганда

Хотя говорили, что «король» недосягаем, за исключением случаев, когда он решает присутствовать на суде – церемонии, которая редко случается, – информация о моем гневе и поспешном уходе достигла его в одно мгновение. Кажется, он сначала подумал о том, чтобы покинуть свою туалетную комнату, чтобы последовать за мной, но, обнаружив, что я быстро шел и ушел далеко, он передумал и послал нескольких «вакунгу» бежать за мной. Бедные существа! Они схватили меня, упали на колени и умоляли, чтобы я сразу же вернулся, потому что король так и не попробует еду, пока не увидит меня. Я был расстроен их трогательными просьбами, но, поскольку я не понимал всего, что они сказали, я просто пошел дальше.

По прибытии, в мою хижину вошли Бомбей и другие чернокожие, мокрые от пота, заявив, что король услышал обо всех моих обидах. «Хонго» Сувароры было удалено из двора, и, если бы я этого пожелал, я мог бы принести свой стул со мной, чтобы не сидеть на земле, потому что король очень хотел продемонстрировать мне свое большое уважение, хотя такое положение было исключительной прерогативой короля: никто другой в Уганде не смел сесть на сиденье, наподобие стула.

Я защитил свое достоинство, поэтому угостил себя чашкой кофе и трубкой, радуясь своей победе, особенно над Суваророй. После возвращения ко второму ряду хижин, из которого я недавно вышел, все туземцы, казалось, находились в замешательстве и растерянности, не зная, что делать после столь беспрецедентной демонстрации независимости со стороны гостя. Услужливые «чиновники» самым вежливым образом просили меня сесть на мой железный стул, который я принес с собой, а другие поспешили объявить о моем прибытии. Несколько минут я провел в напряжении, когда группа музыкантов, носивших на спине длинношерстные шкуры козла, проходила мимо меня, танцуя и играя на тростниковых дудках.

Мутеса, король Уганды

«Герольды» возвестили, что «могущественный король» воссел на своем троне в государственной хижине третьего яруса. Я двинулся вперед, держа шляпу в руке, с моим почетным караулом, за которым следовали носильщики, несущие подарки. Я не пошел прямо к королю, как будто хотел пожать ему руку, но остановился за пределами трех сторон квадрата, образованного сидящими на корточках «вакунгу». Все они носили шкуры, в основном коровьи; некоторые из них, кроме того, имели вокруг пояса шкуры леопардовых кошек (сервалов) – признак королевской крови.

Здесь мне хотелось остановиться и сесть на ярком солнцепеке; поэтому я надел шляпу, раскрыл зонтик – явление, которое заставило всех удивиться и рассмеяться, приказал своему караулу сомкнуть ряды за моей спиной и сел, глядя на новое для меня зрелище!

Король, красивый, хорошо сложенный молодой человек лет двадцати пяти, сидел на красном одеяле, расстеленном на квадратной платформе, покрытой тигровой травой. Он был тщательно обернут в новую «мбугу» (ткань из коры). Волосы на его голове были коротко подстрижены, за исключением верха, где они были зачесаны в высокий гребень, проходящий от макушки до затылка, как петушиный гребень. На его шее был очень аккуратное украшение – большое кольцо из красиво обработанных маленьких бусин, образующих изящные узоры разных цветов. На одной руке было другое украшение из бисера, красиво выполненное; а на другой – деревянный брелок, привязанный веревкой, покрытой змеиной кожей. На каждом пальце у него были чередующиеся медные и латунные кольца; а выше лодыжек, на полпути до икры, «чулок» из очень красивых бус. Все украшения были легкими, аккуратными и элегантными в своем роде. В качестве носового платка он держал сложенный кусок «мбугу» и кусок вышитого золотом шелка, который постоянно использовал, чтобы прикрыть свой большой рот, когда смеялся, или вытереть губы после глотка вина из бананов.

Надо сказать, что «король» делал частые и большие глотки из аккуратных маленьких тыквенных чашек, которые наполняли его «дамы», бывшие одновременно его сестрами и женами. Рядом с ним находились белый пес, копье, щит и женщина – олицетворение «государственных символов» Уганды, а также выстроился ряд придворных «чиновников», с которыми он поддерживал оживленную беседу. С другой стороны находилась группа «вичези» или женщин-колдуний, как я уже писал.

Теперь меня попросили подойти ближе к квадрату сидящих «вакунгу», где на земле валялись шкуры леопарда и большой медный гонг, увенчанный медными колокольчиками на изогнутых проводах, а также два меньших по размеру барабана, покрытые раковинами каури и цветными шариками, сложенными в узоры. Теперь я намеревался начать разговор, но не знал языка, и никто рядом со мной не осмеливался говорить или даже поднимать голову от страха быть обвиненным в наблюдении за женщинами «короля».

Так что, «король» и я сидели, уставившись друг на друга целый час. Я молчал, но он тыкал в нас пальцем и обсуждал с приближенными внешний вид моей «гвардии», потребовал, чтобы я приподнял и показал ему свою шляпу, закрыл и открыл зонт. Затем от попросил моих «гвардейцев» повернуться и похвастаться своими красными плащами – таких чудес в Уганде никогда не видели.

Затем, обнаружив, что день проходит к концу, он отправил ко мне Маулу спросить, лицезрел ли я «его величество»; и, получив мой ответ: «Да, в течение целого часа», Маула передал его Мутесе. Я был рад, когда увидел, что король поднялся с копьем в руке, повел на поводке свою собаку и бесцеремонно ушел через брешь в ограждении в четвертый ряд хижин; поскольку это был «день чистой воды», никаких сделок между нами не совершалось.

Походка «короля» должна бы быть очень величественной, но мне не удалось передать впечатление от увиденного шествия. Это была традиционная поступь представителей его расы, основанная на подражании неторопливой походке льва; но внешне эта имитация шагов благородного зверя, показалась мне настолько нелепой, что я спросил Бомбея, все ли в порядке с ногами короля.

Мне пришлось ждать некоторое время – передышка, которую я расценил по отношению к себе, почти как акт человечности. Затем мне сообщили «государственную тайну», что король удалился, чтобы прервать свой пост и съесть пищу в первый раз с момента моего прибытия; но мне предстояло пережить второе действие, которое король приготовил, чтобы показать свое великолепие. Меня опять пригласили во «дворец» со всеми моими людьми, за исключением двух моих проводников. Войдя, как и прежде, я обнаружил, что Мутеса стоит на красном одеяле, прислонившись к столбу, поддерживающему крышу хижины, разговаривая и смеясь, с носовым платком в руке, среди сотни или более своих восхищенных жен, которые все сидели на корточках, в два ряда. Все они носили «мбугу».

Мои люди не осмеливались ни подняться, ни взглянуть на женщин, но, наклонившись, с опущенными головами и глазами, прижались ко мне. Хотя во время предыдущей аудиенции такая робость за ними не наблюдалась. Вероятно, с ними «поработали» мои недоброжелатели при дворе. Сам я, в непонятном смятении и смущении отдавал громкие и нетерпеливые приказы своей страже, упрекая их за то, что они двигались, как испуганные гуси, и, держа шляпу в руке, стоял, глядя на представительниц прекрасного пола, пока не получил приказ сесть и надеть шляпу.

Мутеса, наконец, спросил, какие сообщения были доставлены ему от Руманики, на что Маула, обрадованный соизволением говорить с членами королевской семьи, ответил, что Руманика получил сведения об англичанах, идущих вверх по Нилу к Гани и Киди. Король признал правдивость этой истории, сказав, что сам слышал то же самое. И Маула, как это принято в Уганде, с энтузиазмом поблагодарил своего господина за возможность говорить, стоя на коленях, все время выбрасывая вперед руки повторяя: «ньянзиг», «ньянзиг», «аи ньянзиг мкахма ванги» и т. д. и т. п.

Когда, думая, что он уже достаточно покричал, Маула плюхнулся на живот, и, барахтаясь, как рыба на суше, повторял снова и снова одни и те же слова и пачкая лицо землей; ибо «их величества» в Уганде никогда не удовлетворяются, если подданные не унижаются перед ними, как самые отвратительные черви. Эта аудиенция закончилась после того, как Мутеса еще раз внимательно осмотрел меня и поболтал со своими женщинами в течение длительного времени. Второе действие завершилось.

Третья аудиенция прошла более легко, поскольку проводилась в конце дня. Мутеса просто перевел свой гарем в другую хижину, где после того, как он уселся на трон, окружив себя женщинами, он пригласил меня подойти ближе (однако, соблюдая пределы приличия) и сесть, как прежде. Снова он спросил меня, «видел ли я его» – очевидно, желая потворствовать своей царственной гордости. Я максимально использовал предоставленную мне возможность говорить, чтобы рассказать ему о тех сведениях, которые я ранее слышал о нем, которые побудили меня пройти весь путь, чтобы увидеть его, и о трудностях, которые мне пришлось преодолеть, чтобы лицезреть объект моего желания. В то же время, сняв с пальца золотое кольцо, я подарил его королю, сказав:

«Это маленький знак дружбы; если ты внимательно осмотришь его, то увидишь, что кольцо сделано по образцу ошейника для собаки (символа Уганды), и, будучи королем металлов, золото во всех отношениях соответствует твоей прославленной династии».

В ответ он сказал: «Если дружба – это твое желание, я бы показал тебе дорогу, по которой вы могли бы добраться до вашего дома через месяц».

Теперь мне нужно было сказать ответную фразу Бомбею, затем Насибу, моему переводчику из Киганды, а они должны передать Мауле или Ньямгунду, прежде чем фраза будет доставлена королю, поскольку считалось недопустимым передавать любое сообщение «его величеству» напрямую. Исключением были только несколько приближенных «чиновников», которым позволялось непосредственное общение с королем. Следовательно, я не смог получить ответ, поскольку все ваганды слишком быстро тараторили о чем-то своем, каждая «ступень» передачи моих слов искажала смысл сказанного мной, а король, вероятно, забыл, что предложил помочь нам.

Он поспешно изменил разговор и спросил:

«Какое у тебя оружие? Позволь мне увидеть оружие, из которого ты стреляешь».

Сначала я хотел еще раз ответить на первое предложение короля показать нам легкую дорогу, так как он полагал, посетив его, я выполнил основную задачу своей экспедиции и теперь захочу вернуться назад прямым маршрутом к Занзибару через Масаиленд. Я хотел безотлагательно начать разговор о Петерике и Гранте; но никто не осмелился перевести Мутесе мои вопросы, так как в Уганде мало кто решается просить о чем-либо короля.

Я был этим очень разочарован, а затем сказал:

«Я принес лучшее в мире стрелковое оружие – винтовку Уитворта – которую прощу принять от меня с несколькими другими мелочами».

С разрешения Мутесы я положил подарки на ковер к его ногам, как это принято в Азии при посещении «настоящих» султанов. Король отослал всех своих женщин и затем осматривал одну вещь за другой после того, как Насиб, в соответствии с принятым обычаем оградить «монарха» от вредного колдовства, гладил вещи своими грязными руками, тер их о свое потное лицо, и только после этого вручал их королю, чтобы показать, что в них нет яда или порчи. Мутеса, казалось, был совершенно восхищен различными чудесами, когда вертел их в руках, бормотал над ними и делал глупые замечания, как малый ребенок, пока не стало совсем темно. Затем зажгли факелы, а пистолеты, ружья, порох, ящики, инструменты, бусы – короче, всю коллекцию – бросили в одну кучу, обмотали тканью из коры и поручили пажам унести.

Теперь Мутеса сказал:

«Уже поздно, и пора расставаться; какую провизию ты бы хотел иметь?»

Я ответил:

«Всего понемногу, но определенно пока сказать не готов».

«Ты хотел бы видеть меня завтра?»

«Да, каждый день».

«Ты не сможешь увидеть меня завтра, потому что у меня есть дела; но, если хочешь, приходи послезавтра. Теперь ты можешь уйти, и вот тебе шесть горшков вина. Мои люди будут искать для тебя еду завтра».

21-го февраля. Утром, когда шел дождь, пришли несколько пажей, которые привели двадцать коров и десять коз, с вежливым посланием от их «короля» о том, что я ему очень понравился, и он надеялся, что я приму этих нескольких «цыплят», пока он не может прислать больше. Маула и Ньямгунду, окрыленные своим успехом в том, что они привели желанного гостя в Уганду, не прекращали изливать на меня льстивые пожелания здоровья и счастья.

Дождь считался при дворе хорошим предзнаменованием, и все говорили, что король был «на небесах» от восторга. Желая поговорить с ним о Петерике и Гранте, я сразу же отправил одного из «вакунгу» поблагодарить Мутесу за подарок и извиниться за мою грубость во время первого посещения «дворца», одновременно попросив для меня раннюю аудиенцию у «его величества».

Но чересчур сложные придворные формальности, которые эти африканские «короли» считают обязательными, как и восточные правители, не позволили моему посланнику добраться до короля. Я слышал, однако, что Мутеса провел день, пересчитывая «хонго» Сувароры из проволоки, и что «чиновник», который принес эту проволоку, был вынужден сидеть в пустом дворе, в то время как король сидел за ширмой, не удосуживаясь показать свою величественную личность. Мне также сказали, что Мутеса потребовал выяснить, как Суварора завладел моими проводами, которые с самого начала были предназначены для короля Уганды. Суварора, должно быть, отнял у меня их; и именно из-за такого поведения алчного феодала к Мутесе, никогда не приходили белые гости.

Посланник Сувароры ответил, что его господин не проявлял к белым людям никакого уважения потому, что они являются злыми волшебниками, которые не спят в домах по ночам, а взлетают на вершины холмов и занимаются колдовством самого отвратительного вида. Король ответил:

«Это ложь; я не вижу никакого вреда в этом белом человеке, и, если бы он был злым волшебником, Руманика не отправил бы его ко мне».

Ночью, когда я лежал в постели, король отправил ко мне пажей, чтобы сказать: если я желаю его дружбы, мне следует прислать ему еще один мушкет, в дополнение к пяти, что я уже подарил ему. Король намеревался продолжить наши отношения на следующее утро. Я послал ему три мушкета, чувствуя, что такие траты не останутся без должного ответного вознаграждения.

22-го февраля. Сегодня король продемонстрировал своим подданным подаренные мной «прекрасные вещи» – «явное доказательство того, что он очень нравится всесильным духам», поскольку ни его отец, ни кто-либо из его предков не имели таких «знаков признания свыше своего права и необходимости нахождения на престоле Уганды». Таким образом, мои подарки были использованы для еще большего возвеличивания короля.

23-го февраля. В полдень Мутеса прислал своих пажей, чтобы пригласить меня в свой «дворец». Я пошел со своим почетным караулом и моим табуретом, но обнаружил, что мне пришлось провести в ожидании приема три часа в обществе «главнокомандующего» и других высокопоставленных «чиновников», прежде чем король был готов увидеть меня. В течение этого времени менестрели-васоги, играющие на разных туземных инструментах, не давали нам покоя. Ко мне подошел юный паж с большим пучком травы и сказал:

«Король надеется, что ты не будешь обижен, если тебе придется сесть на траву перед ним, потому что никто в Уганде, какой бы высокий пост он ни занимал, не может сидеть на чем-либо, поднятом над землей, и никто, кроме него самого, не может сесть на такую траву, как эта. Из этой травы сделан его трон. В первый день он позволил тебе сесть на табуретку, только чтобы успокоить твой гнев».

Когда я согласился сделать это, меня вызвали, и я обнаружил, что придворные размещены так же, как и на собеседовании в первый день, только количество сидящих на корточках «вакунгу» намного уменьшилось; и король вместо того, чтобы носить свои десять медных и латунных колец, носил одно мое золотое кольцо на своем большом пальце.

Этот день, однако, не удалось посвятить обсуждению наших проблем, хотя, помимо толпы «чиновников», здесь находились женщины, коровы, козы, птицы, корзины с рыбой, корзины с маленькими антилопами, дикобразами, и крысы неизвестного вида, пойманные королевскими «егерями», связки «мбугу» и т. д. и т. д. Все было готово для презентации; но, по шел дождь, поэтому король удалился, и мне ничего не оставалось, кроме как ходить под зонтиком, предаваясь гневным размышлениям о надменном короле за то, что он не пригласил меня в свою хижину.

Когда дождь прекратился, и нас снова вызвали, король был обнаружен сидящим в таком же положении, как и раньше, но на этот раз с головой черного быка, поставленной перед ним, один из рогов которой был отломан, а рядом по двору ходили четыре живые коровы.

Теперь меня попросили застрелить этих четырех коров; но не имея пуль для своего пистолета, я одолжил у короля подаренный ему револьвер и выстрелил во всех четырех за несколько секунд. Но так как последняя из четырех коров была только ранена, я послал в нее пятую пулю. За этим «замечательным подвигом» последовали громкие аплодисменты, и коровы были отданы моим людям. Теперь король своими руками зарядил один из карабинов, которые я ему подарил, и, взведя курок, отдал карабин пажу, повелев тому ему выйти и застрелить какого-нибудь человека (!) во внешнем дворе. Через минуту маленький паж вернулся, чтобы объявить о «своем успехе», с таким радостным выражением лица, которое можно было видеть на лице европейского мальчика, который ограбил птичье гнездо, поймал форель или сделал какой-нибудь ловкий трюк.

Король спросил:

«Хорошо ли ты сделал это?»

«О, да, очень хорошо».

Паж, без сомнения, говорил правду, потому что не осмеливался шутить с королем. После чего, Мутеса потерял интерес к произошедшему. Я никогда так и не узнал, какого человека паж лишил жизни.