Журнал экспедиции, открывшей исток Нила. Том III

День прошел, зажглись факелы, и нам было приказано уйти, хотя я так и не смог произнести ни одного слова о Петерике и Гранте; потому что мои переводчики так боялись короля, что не смели открывать рты, пока им не было приказано Мутесой.

Король уже собирался уходить, когда, в большом страхе и тревоге, что и этот день будет для меня потерян, я сказал на языке кисуахили:

«Я хотел бы, чтобы ты отправил письмо с гонцом к Гранту, а также отправил за ним лодку вверх по Китангуле, до самого дворца Руманики, потому что Грант совершенно не может ходить».

Таким образом, я привлек внимание Мутесы, хотя он не понял ни одного слова, произнесенного мной. В результате он дождался перевода и ответил, что письмо вряд ли дойдет до адресата, поскольку никто не поручится за безопасную доставку сообщения. Он послал бы за Грантом Ньямгунду, но полагал, что Руманика не согласится отправлять свои лодки вверх по Китангуле. Затем, отвернувшись от меня, Мутеса ушел, не проронив больше ни слова.

24-го февраля. Рано утром появились пажи, которые сообщили, что Мутеса желал, чтобы я отправил ему троих моих «гвардейцев» стрелять перед ним коров. Это было именно то, чего я хотел. Меня раздражало то, что личные встречи со мной настолько будоражили возбудимого короля, что не было возможности довести до него простые вопросы, касающиеся нужд экспедиции. Выделив семь человек во главе с Бомбеем, я проинструктировал его – прежде чем стрелять, следует сообщить королю, что у меня в Гани* есть лодка, полная товаров с двумя белыми людьми (имея в виду Петерика), которых я хотел бы позвать сюда, если Мутеса предоставит несколько проводников, чтобы сопровождать сюда этих моих людей. Далее, поскольку Грант не мог идти, я хотел, чтобы за ним послали лодки, по крайней мере, до переправы через Китангуле, куда Руманика, во всяком случае, довезет его на каноэ.

* Гани – область на северном берегу озера Альберт, где по предварительной договоренности, Петерик с лодками и дополнительным снабжением должен был ждать Спика, чтобы по воде доставить экспедицию в Гондокоро – самый южный форпост европейцев на Ниле, в южном Судане – А.С.

Сразу же по прибытии Мутеса принял моих людей и приказал им стрелять в нескольких коров; но Бомбей, повинуясь моим приказам сначала выступил с речью, сказав:

«Нет, прежде чем мы начнем стрелять, я должен подчиниться своему хозяину и доставить его сообщение».

Король, в спешке, взволнованный перспективами «охоты на коров», нетерпеливо сказал:

«Очень хорошо; я пошлю людей по воде или по суше через Киди,* так как хочет ваш хозяин; только некоторые из его людей должны пойти с моими. А теперь стреляйте в коров! Стреляйте в коров! Потому что я хочу видеть это».

Мои люди застрелили семь животных, и все они были подарены им, когда стрелки были отпущены из дворца.

* Никто из подданных Мутесы не отваживался направляться к известной европейцам части Нила по более короткому пути через Уньоро, так как короли Уганды и Уньоро постоянно враждовали друг с другом – примечание автора

Вечером появились пажи, которые спрашивали, не хочу ли я пострелять в коршунов во дворце с их королем. Я отказался стрелять во что-либо меньшее, чем в слон, носорог или буйвол; и даже на этих животных я охотиться не намерен, если король не пойдет со мной. Это была уловка, которую я задумал, чтобы побыть с Мутесой вне «дворца», и, таким образом, прорваться через те церемониальные ограничения, которые препятствовали началу делового разговора.

25-е февраля. Король пригласил меня пострелять вместе с ним в буйволов рядом с «дворцом», но я отказался, заявив, что меня всегда обманывают и заставляют ждать в течение нескольких часов, прежде чем я получаю аудиенцию. Поскольку я не хотел в дальнейшем таких задержек во «дворце», я предложил, чтобы Бомбей пошел устроить надлежащие приготовления для моего приема завтра – как бы то ни было, в настоящее время я чувствовал себя нездоровым.

Пажи, принесшие мне приглашение, боялись гнева своего «монарха», если они вернутся с отказом, поэтому они на время отошли, чтобы посовещаться. Но затем они послали ко мне еще одного парня, чтобы передать, что Мутесе было жаль слышать, что я плохо себя чувствую, но он надеялся, что я приду хотя бы на минуту, принеся ему мои лекарства, потому что он сам заболел.

Королевства Уньоро, Уганда и Усого в середине XIX века. Озеро Альберт (голубая стрелка)

Я не сомневался в том, что это второе сообщение было ложью, придуманной пажами на ходу, потому что мальчишкам не хватило времени добежать до «дворца». Тем не менее, я упаковал свои лекарства и пошел, чтобы не подставлять под гнев тирана этих юных сочинителей наивных историй.

Как я и ожидал, по прибытии во «дворец» я обнаружил, что король не был готов принять меня, и через пажей мне было приказано сидеть с «чиновниками» в ожидании его появления. Я посчитал необходимым сразу впасть в ярость, обозвал пажей бандой лживых черных юнцов, повернулся и пошел прямо через внутренние дворы, намереваясь покинуть «дворец».

Все были встревожены; информация о моем уходе сразу достигла ушей короля, и он послал своего вакунгу, чтобы предотвратить мой выход из монаршей резиденции. Несколько «чиновников» пробежали мимо меня, когда я торопливо шел под зонтиком на выход из последнего двора, и закрыли передо мной ворота. Это было уже слишком, поэтому я остановился и, на каждом языке, который знал, поклялся, что если они немедленно не откроют ворота, я не покину живым место, на котором я стоял.

Объятые ужасом вакунгу упали на колени передо мной, крича, что им так приказали; и, чтобы не навредить им, я вернулся и подошел к королю, который, сидя на троне, при мне спросил «чиновников», как им удалось выманить меня обратно; на что все они трагически вздохнули:

«Ньянзигигинг (неизвестное мне слово). О, мы были так напуганы – он был так ужасен! Но он повернул назад сразу, как только мы открыли ворота».

«Как?! Какие ворота?! Расскажите мне все об этом!»

Король прикинулся, что не он приказал задержать меня подобным образом. И когда вся история была полностью рассказана, этот вопрос все чернокожие посчитали очень хорошей шуткой. Немного придя в себя, я спросил короля, что его беспокоило, потому что мне было жаль слышать, что он болен; но вместо того, чтобы ответить, он покачал головой, говоря, что я задал очень «интимный» вопрос его величеству и приказал нескольким своим подданным отстрелять из мушкетов коров (забава, ставшая основной для дикаря, облеченного властью).

Вместо того, чтобы восхищаться этим кровавым представлением, которое в Уганде считается королевским спортом, я смотрел на происходящее с явным презрением, пока Мутеса, не разочаровавшись в моем равнодушии, не спросил, что в сундуке, который я принес. Когда ему сказали, что это лекарство, которое он хотел, король попросил меня подойти ближе и отослал своих придворных. Когда, кроме меня, в хижине остались только переводчики и один доверенный «чиновник», Мутеса захотел узнать, смогу ли я применить лекарство, не затрагивая больной орган (как выяснилось – волдырь).

Чтобы придать ему уверенности в моих хирургических навыках, я пошевелил пальцем и спросил, знает ли он, что заставляет его шевелиться (я имел в виду мускулы), на что он ответил отрицательно. Тогда я прочитал ему лекцию по анатомии, которая ему так понравилась, что он сразу же согласился на операцию. Вся операция вылилась в довольно нелепую церемонию; потому что волдырь после нанесения мази нужно было по очереди растирать руками и лицами Бомбея и Насиба, чтобы показать, что в «действиях доктора нет злого умысла».

Теперь я подумал, что настало время обсудить вопросы потребностей моей экспедиции. Проблемы, однако, были решены очень просто: как только я рассказал ему о своих планах как можно быстрей встретиться с Петериком и Грантом, Мутеса сказал, что желает их прихода (в ожидании новых подарков) даже больше, чем моего, он пообещал все устроить завтра.

26-е февраля. Утром, как было решено, я навестил короля и обнаружил, что волдырь «назрел»; поэтому я выпустил гной, который Бомбей назвал «болезнью», и этим очень восхитил короля. Затем была подана корзина фруктов, которые мы съели вместе, проведя беседу о Гранте и Петерике, и которая завершилась тем, что король пообещал послать «чиновника» по воде в Китангуле, а другого – с двумя моими людьми через Усого и Киди в Гани. Но так как мои люди должны были замаскироваться под местных жителей, я попросил короля послать мне четыре «мбугу» и два копья. Мутеса со щедростью великого короля послал мне двадцать листов «мбугу», четыре копья и корзину высушенной на солнце рыбы.

27-е февраля. Наконец, что-то было сделано. Один «чиновник» из Уганды и один проводник из Киди были отправлены в мою хижину королем. Как было согласовано вчера, я из своих людей отделил Мабруки и Билала, дал им письма на имя Петерика и дал «чиновникам» тюк товаров для бартера, чтобы они оплачивали свои расходы в пути. В то же время дал им строгие указания следовать вдоль Нила. После этого, я навестил короля, чтобы договориться о Гранте и пожаловаться, что моя резиденция в Уганде была совсем убогой, так как моя хижина находилась в миле от «дворца», в нездоровом месте, где до этого «монарх» держал своих арабских посетителлей. Я не считал себя незначительной персоной, которая может мириться с проживанием в хижине, предназначенной для слуг арабских торговцев слоновой костью. Поэтому я просил короля поменять мое место жительства на западную окраину «дворца», где его «чиновникам» будет не стыдно навещать меня.

Молчание было обычным приемом Мутесы, когда он не знал, что сказать, и сейчас он не ответил на мое обращение, но вместо этого он начал беседу о географии, а затем пожелал, чтобы я навестил его мать Ньямасоре в ее «дворце» Масорисори, потому что ей также требовалось лекарство. Кроме того, меня предупредили, что в будущем придворный этикет Уганды требует, чтобы я навещал короля два дня подряд, а каждый третий день наносил визит его матери – вдовствующей королеве.

До сих пор из-за строгих законов страны я не мог встречаться ни с кем, кроме самого короля. Я не мог никому дарить подарки, и ни один человек, за исключением выделенных для связи со мной пажей не посещал меня; никому не было разрешено продавать мне продовольствие, так что моим людям приходилось кормить себя, забирая все, что могли, из определенных садов, на которые указывали «чиновники», или захватывая помбе или бананы, которые они могли отнять у вагандов, несущих провизию ко «дворцу». Этот приказ был частью королевской политики, чтобы чужеземцы не тратили свои «ценности» на покупку еды у населения, а король мог постепенно обирать своих гостей, присваивая и то, что было отложено для обмена на продовольствие.

Навестив «королеву-мать», так как это был мой первый визит, я, помимо аптечки, подарил ей восемь медных и латунных мотков проволоки, тридцать голубых бусин, один пучок мелких бусин и шестнадцать локтей ситца. «Дворец», который предстояло посетить, находился в полумиле от королевского, но прямая дорога к нему была запрещена, так как считается невежливым проходить мимо ворот «королевского дворца», не входя в них. Поэтому, пройдя через сады и туземные трущобы, я обошел «дворец» Мутесы стороной.

Резиденция «вдовствующей королевы» выглядела как «королевский дворец» в миниатюре. Дворы и площадки были огорожены тигровой травой; а хижины, хотя и не такие многочисленные и не такие большие, были построены так же, как «королевские». Охранники также сторожили двери, на которых висели большие колокольчики, чтобы подать тревогу, а «чиновники» наблюдали за тронными залами. Все хижины были полны женщин, за исключением тех, которые предназначались для ожидания посетителей; а также тех, где хранились барабаны и другие музыкальные инструменты.

Войдя в первые ворота, я должен был сидеть в хижине ожидания, но это не заняло много времени, так как королева была готова принять меня, и, будучи более приветливой нравом, чем ее сын, она ввела в своей резиденции более легкие правила, чем жесткий этикет «королевского двора». Я вошел в тронную хижину со снятой шляпой, когда ворота этого двора передо мной были распахнуты. Держа зонт над головой, я двинулся прямо к ней, пока мне не приказали остановиться и сесть на охапку травы.

«Ее величество» – очень толстая негритянка, сорока пяти лет – сидела, одетая в «мбугу» (ткань из коры) на ковре, расстеленном по земле, ее локоть покоился на подушке из того же «мбугу». Единственное ее украшение – изящное ожерелье и кусочек «мбугу», обвязанный вокруг головы, в то время как рядом с ней стояло очень грязное и потемневшее складное зеркало. Железный прут, похожий на вертел, с чашкой наверху, заполненной «волшебным порошком» был помещен перед входом. В комнате также находились четыре колдуньи «мабандва» или «говорящие с дьяволом», фантастически одетые, и много других женщин.

Некоторое время мы сидели на расстоянии, обмениваясь вопросительными взглядами, потом женщины были удалены, и музыкальной группе было приказано выйти на сцену. Я также получил приказ приблизиться и сесть в хижине рядом с «королевой». Помбе, лучшее в Уганде пиво, была в изрядном количестве выпито ей еще до моего прихода, и этот алкоголь был предложен мне и всем высокопоставленным «чиновникам», в то время, как она выкурила трубку и велела мне курить мою.

Музыкантам, одетым в длинношерстные козьи шкуры, теперь было приказано показать свое искусство, что они и сделали. Они качались в ритм барабанов, как медведи на ярмарке. Затем они колотили в разные барабаны, и меня спросили, могу ли я различить их разные тона.

Королева, полная веселья, внезапно поднялась, оставив меня сидеть. Оказалось, что она пошла в другую хижину, чтобы сменить «мбугу» на европейскую ткань, а затем снова вернулась, чтобы мы могли полюбоваться ею.

Второй раз по ее распоряжению двор был очищен, и, когда осталось только три или четыре конфиденциальных «вакунгу», она взяла небольшой пучок тонких палочек и, выбрав три из них, сказала, что у нее три жалобы.

«Эта палка, – говорила она, – представляет мой желудок, который вызывает у меня сильное беспокойство, эта вторая палка – моя печень, которая вызывает стреляющие боли по всему телу, а эта третья – мое сердце, потому что ночью мне постоянно снятся сны о Сунне, моем покойном муже, и они неприятные».

Тяжелые сны и бессонница, как я ей рассказал, были обычной жалобой вдов, и ее могла излечить только она сама, решив выйти замуж во второй раз, но прежде, чем я смогу дать совет по поводу телесных жалоб, мне было необходимо увидеть ее язык, пощупать ее пульс и, возможно, также осмотреть ее тело. Услышав это, «вакунгу» сказали:

«О, этого нельзя допустить без разрешения короля».

Но королева, вставая на ноги, выразила свое презрение по поводу этого замечания, и не имея ничего против идеи простого раздевания, приготовилась к осмотру.

Затем я достал таблетки, которые предварительно попробовали «вакунгу», чтобы проверить, что «доктор» не принес чертовщину. Я рекомендовал ей принимать эти таблетки по вечерам, ограничить себя в пище, пока я не навещу ее снова.

Моя политика давала результаты, потому что через нее я мог получить ключ к королю. А она имела большое влияние на «монарха». Позднее я был очень рад услышать, как она восхищается мной и выражает благодарность за лечение. Она действительно последовала моим советам и пошла на поправку. Ограничив себя в еде, она, однако, не нашла в себе силы уменьшить дозировки алкоголя, что вполне естественно в этой стране, которая пьет помбе ежедневно и в больших количествах. «Королева» сказала, что отказ от возлияний будет очень трудным воздержанием, и подобное испытание ей не по силам.

Вернемся к моему первому визиту к «вдовствующей королеве». Пройдя «медицинский осмотр», «ее величество» выразила готовность осмотреть подарки, которые я ей принес, и они были предъявлены ей Бомбеем и Насибой с обычными предварительными формальностями в виде поглаживания, чтобы гарантировать их чистоту от «злого волшебства». Чуть не прыгая от удовольствия, она показала все подарки своим «чиновникам», которые с величайшим восторгом заявили, что она действительно самая великая и любимая народом королева. Затем, сказав, что никто никогда не дарил ей таких сокровищ, она подарила мне взамен прекрасно сработанную курительную трубку – подарок, который был оценен всеми присутствующими, как оказанная мне величайшая честь.

Не удовлетворенная этим, она заставила меня выбрать предметов, называемых здесь «гунду» (кольца из волос хвоста жирафа, обмотанные тонкой железной или медной проволокой и носимые как ножные браслеты). Кроме того, мне вручили несколько горшков помбе, корову и пучок сушеной рыбы. Когда обмен подарками закончился, она умоляла меня показать ей мои книжки с картинками и была настолько удивлена ими, что приказала своим колдуньям и всем остальным женщинам снова просмотреть их вместе с ней. Затем началась теплая и приветливая беседа, которая завершилась проверкой моих колец и всего содержимого моих карманов, а также моих часов, которые она назвала «лубари» – термин, эквивалентный месту поклонения или самому объекту поклонения. Тем не менее она сказала, что я еще не удовлетворил ее, поэтому я должен вернуться снова через два дня, потому что я ей очень понравился. С этими словами она встала и ушла, оставив меня с моими слугами, чтобы я унес «королевские» подарки домой.

28-е февраля. Все мои мысли были теперь заняты разработкой схемы, чтобы получить хижину во «дворце», не только для того, чтобы поддерживать свое достоинство, и таким образом получить влияние при «дворе», но и для того, чтобы я мог лучше понять нравы и обычаи этих странных людей. Для меня не было большой нагрузкой то, что король ежедневно пытается привлечь меня ко «двору», так как и его «чиновники» обязаны были делать это каждый день, чтобы у Мутесы всегда был полный двор посетителей.

Не подчинившись зову его пажей, я сегодня утром вместо себя послал Бомбея с несколькими своими чернокожими сказать, что, хотя я и хотел видеть короля каждый день, я не мог по пути так долго подвергать себя воздействию солнца. Во всех других странах я по праву получал жилище во дворце правителя, и если Мутеса не предоставит мне кров в пределах своей резиденции, я буду чувствовать себя ущемленным. Более того, я хотел бы иметь хижину в том же огражденном дворе, что и он, тогда я мог бы сидеть и разговаривать с ним постоянно и учить его тому, что я сам знал.

По словам Бомбея, король был сильно поражен разумностью моей скромной просьбы и ответил, что ему хотелось бы иметь «бвану» всегда рядом, но все его хижины были полны женщин, и поэтому мое пребывание в одном «ограждении» с гаремом неприемлемо. Однако, если бы у «бваны» хватило терпения на некоторое время, в окрестностях «дворца» будет построена хижина, гораздо лучшая, чем ему предоставляли другие «короли».

Затем, сменив тему, осмотрев моих людей, он так сильно был очарован их маленькими красными фесками, что отослал своих пажей, чтобы попросить у меня образец такого головного убора. Получив требуемое, он с одобрением отметил, как быстро и щедро я выполнил его пожелание, а затем, обращаясь к Бомбею, хотел знать, какие ответные подарки будут мне больше всего нравиться. Бомбей, уже достаточно знавший интересовавшие меня вещи, сказал:

«О, „бвана“, будучи великим человеком в своей стране и не жаждущий выгоды в слоновой кости или рабах, будет принимать только такие вещи, как копье, щит или барабан, которые он может взять с собой в свою страну в качестве образца изделий, производимых в Уганде и для приятного воспоминания о его визите к королю».

«Ах, – сказал Мутеса, – если это все, чего он хочет, тогда я действительно удовлетворю его просьбу. Я дам ему два копья, которыми я завоевал всю эту страну, и, когда сражался ими, пронзил трех врагов одним ударом. Но я также слышал, что бвана хотел бы пойти со мной на охоту»

«О, да, он самый замечательный охотник – стреляет в слонов, буйволов и птиц на лету. Он хотел бы пойти на охоту и научить вас по пути метко стрелять из ружья».

Затем король, будучи в высшей степени в хорошем настроении, возвел в более высокий придворный ранг Ньямгунду и Маулу за то, что они привели к нему столь ценного гостя. Это так обрадовало обоих негров, что, как только они вернулись в мой лагерь, бросились к моим ногам и непрестанно скуля, рассказывая о своих тяжелых судьбах, просили у меня, как у «великого человека», несколько коров, чтобы они отвели их к королю в знак признательности за оказанную им услугу. Я сказал наглецам, что коровы получены от короля и не могут вернуться назад, поскольку белые люди не имеют привычки расставаться со своими подарками. Но так как я чувствовал, что их продвижение по службе стало подтверждением доброжелательности ко мне со стороны Мутесы, я дал каждому по мотку проволоки, чтобы сделать их «салам» повелителю достойным.

Этого было вполне достаточно; оба новоиспеченные «чиновника» напились и, колотя в барабаны, исполняли «серенаду» в моем лагере до наступления вечера, когда, к моему полному удивлению, пожилая женщина-маганда была доставлена в лагерь с просьбой «главнокомандующего» принять ее, чтобы «нести мою воду». К этому «подарку» прилагалось устное дополнение, что в случае, если я сочту ее недостаточно симпатичной, он надеется, что я без колебаний выберу понравившийся мне вариант из десяти других кандидаток «всех цветов», включая женщин народа вахума.

Не готовый к этому социальному дополнению в моем лагере, я должен признаться, что чувствовал себя в затруднительном положении, прекрасно понимая, что ничто так не оскорбляет, как немедленный отказ от предложения, поэтому я оставил женщину на некоторое время, намереваясь утром отправить ее обратно с ниткой синих бус на шее. Но ночью она избавила меня от моих беспокойств, убежав, что, по словам Бомбея, было неудивительно, поскольку она, очевидно, была захвачена как часть конфискованного у кого-то имущества и, без сомнения, знала, где найти некоторых из своих друзей.

Сегодня, впервые с тех пор, как я был здесь, я получил несколько бананов. Это было следствием моей жалобы на то, что приказ короля моим людям кормиться за чужой счет фактически превращал их в стаю воров.

1-е марта. Я получил письмо от Гранта, датированное 10 февраля, в котором сообщалось о том, что 30 января Барака отправился в Уньоро, сопровождаемый людьми короля Камраси и с большим грузом подарков от Руманики в виде приветствия правителю Уньоро. Сам Грант надеялся покинуть Карагве до конца месяца.

Затем я отправил Бомбея навестить «вдовствующую королеву», осведомиться о ее здоровье, попросить для меня хижину во «дворцовых ограждениях». Она просила меня навестить ее на следующее утро.

Поступило замечательное сообщение о том, что король засыпал двойную порцию пороха в подаренную мной винтовку Уитворта, чтобы выстрелить в корову. Пуля прошла не только через корову, но и через забор, затем через тело случайной женщины и, пройдя через другой (внешний) забор, улетела вдаль, никто так и не узнал, куда.

2-е марта. Утром, нанеся визит королеве, я получил выговор за то, что вчера не пришел сам, а послал к ней моих людей. Она сказала, что таблетки ей не помогли, и убедила меня дать ей еще один рецепт. Затем, отправив своего слугу за сумкой, полной «пьяных тыкв», она заставила меня выбрать шесть лучших и попросила подарить мои часы. С ними я, конечно, не мог расстаться; но воспользовался возможностью сказать ей, что мне не нравится моя резиденция, которая находилась далеко от «дворца» и была недостойно моего статуса «королевского гостя».

Моя речь была, примерно, следующей:

«Я пришел в Уганду, чтобы увидеть короля и королеву, потому что арабы говорили, что к ним всегда относились с большим уважением; но теперь я мог видеть, что эти арабы не знали, что означает истинное уважение. Будучи бедняками, они мечтали о корове или козе, которых им давали безвозмездно, и были довольны тем, что живут в любых лачугах. Но такие жилищные условия и отношение ко мне меня явно не устраивали. Я не мог ни часами сидеть на солнце в ожидании приема, ни жить в хижине бедняка».

Когда я встал, чтобы уйти на завтрак, она попросила меня остаться, но я отказался и ушел. Маула, которому всегда приказывали присутствовать при моих встречах с членами «королевской семьи», был задержан королевой и допрошен, почему я не остался с ней дольше. Если я хотел еду или помбе, то в ее дворце их было много, и ее повара были самыми искусными в мире; она надеялась, что я вернусь к ней после завтрака.

3-го марта. Хотя я не мог получить удовлетворительной аудиенции у короля, Мутеса послал Ньямгунду, чтобы выяснить, почему я дал ему хорошее оружие и много красивых вещей, но не навестил его еще раз, чтобы объяснить, как пользоваться ими. Я передал через Ньямгунду, что я живу слишком далеко и хочу, чтобы мне предоставили жилье во «дворце». После этого я ушел, чтобы увидеть Ньямасоре («вдовствующую королеву»), взяв мои одеяла, подушку и несколько кастрюль, чтобы провести там день, и попытаться завоевать чувства королевы с помощью некоторого количества бус, которые, так любят ваганды.