Четырехсторонняя оккупация Германии и Австрии. Побежденные страны под управлением военных администраций СССР, Великобритании, США и Франции. 1945–1946

Предисловие

В числе первых воспоминаний автора о Германии – то, как он, будучи студентом, стоял перед редакцией местной газеты, когда прочитал о результатах выборов 14 сентября 1930 года и узнал, что нацисты стали самой сильной партией в Республике. Сложившаяся ситуация показалась ему настолько интересной, что до 1939 года он пять раз возвращался в Германию, просматривал все печатные материалы, которые попадались ему под руку, и поддерживал связь с немецкими друзьями. В последние три года войны он имел доступ к большей части поступавшей к союзникам информации об условиях жизни и моральном состоянии немецкого гражданского населения. Он вернулся в Германию в июне 1945 года, а в сентябре следующего года отправился в Берлин в качестве члена Британского элемента Контрольной комиссии, в которой с апреля 1946 года по сентябрь 1947 года являлся директором отдела, контролирующего информационные службы для немецкого населения. Затем он оставил этот пост, переехал в Лондон, но с тех пор еще дважды приезжал в Германию.

Эти биографические подробности объясняют, какое искушение автор испытал, когда выдалась возможность написать о первых месяцах оккупации.

Настоящее повествование в целом охватывает период с 7 мая 1945 года по 31 декабря 1946 года, но автор без колебаний выходит за эти рамки, когда это кажется необходимым для того, чтобы что-то пояснить или завершить то или иное описание. Несомненно, это несколько нарушает общий порядок, но тем не менее может оказаться удобным.

Многие темы были полностью опущены, среди них такие важные вопросы, как законодательная реформа, здравоохранение и развитие немецкой мысли. Другие, в частности политический рост Германии, пришлось рассмотреть достаточно бегло. Что касается информационных служб, то, напротив, можно считать, что им уделено больше места, чем положено; автор оправдывает это тем, что не знает другого адекватного изложения, и тем, что особенно хорошо знаком с данной темой. В целом его задачей было дать широкую, а не исчерпывающую картину. Но некоторые читатели, возможно, будут рады тому, что он не посвятил этой теме семь томов, которых она, безусловно, заслуживает. Как бы то ни было, рассказ получился почти в два раза длиннее, чем планировалось изначально.

Основной целью было объяснить, почему все произошло именно так, а не иначе, а не просто составить хронологию событий. В то же время сложилось мнение, что читатели вполне обоснованно ожидают найти в книге такого рода основные факты и статистические данные об оккупации. Чтобы они не отягощали повествование, была предпринята попытка сосредоточить их в сносках.

Вместе с тем существовала знакомая проблема, связанная с описанием событий, происходивших одновременно, когда автор вынужден порой сбиваться на хаотичный рассказ и перескакивать с одного события на другое. Основной принцип, принятый в данном случае, заключался в том, чтобы при расположении материала лучше всего выявить аспекты, наиболее значимые для поставленной цели. Так, в разделе «Отношение оккупационных держав» рассказ о событиях военного времени разделен по национальному признаку, хотя это повлекло за собой некоторые повторения. В данном случае цель заключалась не в том, чтобы рассказать эту историю заново, а в том, чтобы показать разницу в подходах тех или иных держав к Германии. И основная история периода оккупации изложена в контексте экономических событий, поскольку это казалось наиболее важным аспектом. Но повествование неизбежно приобрело характер некоего кочующего «медианитянского» войска. Поэтому критиков просят не оценивать ни один раздел в отдельности, а воспринимать книгу как единое целое.

Автор приложил определенные усилия, чтобы те или иные точки зрения, с которыми он лично не согласен, объяснять с такой объективностью, на какую он только способен. Но, считая, что полностью подавить личные предубеждения невозможно, он не сделал ни единой попытки скрыть тот факт, что подходит к той или иной проблеме именно с позиции британского либерального демократа.

Глава 1. Германия на момент капитуляции

19 марта 1945 года, после того как союзники перешли Рейн по мосту в Ремагене, Гитлер приказал уничтожить все коммуникации, подвижной состав, грузовики, мосты и плотины, заводы и склады на пути врага. Он сказал Шпееру, что если война будет проиграна, то погибнет и вся нация. Эта судьба представлялась неизбежной. Больше не было необходимости размышлять даже о самом примитивном существовании. «Напротив, лучше уничтожить все это самим». «Он сознательно пытался, – сказал Шпеер в другом месте, – дать народу погибнуть вместе с собой». Давным-давно он говорил Раушнингу: «Нас могут уничтожить, но если так случится, то с собой мы потащим и весь мир – мир в огне». Теперь пришло время для осуществления этих угроз. Третий рейх до конца сохранил свою folie de grandeur («мания величия», фр.) и сделал все возможное, чтобы обрушить на Германию крупнейшую катастрофу, когда-либо пережитую современным государством.

Правда, гитлеровская тактика «выжженной земли» проводилась не повсеместно. Но при продвижении союзников через всю страну сопротивление было отчаянным, и разрушения, вызванные бомбардировками, усугублялись последующими наземными боями. Германия в изобилии пожинала «урожай», посеянный в Гернике, Варшаве и Роттердаме. Груды обломков, которые представляли собой центры многих немецких городов, таких как Кёльн и Нюрнберг, сделали их почти неузнаваемыми для иностранцев, которые бывали в них раньше. В Кёльне 66 % домов были полностью разрушены, в Дюссельдорфе 93 % домов непригодны для жилья; во Франкфурте из 180 тысяч домов 80 тысяч лежали в руинах. В Берлине было подсчитано, что при подаче в день десяти эшелонов по пятьдесят вагонов в каждом разбор завалов займет шестнадцать лет. Из 5,5 млн домов в британской зоне 3,5 млн оказались либо целиком разрушены, либо серьезно повреждены.

Из 16 млн домов в «потсдамской» Германии 2,34 млн были разрушены, а еще 4 млн повреждены не менее чем на 25 %.

Для тех, кто был на стороне союзников и слышал о разрушениях, первым впечатлением при въезде в Германию могло стать удивление по поводу того, сколько все-таки уцелело! Тем не менее это была лишь видимость, и в крупных городах сохранилось совсем немного зданий, у которых не было бы повреждений; в Ганновере, например, эта цифра составляла менее 1 %. Пострадали не только крупные города, но и небольшие городки вроде Хильдесхайма или Хайльбронна, не стали исключением и чисто сельские районы. Когда в июне 1945 года мы летели из Франкфурта в Мюнхен, то с удивлением замечали, что некоторые деревни, казалось бы, совсем не пострадали. Но тут же натыкались на другие, которые по воле случая стали местом последнего фанатичного боя и в результате оказались полностью сожжены. В среднем там, где в 1939 году проживало лишь четыре человека, теперь жили десять немцев, хотя некоторые из используемых ими подвалов и убежищ вряд ли вообще можно было назвать жильем.

Разумеется, разрушению подверглись не только частные дома. Общественные здания, учреждения, театры, галереи – все было разрушено. В Нюрнберге были разрушены 30 из 40 протестантских церквей. В Берлине пострадали все 187 евангелических церквей, 69 из них были полностью разрушены. В Кёльне были разрушены или сильно повреждены 92 % школ. В Берлине было разрушено 149 школ, 36 сильно повреждены, 221 нуждалась в капитальном ремонте, 81 использовалась для других целей, и только 162 остались целыми и невредимыми. Получили серьезные повреждения 14 из 23 университетов страны.

Победа союзников была ускорена благодаря использованию превосходства в воздухе для нейтрализации транспорта. Опыт, однако, показал, что такой подход эффективен только в случае широкомасштабной и продолжительной атаки. Усилия по осуществлению таких атак в Германии оставили после себя многочисленные разрушения. Из 13 000 км железнодорожных путей в британской зоне эксплуатации подлежали только 1000 км, да и то лишь на отдельных участках. Из 12 000 вагонов 5000 оказались непригодны для эксплуатации, а большинство остальных имели серьезные повреждения. Менее половины парка двигателей было в состоянии работать; в целом в Германии было выведено из строя 2395 железнодорожных мостов, а также 740 крупных речных мостов из 958 в британской и американской зонах; в их число входили все мосты через Рейн.

Ни один водный путь не был открыт (чтобы оценить значение этого факта, необходимо вспомнить, что речной трафик на Рейне ниже Дуйсбурга превышает трафик через Суэцкий или Панамский канал); в британской зоне с каналов пришлось убрать 540 разрушенных мостов. В порту Гамбурга было потоплено пятьдесят торговых судов, девятнадцать плавучих доков и множество мелких судов. В британской зоне было уничтожено более 1500 междугородных телефонных коммутаторов, что составляло около половины всего оборудования, имевшегося там в 1939 году. Среднестатистический житель Запада теперь воспринимает удобный транспорт как нечто само собой разумеющееся, забывая, насколько его повседневное поведение зависит от того взаимодействия, которое при этом обеспечивается; нейтрализация транспорта в Германии, казалось, на какое-то время остановила цивилизованную жизнь.

Некоторые из самых тяжелых ран войны были нанесены в менее осязаемой области. В период с 1938 по 1944 год государственный долг вырос с 40 000 млн рейхсмарок до 357 000 млн рейхсмарок, а обращение банкнот – с 10 400 млн до 73 000 млн. Цены и зарплаты были жестко ограничены, чтобы сдержать инфляцию, к которой грозил привести упомянутый рост, но это лишь усилило угрозу, как только с властью нацистов было покончено. Возросшая денежная масса стала использоваться для покупки меньшего количества товаров по неизменным ценам, в результате чего обладание деньгами приобрело второстепенное значение. Доверие к ним было еще больше подорвано всеобщим ожиданием некой валютной реформы и сокращения долга. Это стало одним из основных элементов начавшегося морального вырождения.

Поражение, разочарование и осознание того, что все усилия были потрачены впустую, редко стимулируют добродетель; в Германии это случилось после двенадцати лет правления бандитов, сознательно стремившихся подорвать такие уважаемые традиции, которые пережили катастрофу 1918 года и инфляцию 1922–1923 годов. Даже те, кто не одобрял нацистов, были в какой-то степени заражены их примером. Германия в значительной степени утратила нравственные устои.

Кроме того, были и большие людские потери. Подсчитано, что 3,1 млн немцев погибли в рядах вермахта и 100 000 – как гражданское население в ходе боевых действий. Еще 500 000 гражданских лиц погибли в результате воздушных налетов, а рост смертности непосредственно в результате войны оценивается в 400 000. Еще 200 000 погибли в концентрационных лагерях. В одной только Западной Германии насчитывалось 2 млн калек, а из каждых 100 немцев, родившихся в 1924 году, 25 погибли или пропали без вести и еще 31 получил более или менее серьезные увечья. Если в 1939 году мужчины составляли 48,8 % населения Германии, то к 1946 году их доля сократилась до 44 %. Довоенный избыток в 1 463 000 женщин увеличился до 7 279 400. На 1000 мужчин в возрастной категории от 20 до 45 лет приходилось 1482 женщины. Заболеваемость туберкулезом выросла с 42 000 в 1939 году до 75 000 в 1943 году.

Смертность выросла в несколько раз, и перспективы обеспечить продуктами живых были весьма неопределенными. В сельском хозяйстве произошло значительное сокращение поголовья скота; если в 1937 году поголовье животных в британской зоне составляло 14,8 млн голов, а в 1944 году – 13,9 млн, то к 1945 году – в основном из-за нехватки кормов – оно сократилось до 9,1 млн. Будущее производство зерновых и картофеля оказалось под угрозой из-за нехватки удобрений и рабочей силы. Немецкие фермеры стали полагаться на основной (мартеновский) шлак для повышения урожайности своих легких почв, но его поставки представляли собой побочный продукт сталелитейного производства. Большое количество рабочей силы сделало возможной систему интенсивного земледелия, но во время войны эта рабочая сила обеспечивалась иностранными рабочими, которые быстро возвращались домой, в то время как немцы, чьи места они занимали, либо погибли, либо все еще находились в действующих войсках.

Нехватка транспорта усиливала общую неуверенность и давала повод придерживать продукцию, которая, будучи отправленной на рынок, могла принести лишь бесполезную валюту.

Однако ущерб нанесли не только военные действия противника. Нацистский гляйхшальтунг, доктрина монолитного государства, пронизанного единым политическим мировоззрением, вытеснила из общественной жизни, если не из самой жизни, многих самых способных и замечательных граждан. Оставшиеся в живых представители поколения до 1933 года были уже стареющими людьми, хотя некоторые из них с тех пор проявили себя весьма энергичными; их естественные преемники были мертвы, эмигрировали или не имели практического опыта управления. В течение двенадцати лет, половина из которых пришлась на военные годы, доступ немцев к основным течениям мысли и культурной деятельности был закрыт, а неустанно распространялась некая их фальшивая замена. Молодому поколению особенно повезло, если оно смогло избежать созерцания жизни через нацистские очки или имело доступ к свободной информированной дискуссии.

Таковы некоторые представления и факты, с которыми столкнулись союзники при вступлении в Германию. Разрушения, причиненные войной, были впечатляющими и, как следствие, во многом переоцененными. Под обломками уцелело или не слишком пострадало много разного оборудования. Правда, в мае 1945 года угольная промышленность Рура производила всего 25 000 тонн в день по сравнению с довоенным средним показателем в 400 000 тонн. Производство стали пострадало еще сильнее. В августе производство в американской зоне осуществлялось лишь на 15 % всех заводов и составляло всего 5 % от общего выпуска. Но подсчет, проведенный осенью следующего года, показал, что даже в Рурской области, главной цели Королевских ВВС, только 30 % заводов и оборудования получили неустранимые повреждения. В целом по Германии эта цифра составляла от 15 до 20 %[2]. Хотя коммуникации легко повредить, их так же легко можно и восстановить: если в мае 1945 года в британской зоне функционировала лишь одна тринадцатая часть железнодорожных путей, то в ноябре следующего года только одна тринадцатая все еще была закрыта. В сильно пострадавшем от бомбардировок Хамме в зале ожидания до сих пор сохранился искусственный мрамор времен Вильгельма. Некоторые германские порты почти не пострадали, и даже в Гамбурге сохранился ряд глубоководных причалов. Британский офицер по контролю, осмотрев фабрики в Германии, обнаружил, что они гораздо лучше обеспечены материалами, чем в Великобритании. Добыча угля упала, но 2 млн уже добытых тонн все еще лежали на поверхности.

Более того, до 1944 года Германия крепла и богатела на разграблении Европы; все остальные, кроме нее, были вынуждены терпеть и страдать. Ведь из оккупированных стран вывозились не только продукты питания и потребительские товары; невероятные запасы сокровищ, иногда весьма ценных, обнаруживались в самых неожиданных местах. Рассказывают, как один измученный сотрудник американского отдела по связям с гражданской администрацией и населением сказал своему начальнику: «Сейчас мне не помешали бы пять помощников по промышленным вопросам, но, прежде всего, пришлите мне сотрудника по мародерству». В Германию было вывезено 200 000 станков, парк которых вырос с 976 000 в 1938 году до более чем 1 300 000 в 1945 году. Одна только Франция заплатила 700 000 млн франков оккупационных расходов. В результате промышленный потенциал Германии во время войны значительно вырос. Она была единственной страной в Европе, чье промышленное производство в 1944 году было выше, чем в 1938 году. Пострадал, в первую очередь, социальный капитал Германии; долгосрочный ущерб, нанесенный ее промышленному оборудованию, был не так велик, хотя из-за растерянности от поражения и разрыва коммуникаций он казался более значительным. И даже в общественной сфере картина казалась не такой уж мрачной. Один русский офицер, хорошо знакомый с обеими странами, сказал британскому корреспонденту во время Потсдамской конференции, что, по его мнению, немцы выглядят более упитанными, менее изможденными и лучше одетыми, чем британцы; четыре месяца спустя, после поездки в Германию, упомянутый корреспондент был склонен с этим согласиться.

Лихорадочное завершение боевых действий принесло невероятное столпотворение. Прежде всего, 7 млн вооруженных немцев сдались в плен западным армиям. В зоне Соединенных Штатов на момент оккупации уже находилось 1,5 млн немцев, покинувших свои дома и бежавших на запад ввиду наступления русских, и то же самое можно сказать о британской зоне. Около 10 млн жителей разрушенных бомбардировками городов эвакуировались в сельские районы, хотя любопытно, что в самом конце это движение, похоже, пошло вспять; например, говорят, что последний поезд, прибывший в Берлин из Штеттина, был переполнен эвакуированными, которые рвались домой, чтобы по приходе новых завоевателей присмотреть за своим имуществом.

В апреле нацисты пытались эвакуировать из Берлина целые отделы, разделив каждый на две части и отправив одну часть на юг, другую – на север; некоторые из них оказались в затруднительном положении в середине своей карьеры, их архивы, припорошенные снегом, лежали вдоль железнодорожных путей. Бумаги, досье, экспонаты музеев, семейные сокровища обнаруживались во всевозможных тайниках в разных уголках страны. 6 млн иностранных рабочих и большое количество военнопленных союзников были выбиты из колеи крушением нацистской власти и высыпали на дороги в стремлении найти путь домой. А рядом с этой беспорядочной массой народа, зажатой на ограниченной территории, находилось более 8 млн солдат и офицеров союзных войск.

Эти потоки с востока и запада докатились до Эльбы и там, на уровне паводка, остановились. Разделение Германии на зоны, хотя в целом и соответствовало дипломатическим планам, сразу же создало трудности, как это и должно было произойти в любой стране с развитой экономикой. Например, горнодобывающая промышленность Центральной Германии зависела от поставок оборудования и запчастей из Рурской области. Прядильное оборудование текстильной промышленности было сосредоточено в Вестфалии, а ткацкое – в Саксонии. Для фотоаппаратов, производимых в основном в американской зоне, требовалось оптическое стекло из русской зоны, а объективы и затворы – из французской. В русской зоне, где проживало менее трети населения, находилось 70 % мощностей по производству бумаги; там же производилось 60 % калийных удобрений. Промышленность американской зоны и, в некоторой степени, русской получала уголь из Рура, который входил в британскую зону. 68 % мощностей Германии по производству автомобилей находилось в американской зоне, и эти заводы были единственным источником запасных частей для ремонта произведенных на них машин. Каолин, гипс и сангарская глина, необходимые для баварской гончарной промышленности, можно было раздобыть только в русской зоне. Возрождение промышленности зависело от обеспечения дальнейшего взаимообмена, а коллапс транспортной системы означал, что даже без политических осложнений эта задача окажется весьма непростой[3].

Но прежде чем работать, человек должен чем-то питаться, а с продуктами питания наблюдалась та же самая история. Русская зона испытывала дефицит говядины, баранины, молока, масла, сыра, фруктов, овощей, рыбы и яиц. Она располагала лишь 25 % национального поголовья молочного скота, компенсируя это 48 % овец. Из крупных поместий к востоку от Эльбы значительные объемы хлебных злаков, картофеля и сахара поставлялись в промышленные районы Рура и Рейнской области (хотя, при кажущейся нелогичности экономических систем, когда они остаются нерегулируемыми, часть зерна также перемещалась с запада на восток).

Приведем небольшой, но значимый пример: большая часть урожая сахарной свеклы в Германии зависела от семян с небольшой территории вокруг Магдебурга; будь сорваны поставки, пока эта территория находилась в руках британцев летом 1945 года, нормы продовольствия в британской и американской зонах в 1946–1947 годах оказались бы еще ниже. По данным генерала Клея, сельскохозяйственное производство западных зон в 1935–1938 годах обеспечило бы каждого потребителя рационом всего в 1100 калорий.

Такова была обстановка на момент прихода оккупационных армий союзников, и само ее описание наглядно показывает многие проблемы, с которыми им пришлось столкнуться. Но сами союзники были не в состоянии посвятить Германии все или даже большую часть своего внимания. Помимо проблемы сглаживания расхождений в основных целях, все они уже несколько лет пребывали в напряжении, и их нормальный образ жизни был нарушен. До августа 1945 года считалось, что все усилия придется перенести на боевые действия на Тихом океане. Как только такая перспектива сошла на нет, большинство солдат хотели как можно скорее снять с себя военную форму; родственники и друзья с нетерпением ждали их возвращения домой. Американская армия, по сути, распалась в течение нескольких месяцев. Уже одно это означало извечную текучку в оккупационных войсках, что отрицательно сказывалось на эффективности и преемственности целей. Перед Россией стояла еще более сложная задача восстановления, чем перед Германией. Британии грозил голод, если она не сможет быстро восстановить свою экспортную торговлю практически с нуля; ее лучшие мозги были нужны дома. Франции пришлось возобновлять свою политическую, социальную и экономическую жизнь. Бельгия, Голландия, Дания и Норвегия страдали от последствий немецкой оккупации. Везде процесс перехода от войны к миру был сопряжен с проблемами, напряженностью и неопределенностью, которые должны были сфокусировать внимание на внутренних делах. До завершения преобразований, да и в течение нескольких лет после них, приходилось считаться со всевозможными дефицитами. Придание германскому вопросу должного значения можно было легко перепутать с благосклонностью к жестокому врагу за счет несчастной жертвы.

Глава 2. Отношение оккупационных держав