Ждуля

Случайное сообщение

Ноябрь в этом году словно решил испытать город на прочность — он моросил, завывал в вентиляционных шахтах старых панелек и заставлял прохожих втягивать головы в плечи. Алиса сидела в своей крошечной квартире на четырнадцатом этаже и слушала, как ветер раскачивает незакрепленный кусок жести где-то на крыше. Этот звук — мерный, металлический, отдающийся в висках, — стал для нее привычным фоном, как тиканье часов или гул холодильника.

Она заварила себе чай с ромашкой — четвёртую кружку за вечер — и устроилась на подоконнике, поджав ноги. Это было ее любимое место. Отсюда открывался вид на бесконечную вереницу точно таких же панелек, уходящих в серую мглу. Денис называл ее привычку «гнездованием» и посмеивался: «Тебе бы еще крылья, и будешь самой уютной совой в этом районе». Он вообще часто над ней посмеивался — по-доброму, как кажется смешным то, что бесконечно дорого.

Сегодня Денис уехал в командировку. В такие вечера тишина становилась особенно густой, почти осязаемой. Можно было включить сериал, налить вина, позвать подругу. Но Алиса не делала ничего из этого. Она открыла ноутбук и машинально зашла в социальную сеть — ту самую, где у нее было от силы пятьдесят друзей и где она не обновляла аватарку уже полтора года.

Лента пестрела чужими радостями: Маша родила второго, Коля купил машину, у кого-то свадьба на Мальдивах. Алиса скользила взглядом по этим картинкам чужого счастья, испытывая не зависть, а странную отстраненность, как если бы она смотрела документальный фильм о жизни незнакомого биологического вида. В ее собственной жизни всё было... правильно. Ровно. Предсказуемо. Денис, с его инженерной точностью и планами на пять лет вперед, расписал их будущее до мелочей: свадьба в июне, ипотека, через два года ребенок. От этой определенности у нее иногда сводило скулы.

Она уже собиралась закрыть ноутбук и лечь спать, когда в правом верхнем углу экрана вспыхнул красный кружок уведомления. Запрос в друзья.

Алиса нахмурилась. Ее профиль был закрыт — она не искала новых знакомств, не участвовала в группах по интересам, не комментировала публичные посты. Кому она могла понадобиться?

Она открыла запрос. Страница принадлежала некоему Антону Л. — имя, которое ей ни о чем не говорило. На аватарке вместо фотографии стоял черный силуэт мужчины на фоне заката. Обложка отсутствовала. Фотографий — ноль. Друзей — двенадцать, и все с такими же пустыми профилями. Странно. Очень странно.

Алиса уже подвела курсор к кнопке «Отклонить», когда увидела, что к запросу прилагается сообщение. Одно короткое предложение, которое заставило ее замереть с поднятой над тачпадом рукой.

«Привет. У тебя очень красивое имя, Алиса. И глаза как у испуганной лани».

Она перечитала сообщение трижды. Сердце — глупо, нелепо — пропустило удар, а потом зачастило где-то у горла. Это было не похоже на стандартный заход интернет-пикаперов, которые сыплют комплиментами направо и налево. В этих двух коротких предложениях было что-то личное, что-то прицельное. Во-первых, он знал, как ее зовут, хотя на странице было указано лишь сокращение «Алиса В.». Во-вторых, «испуганная лань»... Она невольно бросила взгляд на свое отражение в темном оконном стекле, и ей показалось, что в полумраке комнаты ее глаза действительно блестят как-то по-особенному тревожно и влажно.

Чувство, которое она испытала в этот момент, было сложным — страх пополам с любопытством, холодок по коже и одновременно жар где-то внизу живота. Она понимала, что такое сообщение — это красный флаг. Нормальные люди так не знакомятся. Нормальные люди заводят друзей, а не врываются в чужое пространство с загадочными фразами.

Но разве ее жизнь в последнее время была нормальной? Разве норма — это когда в двадцать шесть лет ты чувствуешь себя так, будто тебя уже законсервировали в банку с формалином, и будущее расписано как график разводки мостов?

Она нажала «Принять заявку».

Система моргнула, обновляя статус, и теперь в ее списке друзей появился новый контакт — пустой профиль с чужим именем. Алиса отхлебнула остывший чай и уставилась в экран. Что теперь? Написать ему? Заблокировать задним числом? Притвориться, что ничего не было?

Ответ пришел сам.

«Спасибо, что не удалила сразу. Я боялся, что ты испугаешься. Ты ведь пугливая, да? Мне почему-то так показалось».

Пальцы Алисы дрогнули над клавиатурой. Она ощущала себя так, будто ввязалась в игру, правил которой не знает. Ее учили не разговаривать с незнакомцами. Ее учили блокировать подозрительные контакты. Но что-то внутри — тот самый внутренний голос, который годами был задушен рациональностью и «правильностью», — сейчас кричал громче всяких правил: «Ответь ему. Давай. Хуже уже не будет».

Она напечатала несколько слов, стерла, напечатала снова.

«Кто вы? Мы знакомы?»

Ответ пришел мгновенно — он явно сидел в сети и ждал.

«Нет. Я тебя не знаю. Но хочу узнать. Можно?»

«Можно?» — это простое слово, написанное через экран, почему-то ударило ее сильнее всего предыдущего. В нем была странная вежливость, почти старомодная, не вяжущаяся с образом пустого профиля и дерзким первым сообщением. Алиса закусила губу. Она понимала, что любое ее слово сейчас — это шаг на территорию, с которой можно не вернуться. Интернет помнит всё. И люди в интернете могут быть кем угодно.

Но за окном выл ветер, в квартире было пусто и тихо, а Денис не вернется еще четыре дня. И ей было до одури, до слез одиноко. Не так, как бывает одиноко в толпе, а так, как бывает одиноко с человеком, который любит тебя, но не видит тебя настоящую. Денис любил ту Алису, которую придумал: покладистую, домашнюю, удобную. А эта Алиса, которая сейчас вела переписку с незнакомцем в полумраке кухни, была ему незнакома. И, возможно, незнакома даже самой себе.

«Можно, — написала она и тут же, чтобы не выглядеть слишком доступной, добавила: — Но сначала скажите, откуда вы меня знаете? Мой профиль закрыт».

Прошло несколько секунд. Потом минута. Потом две. Он молчал. Алиса почувствовала укол разочарования — неужели он слился? Неужели это был просто бот, который сломался на полуслове? Она уже готова была рассмеяться над собственной глупостью и закрыть ноутбук, когда уведомление пришло снова.

«Я увидел тебя в рекомендациях. Просто случайность. Или не случайность — я в это не верю. Твое лицо мелькнуло среди сотен других, но я запомнил твои глаза. Они смотрят как-то... внутрь. Так не смотрят счастливые люди, Алиса. Так смотрят те, кто ждет чего-то, но не знает, чего именно».

У нее пересохло в горле. Чай давно остыл, но она сделала глоток — горький, холодный, как осенняя морось. Этот незнакомец за две минуты общения сказал о ней больше, чем Денис за три года отношений. Как можно увидеть такое через аватарку? Через пиксели и провода?

«Вы очень... внимательный», — написала она нейтрально, хотя руки дрожали.

«Я много времени провожу в одиночестве. Тут учишься замечать детали. Люди становятся прозрачными, как стекло».

Алиса перечитала фразу и нахмурилась. «Тут». Что значит «тут»? Она уже хотела спросить, но он опередил ее новым сообщением:

«Хочешь, я угадаю, что ты сейчас делаешь? Ты сидишь на кухне или у окна. Свет приглушен. Ты пьешь что-то холодное, что должно было быть горячим. И ты в свитере. Мягком, домашнем, который немного великоват. Я прав?»

Алиса резко обернулась, словно ожидая увидеть кого-то за спиной. Но в квартире никого не было. Только занавеска колышется от сквозняка, только часы тикают на стене. На ней действительно был свитер — любимый, серый, с растянутыми рукавами и выцветшей вышивкой на груди, который она натягивала каждый вечер. Он был ей великоват — она специально покупала вещи на размер больше, чтобы чувствовать себя в них уютнее и незаметнее.

«Это какой-то фокус? — написала она. — Вы меня видите?»

«Нет. Просто я хорошо понимаю людей. Особенно тех, кто прячется».

«Я не прячусь».

«Прячешься. Даже в этом свитере. Ты нарочно носишь одежду, которая стирает твои контуры. Чтобы тебя не замечали. Чтобы быть серой мышкой. Только я не верю, что ты мышь».

Алиса резко захлопнула ноутбук. Сердце колотилось так, что его удары, казалось, можно было услышать в соседней комнате. Она не могла объяснить, что ее напугало больше — его проницательность или тот факт, что ей это нравилось. Нравилась эта игра. Нравилось быть увиденной.

Она попыталась лечь спать — расстелила постель, выключила свет, забралась под одеяло. Но сон не шел. Мысли крутились вокруг этого разговора, вокруг странного Антона Л., который за несколько фраз понял о ней то, что она сама от себя скрывала. Она не была счастлива. Она ждала чего-то, но не знала, чего именно. И она пряталась — в своих бесформенных свитерах, в своей маленькой квартире, в своей предсказуемой жизни.

Через час она встала, снова включила ноутбук и открыла переписку. От него было еще одно сообщение — отправленное через пятнадцать минут после того, как она вышла.

«Прости, если напугал. Я не хотел. Просто редко удается поговорить с кем-то... живым. Не отвечай, если не хочешь. Но я буду рад, если ты все-таки напишешь. Спокойной ночи, испуганная лань».

«С кем-то живым». Алиса зацепилась за эту фразу. Что он имел в виду? Где он находится? И почему от его сообщений веяло такой тоской, что хотелось плакать — не от горя, а от странного, почти физического резонанса? Она чувствовала, что по ту сторону экрана сидит человек, который знает что-то важное о жизни. Который смотрел в такие бездны, куда она боялась даже заглянуть.

Денису она не расскажет об этом ни за что. Денис не поймет. Денис включит своего внутреннего менеджера, скажет, что это опасно, что общение с незнакомцами в сети до добра не доводит, и попросит удалить переписку. Он всегда решал вопросы просто: есть проблема — есть решение. Удали. Забудь. Иди дальше.

Но Алиса не хотела удалять. Она не хотела забывать. Впервые за долгое время она чувствовала себя не элементом чужого плана, а главным героем своей собственной истории.

Она подвинула чашку с давно остывшим чаем, подтянула колени к груди и начала медленно, обдумывая каждое слово, печатать ответ. Паузы между ее буквами были так же важны, как сами буквы. Она понимала: то, что она напишет сейчас, — это не просто фраза. Это выбор. Это развилка.

«Я не сплю. И я не хотела вас обидеть своим молчанием. Просто это все для меня... необычно. Расскажите о себе? Где вы? Почему вам одиноко?»

Она нажала «Отправить» и замерла. Теперь оставалось только ждать.

Ответ пришел не сразу — на этот раз он печатал долго, словно взвешивал каждое слово. И когда сообщение наконец загрузилось, у Алисы пробежал холодок по спине.

«Я в месте, где время остановилось. Где дни похожи один на другой, как капли дождя. Я здесь уже давно, и выйду еще не скоро. Алиса, я сижу в тюрьме».

Экран ноутбука завис на этой фразе. Алиса смотрела на буквы, и они словно пульсировали в полумраке кухни. Тюрьма. К ней только что написал заключенный. Человек, который совершил преступление и отбывает за него срок.

Все, чему ее учили: здравый смысл, инстинкт самосохранения, мамины наставления и статьи из интернета — требовали немедленно закрыть страницу, заблокировать контакт и забыть этот разговор как страшный сон. Заключенные опасны. Они манипуляторы. Они ищут дурочек, которые будут возить им передачи и влюбляться в их рассказы о невиновности.

Но ее палец не слушался. Он завис над клавиатурой.

Потому что теперь все вставало на свои места: его проницательность, его одиночество, его умение видеть людей «прозрачными». Он не врал. Он не притворялся успешным бизнесменом или таинственным путешественником. Он сказал правду. Страшную, отталкивающую, но правду.

И именно эта правда, как ни странно, притягивала ее больше, чем любые комплименты.

Она вдохнула глубже, почувствовав, как сердце забилось размеренно, а страх куда-то отступил, уступив место ледяному, кристально чистому любопытству. За окном стихал ветер, но тишина теперь не была пустой — она была наполнена ожиданием. Алиса прикусила губу и напечатала тот вопрос, который определит все последующие сорок глав ее жизни:

«За что вы сидите?»

Она не знала, что с этой минуты запускает механизм, который уже не сможет остановить. Что простое сообщение в соцсети, словно спусковой крючок, приведет в движение цепь событий, где будут предательство и страсть, любовный треугольник и настоящая опасность. Она не знала, что станет «Ждулей» — женщиной, которая живет между двумя мирами, ожидая мужчину из-за колючей проволоки.

Единственное, что она знала сейчас, — что никогда в жизни не чувствовала себя такой живой, как в эту промозглую ноябрьскую ночь.

Внешность героев

Алиса, 26 лет.

Хрупкая шатенка с длинными, чуть вьющимися волосами, которые она привыкла собирать в небрежный пучок. Большие серые глаза с длинными ресницами — в них застыла смесь наивности и упрямства. Бледная кожа, изящные руки с тонкими пальцами, на запястье — крошечный шрам из детства. Одевается скромно: джинсы, мягкие свитера пастельных тонов, никогда не красится ярко. От нее веет уютом и какой-то незащищенностью, которую мужчины считывают мгновенно: одним хочется ее оберегать, другим — сломать.Алиса, 26 лет.

Антон («Тохa»), 32 года.

Даже на тюремных фото видна его животная харизма. Рост под метр девяносто, спортивное, но жилистое тело благодаря ежедневным тренировкам в камере. Короткий ежик темных волос, трехдневная щетина, тяжелый взгляд карих, почти черных глаз — взгляд человека, который привык выживать. На сильной шее бьетcя жилка, а под ней — татуировка в виде расправляющего крылья ворона (символ свободы, о которой он мечтает). Руки в наколках, на костяшках выцветшие буквы. Улыбается редко, но когда это происходит, на левой щеке проявляется ямочка, и он из уголовника превращается в мальчишку-хулигана, в которого невозможно не влюбиться.Антон («Тохa»), 32 года.

Денис, 29 лет.

Полная противоположность Антона. Высокий, но чуть сутуловатый, в очках в тонкой металлической оправе. Аккуратные русые волосы, всегда идеально выглаженная рубашка. Сильные, но «офисные» руки. Глаза голубые, добрые, немного уставшие от вечной работы с цифрами. В нем чувствуется надежность, но нет огня. Он — тихая гавань, в которой Алисе душно.Денис, 29 лет.

Кира, 28 лет (соперница из прошлого).

Жгучая брюнетка с короткой дерзкой стрижкой, густо подведенными глазами и алыми губами. На руке — следы от ожогов. Носит кожаную куртку и узкие джинсы. Говорит резко, смеется едко, имеет привычку при разговоре крутить в пальцах зажигалку. Она опасна своей непредсказуемостью: сегодня улыбается и предлагает дружбу, завтра — втыкает нож в спину.Кира, 28 лет (соперница из прошлого).

Антон

Алиса смотрела на отправленный вопрос и не могла поверить, что действительно его задала. «За что вы сидите?» — три слова, которые еще час назад показались бы ей сценой из дурацкого сериала, а теперь горели на экране монитора как признание в соучастии. Она ведь могла просто закрыть вкладку. Могла написать «прощайте» и забыть этот разговор. Но вместо этого она спросила. И теперь ждала.

Ответ не приходил.

Минута. Три. Пять. Алиса успела пожалеть о своем порыве, успела представить, как он сейчас смеется над ней с сокамерниками — «смотри, какая дура клюнула», успела почти уговорить себя удалить переписку. Но в тот момент, когда ее палец уже потянулся к крестику в углу окна, уведомление вспыхнуло снова.

«Ты хочешь знать правду или хочешь, чтобы я был героем? Большинство хочет второе. Красивую историю про подставу, про злых следователей и роковую ошибку. Хочешь такую? Я могу. У меня богатая фантазия».

Алиса нахмурилась. Это было неожиданно. Она ожидала либо вранья, либо мольбы о жалости, либо агрессии. Но он словно давал ей выбор — какую версию реальности она предпочитает. Это было умно. Опасно умно.

«Я хочу правду», — написала она, чувствуя себя так, будто ступает на тонкий лед.

«Правду... — его сообщение появилось и зависло. — За правду придется платить. Не деньгами. Чем-то другим. Готова?»

Она уже открыла рот, чтобы ответить «да», но остановилась. В его словах был подтекст, который она не до конца понимала. Что значит — платить? И чем? Но любопытство, это проклятое, сладкое любопытство уже перехватило горло. Она не могла отступить.

«Готова».

Он начал печатать, и в этот раз сообщения шли одно за другим — длинные, продуманные, явно написанные заранее или продиктованные долгими часами одиночества, когда нечего делать, кроме как прокручивать свою жизнь в голове.

«Меня посадили по сто пятьдесят восьмой. Кража в особо крупном. Не буду врать — я не святой. Я взял то, что мне не принадлежало. Точнее, мы взяли. Нас было трое. Один сейчас на свободе и делает вид, что меня не знает. Второй получил условно. А я — пять лет строгого режима. Как видишь, справедливость штука избирательная».

Алиса перечитала сообщение дважды. Сто пятьдесят восьмая — кража. Значит, он вор. Не убийца, не насильник. Вор. Это почему-то показалось ей менее страшным, хотя умом она понимала, что «особо крупный размер» — это не кошелек из сумки вытащить. Но ее сознание уже услужливо подсовывало образ благородного разбойника, эдакого Робин Гуда, которого подставили свои же.

«А что именно вы украли?» — спросила она осторожно.

«Деньги. Много денег. Но это скучная часть истории. Хочешь знать, зачем они мне были нужны?»

«Зачем?»

«Я хотел уехать. Просто взять и исчезнуть. Купить домик где-нибудь у моря и больше никогда не видеть того города, в котором родился. Не потому что я кого-то убил или скрывался. Просто... мне было тесно. Как в клетке. Понимаешь, о чем я?»

Алиса провела ладонью по лицу. Понимала ли она? Конечно, понимала. Она жила в этой клетке прямо сейчас — без решеток, но с таким же острым ощущением, что воздух кончается. Только ее клетка была собрана не из стальных прутьев, а из офисного графика, планов на свадьбу и вежливых улыбок на семейных ужинах.

«Понимаю», — ответила она коротко.

«Я так и думал. Ты из тех, кто живет по чужим правилам, но внутри у тебя бунт. Маленький такой, прирученный бунт. Его даже не видно почти. Но когда я посмотрел на твою фотографию, я его заметил. Он у тебя в уголках губ прячется. И в том, как ты голову наклоняешь — будто слушаешь, но на самом деле думаешь о своем».

Она отодвинулась от экрана. Это было уже слишком. Слишком точно. Слишком прицельно. Откуда он?.. Ах да, у нее же открыта аватарка в профиле. Он рассматривал ее фото. Изучал. Препарировал. Пока она думала, что общается с абстрактным незнакомцем, он уже знал, как она наклоняет голову и что у нее прячется в уголках губ. От этой мысли стало жутко — но не холодной жутью, а горячей, почти приятной. Ее увидели. По-настоящему рассмотрели. Денис за три года не заметил этого «бунта», а чужой человек, сидящий неизвестно где, разглядел за один вечер.

«Вы странный, Антон», — написала она, впервые назвав его по имени.

«Я знаю. Мне это часто говорят. Но странные люди — самые настоящие. Ты еще не заметила?»

«Заметила. Поэтому и продолжаю с вами говорить».

Он прислал короткое «ха» — обозначение смеха, но Алиса представила этот смех хриплым, низким, без настоящего веселья. Смех человека, который разучился радоваться, но еще помнит, как это делается механически.

За окном ночь сменилась глубокой предрассветной тишиной. Ветер утих, город замер в той особенной невесомости, которая бывает только между тремя и пятью утра. Алиса не замечала времени. Она подлила себе еще чаю — на этот раз зеленого, горячего — и закуталась в плед. Переписка продолжалась.

«Вы сказали, что хотите найти живые души. Что это значит?»

Он ответил не сразу, и она представила, как он сидит где-то в тускло освещенной камере, возможно, на нижней шконке, с телефоном в руках (или с чем там сидят заключенные? у них же отбирают телефоны? как он вообще выходит в сеть? — эти вопросы она решила пока не задавать).

«Живая душа — это человек, который еще способен чувствовать. Не рефлекторно, не по привычке, а по-настоящему. Большинство людей мертвы внутри. Они ходят на работу, женятся, рожают детей, покупают квартиры — и все это на автопилоте, потому что так принято. Они не задают вопросов, не сомневаются, не бунтуют. Они как зомби. Только гниют медленнее».

«И вы ищете тех, кто не зомби?»

«Да. За последние три года я встретил, может быть, двоих. Ты — третья».

«Откуда вы знаете? Вы меня совсем не знаете».

«Знаю. Ты ответила мне. Зомби не отвечает незнакомцам ночью. Зомби блокирует, жалуется в поддержку и идет спать».

Алиса невольно улыбнулась. Логика в этом была. Шальная, перевернутая с ног на голову, но логика.

«Расскажите мне о своей жизни там, — попросила она. — Как проходит ваш день?»

«Хочешь экскурсию в преисподнюю?»

«Хочу».

Он начал описывать — сухо, без прикрас, но при этом ярко, как заправский писатель. Подъем в шесть утра. Проверка. Завтрак — размазня, которую он называет «баландой» без иронии. Работа в цеху — они собирают какие-то коробки для государственного заказа, и можно выбрать, хочешь ли ты горбатиться за копейки на лицевой счет или сидеть в камере и смотреть на стены. Он выбирал работу. Не ради денег — ради движения, ради того, чтобы хоть как-то убить время, которое там течет иначе: густо, медленно, как застывающий воск.

«Знаешь, что самое тяжелое?» — написал он под конец.

«Что?»

«Не еда, не холод, не даже режим. Самое тяжелое — это отсутствие красок. Тут все серое. Стены, одежда, лица. Через год начинаешь забывать, как выглядит настоящий цвет. Я иногда закрываю глаза и пытаюсь вспомнить закат. Не тот, что на картинке, а настоящий — оранжевый, с розовыми прожилками, с запахом пыли и травы. И не могу. Он ускользает. Остается только серый».

У Алисы защипало в глазах. Она не знала, манипуляция ли это — нарочно давить на жалость, — или настоящая боль, но что-то внутри нее отозвалось с такой силой, что перехватило дыхание. Она представила человека, который годами не видит красок, и ей стало страшно. Не за себя — за него. Это было новое, незнакомое чувство — переживать за того, кого ты никогда не видел вживую.

«А книги? — спросила она. — Вам можно читать?»

«Книги — единственное, что спасает. У нас тут библиотека, представляешь? Маленькая, но я прочитал почти все. Начал с того, что попроще — детективы, боевики. Потом перешел на классику. Достоевский тут особенно хорошо заходит. "Записки из Мертвого дома" — почти автобиография. Я потом тебе расскажу, что он написал правильно, а что — нет».

Алиса поймала себя на том, что улыбается. Заключенный, цитирующий Достоевского. Это было так абсурдно и так... притягательно. Она вдруг поняла, что за эти несколько часов переписки совсем забыла о том, что он преступник. Он стал для нее просто Антоном — умным, странным, колючим, но живым человеком.

«Вы сказали, вас посадили за кражу. Но вы говорите как образованный человек. Как так вышло?»

«Я учился. Пока был на свободе, закончил два курса филфака. Бросил. Денег не хватало, а работать и учиться одновременно не получалось. А потом завертелось — сначала мелкие подработки, потом крупнее, а потом уже не остановиться. Знаешь, как это бывает? Когда переступаешь черту, а назад пути нет».

*«Знаю», — написала она, хотя на самом деле не знала. Она никогда не переступала черту. Она всегда жила по правилам.

«Нет, не знаешь. Но можешь узнать. Если захочешь».

Вот оно. Приглашение. Тонкое, ни к чему не обязывающее, но приглашение в его мир. Алиса чувствовала, что стоит на краю чего-то огромного и пугающего, и если она сейчас сделает шаг, обратной дороги не будет.

*«Мне пора спать», — написала она внезапно, испугавшись себя.

«Конечно. Прости, что задержал. Сладких снов, моя нежная. Если захочешь продолжить — я здесь. Мне некуда спешить».

Она закрыла ноутбук и уставилась в потолок. За окном уже занимался серый, мутный рассвет. Где-то залаяла собака, проехала первая машина. Город просыпался, а Алиса все еще была там — в их переписке, в странном мире, который открылся ей этой ночью.

«Моя нежная». Он назвал ее «моя нежная». Не «дорогая», не «милая». А именно «нежная» — так, словно уже присвоил. И самое страшное — ей это понравилось. Ей понравилось быть чьей-то. Даже если этот «кто-то» сидит за решеткой и вряд ли увидит свободу в ближайшие годы.

Она заснула только под утро, и ей снилась камера с серыми стенами, в которой почему-то стояла ее кровать с подоконника, а за решеткой окна расцветал оранжевый закат.

Проснулась она в полдень. Телефон разрывался от сообщений Дениса: «Доброе утро, соня!», «Как ты там без меня?», «Купил тебе сувенир, смешной такой», «Ты чего молчишь?», «Алис?», «Перезвони, волнуюсь». Она посмотрела на эти сообщения и впервые за долгое время не почувствовала ни тепла, ни благодарности. Только раздражение. Денис со своей заботой был как тесный пиджак — правильный, качественный, но дышать в нем невозможно.