Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его

Медийное уравнение

Когда моей старшей дочери было около трех лет, она разработала простую теорию, объясняющую чудо телевидения: ей казалось, что внутри телевизора живут крошечные человечки, потому что крошечные человечки на самом деле жили внутри телевизора.

Многие дошкольники придерживаются той же теории. Если вы покажете им изображение ведерка с попкорном на экране телевизора, а затем спросите, что произойдет, если перевернуть весь телевизор, большинство ответит, что попкорн рассыплется[34]. «О, как мило!» – думаем мы про себя. «Очаровательные маленькие обезьянки еще не поняли, что телевидение показывает репрезентации, а не реальность». Но когда дело доходит до того, что мы путаем репрезентацию с реальностью, мы все становимся бестолковыми обезьянками.

Взрослые знают, что в телевизоре нет живых людей. Но мы все равно пугаемся, когда смотрим фильм ужасов, как будто серийный убийца существует на самом деле. Мы смотрим грустный фильм, как будто у нас была настоящая невеста, и она действительно умерла. Эти процессы в мозге настолько древние и глубоко укоренившиеся, что мы не в состоянии избавиться от них. В конце концов моя дочь узнала, что в телевизоре нет маленьких человечков. Но это не помешало ей видеть кошмары после просмотра фильма ужасов, когда она стала подростком. Два исследователя медиа из Стэнфордского университета, Клиффорд Насс и Байрон Ривз, называют это глубокое смешение медиа и реальности «уравнением медиа», и его легко понять, даже если вы плохо разбираетесь в математике. Вот оно:

Медиа = Реальная жизнь

Насс и Ривз отмечают, что человеческий мозг не эволюционировал для того, чтобы справляться с окружающей средой, насыщенной реалистичными моделями людей и предметов. Наш мозг завершил большую часть своей эволюции еще в каменном веке, когда не было фотографии, кино и объемного звука Dolby. Поэтому, когда мы видим в историях убедительные изображения людей или убедительные симуляции человеческой жизни, наш мозг рефлекторно обрабатывает их так же, как реальные события. Но дело не только в этом, потому что, согласно данным Насса и Ривза, люди почти так же воспринимают текстовые и устные формы сторителлинга. Люди – это животные, рассказывающие истории, по крайней мере с тех пор, как около пятидесяти тысяч лет назад появились люди современного типа поведения. Поэтому нашу склонность увлекаться историями, как если бы они были реальными, нельзя полностью объяснить несоответствием между представлениями о каменном веке и современными развлекательными технологиями.

Насс и Ривз опубликовали «уравнение медиа» в 1996 году, и за четверть века, прошедшего с тех пор, количество подтверждающих данных значительно возросло. Возьмем хорошо изученный феномен парасоциального взаимодействия – повсеместную тенденцию реагировать на персонажей историй так же естественно, как мы реагируем на реальных людей[35]. Психопатические преступления Джоффри Баратеона в сериале «Игра престолов» вызывают у нас отвращение, и мы изливаем свою злость в Интернете, как будто не в курсе, что Джоффри – всего лишь молодой человек по имени Джек Глисон, который умеет изображать жестокость.

И, к несчастью для Глисона, на этом все не заканчивается. В ходе исследований люди предполагают, что характеры актеров похожи на характеры их персонажей, даже когда психологи прилагают все усилия, чтобы убедить их в обратном[36]. Конечно, на сознательном уровне все знают, что актеры просто играют. Но глубинные, темные уголки нашего мозга не могут забыть того, чему научила их та или иная история.

Я не хочу преувеличивать. Когда вы читаете или смотрите ужастик, ваше сердце бьется не так сильно, как если бы вы на самом деле боялись за свою жизнь. Но в равной степени было бы неверно недооценивать эмоциональную и физиологическую силу истории. Вымысел – это не правда. Монстры – ненастоящие, раны – тоже. Но они оставляют настоящие шрамы. Когда ученые попросили людей описать в средствах массовой информации что-то, что их травмировало, 91 % людей рассказали вымышленные страшные истории, а не кадры реальных ужасов, таких как массовые расстрелы или теракты 11 сентября. Страшные истории вызывали симптомы, напоминающие ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство, включая навязчивые мысли, бессонницу и страх остаться в одиночестве. У многих людей тревога, вызванная такими фильмами, как «Челюсти» и «Кошмар на улице Вязов», сохранялась в течение многих лет, и 25 % из них сообщили о продолжительном воздействии на них шесть лет спустя[37].

«Уравнение медиа» Насса и Ривза связано с переносом повествования – возможно, самой важной концепцией в науке об историях[38]. Перенос повествования – это восхитительное ощущение, когда открываешь книгу или включаешь телевизор и мысленно переносишься из нашей обыденной реальности в альтернативные сюжетные миры. Перемещаясь, мы частично отделяемся не только от реального мира, но и от самих себя. Мы так сильно отождествляем себя с главным героем хорошей истории, что забываем о своем личном багаже – наших предвзятых представлениях, наших глупых предрассудках. И мы способны видеть жизнь глазами даже тех людей, что совершенно на нас не похожи. Именно это делает историю таким мощным фактором перемен. Умы, которые закрыты в реальной жизни, распахиваются в сториландии.

Что возвращает меня к девушке, которая все еще стоит там, в лесу, и смотрит на громилу на другой стороне поляны. Теперь, когда я думаю об этом, я не знаю наверняка, как девушка оказалась в том шкафу. И я понятия не имею, что с ней будет дальше – станет ли она крутой героиней или несчастной девушкой, попадет ли она в триллер или в трагедию. Я знаю только одно наверняка: я воплотил свои мысли в жизнь и теперь наблюдаю за ней. Я бог в ее маленьком мирке. И поскольку я всемогущ в своем царстве – и в основном доброжелателен – девушка не встретит ни одного монстра, с которым не сможет справиться, ни одной травмы, с которой не сможет справиться.

Но независимо от того, как я решу изложить историю девушки, если я смогу перенести вас в те леса, вы будете в моей власти. Чем сильнее перенос, тем отчетливее вы ощущаете страх, видите кровь и слышите хруст листьев – и тем крепче моя хватка. Если бы эта история была о молодой женщине, которой угрожает сбежавший пациент психиатрической больницы, я мог бы заставить вас больше поддерживать суровые приговоры преступникам с психическими заболеваниями.

Я знаю это, потому что в своем новаторском исследовании повествовательного переноса психологи Мелани Грин и Тимоти Брок использовали точно такую историю, чтобы добиться именно такого эффекта[39]. С другой стороны, возможно, моя история о девушке, попавшей в беду, не такая банальная, как кажется. Может быть, я просто настраиваю вас на неожиданный поворот сюжета: это девушка психически больна, а не мужчина (в конце концов, именно она, думает, что может летать). Находясь в состоянии опасного психического срыва, девушка не может понять, что этот большой человек – ее собственный любящий отец, который отчаянно пытается спасти ее. Если бы я хорошо рассказал эту историю, я мог бы заручиться вашей поддержкой правительственных программ, направленных на людей с психическими заболеваниями и их семьи, испытывающие трудности.

Но если бы я хотел повлиять на политику в области психического здоровья, не было бы намного проще и быстрее отказаться от этой истории и просто изложить факты и аргументы? Абсолютно. Но зачастую это менее эффективно. Встречаясь с аргументами, основанными на фактах, мы приводим свою защиту в состояние повышенной готовности. Мы критичны и подозрительны, особенно когда эти аргументы противоречат нашим существующим убеждениям. Но когда мы погружаемся в историю, мы ослабляем свою интеллектуальную защиту. Как выразились исследователь сторителлинга Том ван Лаер и его коллеги, проанализировав все соответствующие исследования в области науки об историях, «повествовательный перенос – это психическое состояние, которое производит устойчивый эффект убеждения без тщательной оценки и аргументации»[40]. Другими словами, сильные рассказчики в конечном итоге обходят процессы, происходящие в мозге при отборе и оценке утверждений. Они могут внедрять информацию и убеждения – часто довольно сильные – без какой-либо рациональной проверки.

Но что такое история, в конце концов? В хорошей библиотеке полки прогибаются под тяжестью сводящих с ума попыток провести зыбкую грань между тем, что считается историей, и тем, что таковым не является. Для целей этой книги я отказываюсь от всего этого в пользу последовательности метафор, которые передают, на что похожи истории (сила, необходимый яд и многое другое) в сочетании с базовым понятием, основанным на здравом смысле. В широком смысле, история или нарратив – я использую эти термины взаимозаменяемо – это просто рассказ о том, что произошло, будь то описание того, что произошло в реальном мире, или в выдуманном.

Вот история, о которой точно не пойдет речь в этой книге: «Я проснулся сегодня утром, пошел в магазин за хлебом, а затем съел его, читая газету». Это то, что можно назвать прозрачным повествованием – попыткой эффективно передать информацию из одной головы в другую. Прозрачное повествование не обладает особой силой воздействия.

Эта книга о том, что можно назвать образным повествованием. Образное повествование подчиняется строго стереотипной структуре, которую я подробно опишу в главе 4 и которая применима независимо от того, где находится история на континууме фактов и вымысла. На данный момент достаточно сказать, что сюжетные повествования обычно фокусируются на борьбе главных героев, почти всегда основаны на каком-то скрытом или явном моральном конфликте и в конечном итоге приводят не только к описанию того, что произошло, но и к выражению того, что все это значило.

Образные истории – это инструменты создания смысла, и они могут оказывать огромное влияние не только на отдельных людей, но и на целые цивилизации.

Фальшивые друзья, чернокожие и мусульмане

В современном шумном мире, где миллиарды людей соперничают за внимание миллионами историй, фраза «рассказчик правит миром» нуждается в корректировке. Все рассказывают истории. Правят лучшие и наиболее захватывающие истории. И вот уже около столетия самые талантливые рассказчики мира собираются в одном месте – Голливуде, штат Калифорния.

Постепенно они переделывают мир.

По крайней мере, так утверждает Бен Шапиро в своей книге 2011 года «Пропаганда в прайм-тайм: Правдивая голливудская история о том, как левые захватили власть на нашем телевидении». В книге есть захватывающая идея: телевидение – это «левая олигархия», где подавляющее большинство сценаристов, продюсеров, руководителей студий, режиссеров и актеров – либералы. Вместе они постепенно, но радикально изменили американскую культуру, оттолкнув нас от традиционных ценностей американской исключительности и иудео-христианской морали.

Когда я открыл книгу Шапиро, то ожидал обличительную речь. Шапиро – непреклонный сторонник консервативных взглядов, и его основная мысль во многом напоминает параноидальные фантазии, о которых кричит Алекс Джонс на InfoWars: «Коробка в вашей гостиной годами вторгалась в ваш разум, незаметно формировала ваши мнения и подталкивала вас к определенным социально-политическим выводам»[41]. Другими словами, Шапиро предполагает, что крошечная группа элитных мастеров своего дела и их либерально настроенных покровителей атакуют всех нас с помощью беспрецедентно «впечатляющего оружия» – контроля над мыслями[42]. Он не утверждает о каком-либо сознательном заговоре левых. Он считает, что современный Голливуд идеологически практически монолитен, и его сюжеты не могут не отражать этот факт.

Мы часто думаем, что в Америке существует политический раскол на левых и правых. Однако, несмотря на недавнее пребывание у власти 45-го президента, в последние десятилетия мы стали свидетелями значительной либерализации. Сегодня идентифицирующие себя консерваторами, как правило, придерживаются более либеральных взглядов, чем те, кто всего поколение назад называл себя либералами[43]. Этот устойчивый сдвиг влево и сопутствующие ему реакционные спазмы обусловлены многими факторами, но я склонен согласиться с тем, что голливудские рассказчики сыграли значительную роль. В зависимости от личных политических взглядов человека, преобладание левых сюжетов в Голливуде либо помогло объединить Америку вокруг идеалов разнообразия и равенства, либо привело к тому, что мы подверглись культурно разрушительной, хотя и приятной, промывке мозгов.

Стоит отметить, что интеллектуалы левого толка также признают опасную силу Голливуда. Однако, в то время как консерваторы, такие как Шапиро, беспокоятся о проигрыше культурной войны на Западе, левые политики беспокоятся о победе в глобальном масштабе. С точки зрения левых, арсенал американской империи включает в себя мягкую силу сторителлинга в равной степени, что и пули с бомбами. Даже в отдаленных уголках мира большинство людей проводят значительную часть своего дня, погружаясь в виртуальную Америку, слушая истории, которые мы транслируем по их радио, телевидению и в кинотеатрах. Левые мыслители рассматривают это как бескровное имперское завоевание, которое незаметно подчинило местные культуры и заставило мир думать, говорить, одеваться и потреблять так же, как мы, – перенимая наши нереалистичные стандарты красоты и бездушный материализм. Они утверждают, что Америка была первой страной, достигшей своих имперских целей в основном за счет завоевания массовой культуры.

Книга Шапиро основана на убедительном аргументе в пользу правдоподобия. Он не консультировался с учеными по поводу убедительной силы повествования, а если бы консультировался, то мог бы привести более веские доводы. Например, рассмотрим быструю эволюцию отношения американцев к однополым бракам. С 1996 года общественная поддержка однополых браков возросла на сорок процентных пунктов[44]. Это быстрое изменение удивило социологов, которые ожидали более медленной эрозии культурных предрассудков. В интервью 2012 года для Meet the Press вице-президент Джо Байден удивил зрителей тем, что не только одобрил однополые браки, но и объяснил исторические изменения в отношении американцев к гомосексуальности популярным ситкомом «Уилл и Грейс».

The Daily Show и The Colbert Report устроили настоящий праздник, когда Джон Стюарт начал рассказывать о «фиктивных геях», а Колберт превратил выступление в монтаж оплошностей Байдена, включая заявление вице-президента о том, что «jobs» – это слово из трех букв, и только люди с индийским акцентом могут делать покупки в 7–Eleven. Хотя может показаться нелепым, что простой ситком может привести к массовым социальным преобразованиям, Байден на самом деле повторял ведущую социальную научную теорию по этому вопросу.

Вот как работает эта теория. Исследования показывают, что регулярные контакты с друзьями или семьями-гомосексуалистами являются лучшим предвестником приемлемого отношения к геям, чем такие факторы, как пол, уровень образования, возраст и даже политические, и религиозные убеждения.

И то же самое, по-видимому, справедливо для отношений, которые мы выстраиваем с вымышленными персонажами. Мы относимся к персонажам ситкома «Друзья» так, как если бы они были нашими друзьями из реальной жизни, и отношения, которые мы создаем с этими персонажами, могут казаться настолько искренними, что становится больно, когда они заканчиваются. Когда «Друзья» закончились, многие фанаты испытали эмоциональный стресс, связанный с окончанием реальной дружбы, что сильнее всего сказалось на тех, кто был наиболее одинок[45].

Эта тенденция создавать правдоподобные связи с вымышленными персонажами удивляет, если не учитывать, как мы проводим свой досуг. Каждый день мы часами погружаемся в виртуальное общение с телевизионными персонажами, в то время как в реальной жизни общаемся с семьей и друзьями в среднем около сорока минут[46]. Когда мы погружаемся в вымышленные истории, мы выносим суждения о персонажах точно так же, как о реальных людях, и применяем эти суждения к обобщениям о группах. Когда гетеросексуальные зрители смотрят сериалы с симпатичными героями-геями, такие как «Уилл и Грейс», «Американская семейка и «Schitt's Creek», они начинают лучше относиться к геям. Исследования показывают, что просмотр этих сериалов может уменьшить предубеждение против геев[47].

Однако это касается не только гомосексуальности. К примеру, если вы – белый, и у вас появляется чернокожий друг, то, согласно исследованиям, ваши предубеждения против чернокожих могут ослабнуть[48]. То же самое происходит и когда у вас появляется вымышленный черный друг наподобие персонажей из ситкома «Черная комедия» или фильма «Черная Пантера». Подобный эффект дают передачи с участием мусульман или персонажей с психическими расстройствами. Что радует, эти эффекты кажутся более надежными и долговременными, чем традиционные подходы к преодолению предрассудков, такие как обучение разнообразию, которые, как было доказано, не столь эффективны[49].

Все эти исследования приводят к неожиданному выводу: вымышленные персонажи, такие как Уилл и Джек, или персонажи фильмов, сыгранные Сидни Пуатье и Виолой Дэвис, или главные герои таких романов, как «Корни» и «Возлюбленная», возможно, внесли такой же вклад в улучшение положения американских меньшинств, как и прямые политические действия.

Другими словами, новое исследование не просто предполагает, что вымышленные геи проложили путь к историческому одобрению Бараком Обамой однополых браков в 2012 году, но и что без вымышленных чернокожих, таких как Кунта Кинте, и влиятельных афроамериканских лидеров в сериале типа «24 часа», у нас, возможно, не было бы президента Обамы в 2012 году вообще.

Великая болтливость

По словам английского поэта и философа Сэмюэла Тейлора Кольриджа (1772–1834), наслаждение вымыслом требует «добровольного отказа от недоверия» – осознанного решения[50]. Мы говорим себе: «Ну, я знаю, что эта история о битве Беовульфа с Гренделем – чушь собачья, но я собираюсь на время отбросить свой скептицизм, чтобы насладиться этой историей». Но это работает не так. Мы не намеренно и добровольно отказываемся от недоверия. Если история интересная, если у рассказчика есть стиль и мастерство, наше недоверие исчезает само собой. Подумайте о метафорах, которые мы обычно используем, чтобы описать, на что похожи истории. Повествовательный перенос – это всегда что-то, что делается с нами, а не нами самими. Это сила, которой мы подчиняемся, а не то, что мы контролируем.

Мы думаем о рассказчиках как о метафорических громилах, которые одолевают нас и подавляют – они цепляют, захватывают, приковывают и пронзают насквозь.

Или мы думаем о них как о метафорических Свенгали[51]. – они гипнотизируют, завлекают, завораживают и притягивают к себе.

Или же рассказчики – это влюбленные: они увлекают, одурманивают, опьяняют и соблазняют.

Или же рассказчики – это силы природы, это реки или ветры, которые подхватывают нас и уносят прочь.

Или рассказчики – могущественные колдуньи, они очаровывают, околдовывают и привораживают.

Мы прибегаем к метафорам, когда нам не хватает языка для прямого описания.

Мы говорим не о том, что история – это Х, а о том, что она похожа на Х. Но из приведенной выше подборки метафор мы получаем четкое представление о том, что такое история на самом деле: это наркотик. Чтобы понять, что я имею в виду, рассмотрим одно из моих любимых исследований, в котором описывается трагикомическая привлекательность человеческого существа[52]. Исследователи из Гарварда и Университета Вирджинии приводили испытуемых в лабораторию, где им приходилось выбирать между двумя орудиями пыток. Первый вариант состоял в том, чтобы нажать кнопку, которая обеспечивала бы им безопасный, но все же крайне неприятный удар электрическим током. Две трети мужчин, участвовавших в исследовании, предпочли этот вариант, несмотря на тот факт, что, во-первых, все они уже подвергались подобному удару током на более ранней стадии исследования, и во-вторых, все заявили, что заплатили бы деньги, чтобы избежать этого неприятного опыта в будущем.

Так почему же все эти люди, которым так не понравилось пропускать через себя ток, тем не менее, снова подвергли себя электрическому разряду? Это было потому, что альтернативное орудие пытки, простой стул, казалось еще хуже. Испытуемым предлагалось посидеть на стуле целых десять минут и просто подумать. Им больше нечего было делать, сидя на этом стуле. Комната была пуста. Они не могли проверить электронную почту, не могли воспользоваться своими телефонами, ни с кем не могли поговорить и даже не могли почитать надписи на обратной стороне коробки с кукурузными хлопьями. Они просто должны были сидеть и думать обо всем, о чем заблагорассудится. «Какой кошмар, какой кошмар», – должно быть, подумали мужчины, когда бросились к кнопке, которая разрядом электрического тока выбила бы вообще все мысли из их головы.

В этом исследовании также приняли участие женщины. Но только (только?) 25 % из них предпочли болезненные ощущения спокойному сидению и размышлениям[53].

Несколькими страницами ранее я несколько резко отмахнулся от эскапистской теории повествования. Но теперь я признаю, что эскапизм, хотя и не является адекватной теорией привлекательности повествования, является его важной частью[54]. Психологические исследования показывают, что наш разум постоянно блуждает – под бесконечный треп закадрового голоса. Я называю этот внутренний голос «Великой болтливостью». Мы считаем, что Великая болтливость – это синоним нас самих, нашего собственного эго, даже если мы не можем контролировать то, что он говорит.