- -
- 100%
- +
Критон. Одну вещь я знаю: самый верный способ оживить тот род промышленности и занять плотников, каменщиков, кузнецов и все подобные ремёсла – это претворить в жизнь удачную догадку одного прославленного мелкого философа, который глубокомысленным рассуждением открыл, что сожжение города Лондона не было бы таким уж дурным деянием, как могли бы вообразить глупые предубеждённые люди; ибо оно произвело бы быстрое обращение собственности, передавая её от богатых к бедным и занимая великое число ремесленников всех видов.
Этого, по крайней мере, нельзя отрицать: оно открыло новый образ мыслей нашим поджигателям, от которого общество уже начало пожинать пользу.
Евфранор. Я не могу в достаточной мере надивиться этой изобретательной мысли.
6. Но, мне кажется, было бы опасно обнародовать её.
Критон. Опасно для кого?
Евфранор. Во-первых, для самого публикатора.
Критон. Это ошибка; ибо это представление было обнародовано и встречено должными аплодисментами в сей премудрейший и счастливейший век свободомыслия, свободоговорения, свободописания и свобододействия.
Евфранор. Как же тогда человек может обнародовать и практиковать такие вещи безнаказанно?
Критон. По правде говоря, я не столь уверен насчёт практической части. Неудачный случай то и дело постигает изобретательного человека. Мелкий философ Магир, желая принести пользу обществу обращением имения, которым владел его близкий родственник, не имевший души его потратить, вскоре убедил себя, исходя из этих принципов, что было бы весьма достойным действием убрать с дороги такого бесполезного субъекта, чьим ближайшим наследником он был. Но за эту похвальную попытку он имел несчастье быть повешенным неотёсанным судьёй и присяжными. Могло ли что-то быть более несправедливым?
Евфранор. Почему несправедливым?
Критон. Разве не несправедливо наказывать действия, когда принципы, из которых они прямо следуют, терпимы и одобряемы обществом? Может ли что-то быть более непоследовательным, чем осуждать на практике то, что одобряется в умозрении? Истина едина и та же; невозможно, чтобы вещь была практически неправильной и умозрительно правильной. Это столь же достоверно: Магир был совершенным мастером всей этой теории и весьма остроумно спорил о ней с моим другом незадолго до того, как совершил деяние, за которое умер.
Лисикл. Самое лучшее в том, что мир с каждым днём становится мудрее; хотя надо признать, писатели нашей секты ещё не отбросили всякое уважение к человеческим законам, что бы они ни делали с божественными. Кажется, они не рискуют дальше, чем рекомендовать внутренний принцип порока, действующий под внешним ограничением человеческих законов.
Критон. [Тот писатель, который рассматривает человека лишь как орудие страсти, который освобождает его от всех уз совести и религии и не оставляет ему иного закона для уважения или страха, кроме закона страны, – это, несомненно, общественное благо.]
Вы ошибаетесь, Евфранор, если думаете, что мелкие философы – праздные теоретики; они – люди с практическими видами.
Евфранор. При всей моей любви к свободе, я бы побоялся жить среди таких людей; это было бы, как где-то выразился Сенека, «in libertate bellis ac tyrannis saeviore» [в свободе, более жестокой, чем войны и тираны].
Лисикл. Что вы имеете в виду, цитируя Платона и Сенеку? Неужели вы думаете, что вольнодумца можно увлечь авторитетом таких старомодных писателей?
Евфранор. Вы, Лисикл, и ваш друг часто цитировали мне изобретательных современных, глубоких прекрасных джентльменов, с новыми именами авторов в мелкой философии, достоинства которых мне совершенно незнакомы. Позвольте же мне в свою очередь цитировать тех авторитетов, которых я знаю и которые признавались миром на протяжении многих веков.
7. Но, оставив авторитеты, что вы скажете об опыте? Моё наблюдение простирается не дальше частной семьи; и некоторые мудрые люди полагали, что семья может рассматриваться как малое царство, а царство – как великая семья. Считаете ли вы это верным?
Лисикл. Если я скажу «да», вы сделаете вывод; а если я скажу «нет», вы потребуете причину. Лучший способ – не говорить ничего вовсе. Я вижу, нет конца отвечать.
Евфранор. Если вы отказываетесь от точки, которую взялись доказать, то конец наступает сразу; но если вы надеетесь убедить меня, вы должны отвечать на мои вопросы и позволять мне свободу спорить и делать выводы.
Лисикл. Ну, предположим, я допускаю, что царство может рассматриваться как великая семья.
Евфранор. Тогда я спрошу вас: знали ли вы когда-нибудь, чтобы частные семьи процветали от тех пороков, которые вы считаете столь полезными для общества?
Лисикл. Предположим, что нет.
Евфранор. Не мог ли бы тогда человек, по аналогии, предположить, что они не приносят той пользы обществу?
Лисикл. Не бойтесь; следующий век будет процветать и преуспевать.
Евфранор. Скажите мне, Лисикл; предположим, вы увидели плод нового, неиспытанного вида; стали бы вы рекомендовать его своей собственной семье для полной трапезы?
Лисикл. Нет.
Евфранор. Почему же тогда вы хотите испытать на своей собственной стране эти максимы, которые никогда не допускались ни в одной другой?
Лисикл. Эксперимент должен начаться где-то; и мы решили, что наша собственная страна будет иметь честь и преимущество его.
Евфранор. О Лисикл! Разве не существовала старая Англия на протяжении многих веков без помощи ваших представлений?
Лисикл. Существовала.
Евфранор. И представляла собой некую фигуру?
Лисикл. Признаю.
Евфранор. Почему же тогда вы заставляете её рисковать новым экспериментом, когда достоверно известно, что она может обойтись без него?
Лисикл. Но мы хотим, чтобы она стала лучше. Мы хотим произвести в ней перемену, какой никогда не видели ни в одном народе.
Евфранор. Саллюстий замечает, что незадолго до падения римского величия алчность (следствие роскоши) стёрла старые добрые принципы честности и справедливости, породила презрение к религии и сделала всё продажным; в то время как честолюбие порождало лицемерие и заставляло людей объединяться в клубы и партии не из почтенных побуждений, а из узких и корыстных видов. Тот же историк замечает о том великом вольнодумце Катилине, что он делал своим делом втираться в знакомство с молодыми людьми, чьи умы, не развитые годами и опытом, было легче совратить. Не знаю, как это происходит, но эти пассажи приходили мне на ум более чем однажды во время этой беседы.
Лисикл. Саллюстий был нравоучительным педантом.
Евфранор. Но посоветуйтесь с любым историком, загляните в любого писателя. Посмотрите, к примеру, что говорят Ксенофонт и Ливий о Спарте и Риме, и затем скажите мне, не является ли порок наиболее вероятным путём к гибели и порабощению народа.
Лисикл. Когда пункт ясен сам по себе, я никогда не считаю стоящим труда советоваться по нему со старыми авторами.
Критон. Чтобы добраться до сути вещей, требуется много размышлений и тонких наблюдений. Но тот, кто с трудом дошёл до истины, может передать её с лёгкостью. Поэтому я, Евфранор, объясню тебе в трёх словах (о чём ни один из твоих старых писателей и не помышлял) – истинную причину гибели тех государств. Знай же, что порок и добродетель, будучи противоположными и противоречащими принципами, действуя одновременно в государстве, производят противоположные эффекты, каковые внутренние раздоры неизбежно должны вести к распаду и гибели целого. Но замыслом наших мелких философов является, сделав людей порочными по принципу, – вещь, неведомая древним, – так ослабить и разрушить силу добродетели, чтобы её эффекты не ощущались в обществе. В каковом случае порок, будучи необузданным, без помехи или препятствия со стороны принципа, чистым и подлинным, без примеси добродетели, народ, несомненно, должен быть весьма процветающим и победоносным.
Евфранор. Истинно, благородный план!
Критон. И на верном пути к осуществлению. Ибо наши молодые адепты мелкой философии, обладая, по редкому счастью воспитания, никакой примесью фанатизма или предрассудков, далеко превосходят старых приверженцев и профессоров секты; которые, хотя и люди удивительных способностей, но, имея несчастье быть в детстве пропитанными некоторыми религиозными понятиями, так никогда после и не смогли полностью от них избавиться; но всё ещё сохраняют некоторые мелкие крупицы совести и суеверия, которые служат помехой самому благородному гению. В доказательство этого я припоминаю, что знаменитый мелкий философ, старый Демодик, пришёл однажды после деловой беседы с Тимандром, молодым джентльменом той же секты, полный изумления. «Я поражён, – сказал он, – видеть столь молодого и притом столь законченного негодяя»; и, такова была сила предрассудка, говорил о Тимандре с отвращением, не учитывая, что тот был лишь более выдающимся и глубоким философом из них двоих.
8. Евфранор. Хотя многого можно надеяться от непредвзятого воспитания молодых джентльменов, однако, кажется, нам не следует ожидать установленного и полного счастья, пока порок не царствует чистый и несмешанный: до тех пор многого следует опасаться от опасной борьбы между пороком и добродетелью, которая, возможно, опрокинет и разрушит это правительство, как это случилось с другими.
Лисикл. Неважно, если лучшее займёт его место.
Мы очистили землю от всех предрассудков относительно правительства или конституции и заставили их улетучиться, как и другие фантазмы, перед светом разума и здравого смысла.
Люди, которые мыслят глубоко, не могут видеть никакой причины, почему власть не должна переходить из рук в руки так же, как собственность; или почему моду правительства не должно менять так же легко, как моду на одежду. Постоянное обращение и вращение богатства и власти, неважно через что или чьи руки, – вот что поддерживает жизнь и дух в государстве.
Те, кто даже слегка начитан в нашей философии, знают, что из всех предрассудков глупейшим является привязанность к формам.
Критон. Чтобы не говорить больше о столь ясном пункте, свержение правительства может быть оправдано на тех же принципах, что и сожжение города, производило бы параллельные эффекты и в равной степени способствовало бы общественному благу. В обоих случаях естественные пружины действия напряжённо действуют; и в этой всеобщей деятельности то, что один теряет, другой получает, быстрое обращение богатства и власти заставляет общую сумму процветать.
Евфранор. И мелкие философы обнародуют эти вещи миру?
Лисикл. Надо признать, наши писатели действуют в Политике с большей осторожностью, чем они считают необходимой в отношении Религии.
Критон. Но эти вещи прямо следуют из их принципов и должны приниматься за подлинную доктрину секты, выраженную, возможно, с большей свободой и ясностью, чем сочли бы благоразумным те, кто хотел бы управлять обществом или не оскорблять слабых братьев.
Евфранор. И, прошу, не нужна ли осторожность, ибо бунтовщик или поджигатель – это характеры, против которых многие люди имеют предубеждение?
Лисикл. Слабые люди всех рангов имеют массу нелепых предрассудков.
Евфранор. Но лучшие, такие как государственные деятели и законодатели; не думаете ли вы, что они не имеют того же нерасположения к принятию ваших принципов?
Лисикл. Возможно, и имеют; но причина ясна.
Критон. Это напоминает мне того изобретательного философа, игрока Главка, который говаривал, что государственные деятели и законодатели могут поднимать шум по поводу правильного и неправильного, справедливого и несправедливого, но что, по правде, собственность всякого рода так часто переходила от законных владельцев посредством обмана и насилия, что теперь её следует рассматривать как лежащую в общем достоянии и с равным правом принадлежащую каждому, кто может её захватить.
Евфранор. Что же нам тогда думать о законах и постановлениях, относящихся к правильному и неправильному, преступлениям и обязанностям?
Лисикл. Они служат тому, чтобы связывать слабые умы и держать чернь в страхе: но как только появляется истинный гений, он прокладывает свой путь к величию через все путы долга, совести, религии, закона; перед всеми которыми он показывает себя бесконечно превосходящим.
9. Евфранор. Вы, выходит, за то, чтобы произвести основательную реформацию?
Лисикл. Что касается того, что обычно называют Реформацией, я никогда не мог увидеть, как или в чём мир стал от неё лучше. Она почти та же, что и Папство, с той разницей, что она более ханжеская и неприятная вещь из двух. Знаменитый писатель нашей секты делает ей слишком большой комплимент, когда вычисляет, что польза от кринолинов почти равна пользе от Реформации. Основательная реформация – это основательная свобода. Предоставьте природу в полной свободе работать своим собственным путём, и всё будет хорошо. Это то, к чему мы стремимся, и ничто меньшее не может соответствовать нашим принципам.
Критон, будучи ревностным протестантом, услышав эти слова, не мог удержаться. Худшим следствием Реформации, сказал он, было спасение порочных людей от темноты, которая держала их в страхе. Это, как оказалось, было поднесением света грабителям и убийцам. Свет сам по себе хорош, и тот же свет, который показывает человеку глупость суеверия, мог бы показать ему истинность религии и безумие атеизма. Но использовать свет лишь для того, чтобы увидеть зло с одной стороны, и никогда не видеть, но слепо устремляться к худшей крайности – это значит заставлять лучшие из вещей производить зло, в том же смысле, как вы доказываете, что худшие из вещей производят добро, то есть случайно или косвенно: и, тем же методом рассуждения, вы можете доказать, что даже болезни полезны: но какая бы польза ни казалась проистекающей для общества от болезни ума или тела, это не их подлинное порождение и может быть получено без них.
Лисикл был немного смущён утвердительным тоном Критона; но, после короткой паузы, оживлённо ответил, что созерцать общественное благо – это не талант каждого.
Евфранор. Верно, я сомневаюсь, может ли каждый сформировать понятие об общественном благе, не говоря уже о том, чтобы судить о средствах его продвижения.
10. Евфранор. Но вы, Лисикл, кто владеет этим предметом, соблаговолите проинформировать меня, не подразумевает ли общественное благо нации частное благо её отдельных лиц?
Лисикл. Подразумевает.
Евфранор. И не состоит ли благо или счастье человека в том, чтобы иметь и душу, и тело здоровыми и в хорошем состоянии, наслаждаться теми вещами, которых требуют их соответствующие природы, и быть свободным от тех вещей, которые для них ненавистны или вредны?
Лисикл. Я не отрицаю, что всё это верно.
Евфранор. Теперь, кажется, стоило бы рассмотреть, не может ли регулярная пристойная жизнь добродетельного человека столь же способствовать этой цели, как и безумные выходки невоздержанности и распутства.
Лисикл. Я признаю, что нация может просто существовать, или быть сохранена живой, но невозможно, чтобы она процветала без помощи порока. Чтобы произвести быстрое обращение торговли и богатства в государстве, должны быть чрезмерные и нерегулярные движения в аппетитах и страстях.
Евфранор. Чем больше людей содержит нация, и чем счастливее эти люди, тем более эта нация может быть названа процветающей. Я думаю, мы согласны в этом пункте.
Лисикл. Согласны.
Евфранор. Вы допускаете тогда, что богатства – не конечная цель, но должны рассматриваться лишь как средство для приобретения счастья?
Лисикл. Да.
Евфранор. Кажется, что средства не могут быть полезны без нашего знания цели и того, как применить их к ней?
Лисикл. Кажется так.
Евфранор. Не следует ли из этого, что для процветания нации недостаточно сделать ее богатой, не зная истинной цели и счастья человечества и того, как применять богатство для достижения этой цели. По мере того как эти пункты познаются и применяются на практике, я думаю, нация должна иметь больше шансов на процветание. Но для народа, который ни знает, ни практикует их, обретение богатства кажется мне тем же преимуществом, что и для больного человека получить обильные еду и питье, которые он не может использовать иначе как во вред себе.
Лисикл. Это одна софистика; это спор без убеждения. Взгляните на обычную жизнь; изучите устремления людей: проявите должное уважение к согласию мира; и вы скоро убедитесь, что одного лишь богатства достаточно, чтобы сделать нацию процветающей и счастливой. Дайте им богатство, и они сами сделают себя счастливыми, без той политической выдумки, той уловки государственных мужей и философов, называемой добродетелью.
11. Евфранор. Значит, добродетель, по-вашему, – это уловка государственных мужей?
Лисикл. Так.
Евфранор. Почему же тогда ваша прозорливая секта выдает и разглашает ту уловку или государственную тайну, которую мудрые люди считали необходимой для благоуправления миром?
Служили пьянству и чревоугодию.
Корень зла, алчность,
Та проклятая, злонравная, гибельная порок,
Была рабой мотовства,
Той благородной грех; в то время как роскошь
Занимала миллион бедных,
И отвратительная гордыня – миллион более;
Зависть сама, и тщеславие,
Были служителями промышленности,» и т. д.
«Ворчащий улей».
См. соответствующие «Замечания» в «Басне о пчелах».
Лисикл заколебался, и Критон ответил, что, по его предположению, это потому, что их секта, будучи мудрее всех других мудрецов, презирает вид мира, управляемого неверными максимами, и желает поставить все на правильную основу.
Евфранор. Это достоверно. Если мы заглянем во все установления правительства и политические писания тех, кто до сих пор почитался за мудрых мужей, мы найдём великое почтение к добродетели.
Лисикл. Вы найдёте сильную примесь предрассудка; но, как я сказал прежде, советуйтесь с толпой, если хотите найти природу и истину.
Евфранор. Но среди сельских джентльменов, и фермеров, и лучшего рода торговцев, разве добродетель не является респектабельной вещью?
Лисикл. Вы подбираете авторитеты среди людей низкой жизни и подлого воспитания.
Евфранор. Возможно, мы должны оказывать должное уважение авторитету мелких философов.
Лисикл. И я бы охотно узнал, чей авторитет должен приниматься в большее внимание, нежели авторитет тех джентльменов, которые одни свободны от предрассудков и мыслят самостоятельно.
Евфранор. Как же обнаруживается, что вы – единственная непредвзятая часть человечества? Разве мелкий философ, равно как и другой человек, не может быть предубеждён в пользу лидеров своей секты? Разве атеистическое воспитание не может предубеждать в сторону атеизма? Что мешает человеку быть предубеждённым против религии так же, как и за неё? Или можете ли вы назвать какую-либо причину, почему привязанность к удовольствию, выгоде, пороку или тщеславию не может предполагаться предубеждающей людей против добродетели?
Лисикл. Это забавно. Что! Предполагать, что те самые люди находятся под влиянием предрассудка, которые всегда спорят против него, чья постоянная цель – обнаруживать и разрушать предрассудки всех видов!
Критон. Кроме их собственных, ответил Критон; ибо, вы должны простить меня, если я не могу не думать, что у них есть некоторый малый предрассудок, хотя и не в пользу добродетели.
12. Критон. Я замечаю, Лисикл, что вы допустили Евфранору, что чем больше число счастливых людей в государстве, тем более это государство может быть названо процветающим: следовательно, вытекает, что такие методы, которые умножают жителей, хороши для общества, а такие, которые уменьшают их, – плохи. И можно было бы подумать, никого не нужно убеждать, что сила государства состоит более в числе и роде людей, чем в чём-либо ещё. Но по мере того как порок и роскошь, те общественные блага, поощряемые этой мелкой философией, преобладают среди нас, меньшее число склонно вступать в брак, слишком многие отвлекаются удовольствиями, становятся неспособными по болезни или пугаются расходов. И не только порок разрежает нацию, но и унижает её хилым вырождающимся потомством. Я мог бы добавить, что он губителен для наших мануфактур; как потому, что делает труд дорогим и тем позволяет нашим более бережливым соседям продавать дешевле нас: так и потому, что отвлекает низший род людей от честных занятий к порочным предприятиям. Если принять во внимание эти и подобные соображения, я верю, что для любого человека в здравом уме стало бы очевидно, что воображаемые выгоды порока не идут ни в какое сравнение с твёрдыми реальными бедствиями, которые его сопровождают.
Лисикл, услышав это, покачал головой и улыбнулся Критону, не удостоив ответа. После чего, обращаясь к Евфранору, сказал: – Не может быть более сильного примера предрассудка, чем то, что человек в нынешние времена сохраняет почтение к тому идолу Добродетели, вещи столь основательно разоблачённой и изгнанной самыми знающими людьми века, которые показали, что человек – всего лишь машина, на которую играют и гонят которую чувственные объекты; и что моральная добродетель – лишь имя, понятие, химера, энтузиазм или в лучшем случае мода, неопределённая и изменчивая, как все другие моды.
Евфранор. Что вы думаете, Лисикл, о здоровье; зависит ли оно от фантазии и каприза, или же оно есть нечто реальное в телесной конституции человека?
Лисикл. Здоровье есть нечто реальное, что проистекает из правильного устройства и температуры органов и жидкостей, циркулирующих через них.
Евфранор. Это, вы говорите, есть здоровье тела?
Лисикл. Так.
Евфранор. И не можем ли мы предположить здоровую конституцию души, когда понятия правильны, суждения истинны, воля регулярна, страсти и аппетиты направлены к своим надлежащим объектам и ограничены должными пределами? Это, в отношении души, кажется тем, чем здоровье является для тела. И человек, чей ум так устроен, не называется ли должным образом добродетельным? И не должен ли каждый добрый человек прилагать усилия, чтобы произвести это здоровое расположение в умах своих соотечественников? Если эти вещи имеют какую-то видимость истины, как мне кажется, они имеют, тогда не будет столь ясным пунктом, что добродетель – всего лишь причуда или мода, как вам угодно её представлять – должен признать, что-то неожиданно, после того, что обсуждалось на прошлой вечерней беседе, что, если бы вы припомнили, могло бы, возможно, избавить нас обоих от некоторых хлопот.
Лисикл. Хотите знать правду, Евфранор? Должен признать, я совсем забыл все ваши рассуждения о добродетели, долге и всех подобных пунктах, которые, будучи воздушной, умозрительной природы, склонны исчезать и не оставлять следа в уме, привыкшем получать впечатления только от реальностей.
13. Услышав эти слова, Евфранор взглянул на Критона и меня и, улыбаясь, сказал: – Я ошибся своей ролью; мне следовало учиться, а ему – поучать. Затем, обращаясь к Лисиклу, сказал: – Поступайте честно и дайте мне знать, является ли общественная польза от порока в истине тем, что заставляет вас защищать его?
Лисикл. Я люблю говорить откровенно то, что думаю. Знайте же, что частный интерес – это первое и главное соображение для философов нашей секты. Теперь из всех интересов удовольствие – то, что имеет сильнейшие чары, и нет удовольствий, подобных тем, которые усилены и оживлены распущенностью. В этом состоит особое превосходство наших принципов, что они показывают людям, как служить своей стране, развлекая себя, заставляя два потока общественного духа и себялюбия объединяться и течь в одном русле. Я уже говорил вам, что допускаю, нация могла бы существовать по правилам добродетели. Но, позвольте сказать, она будет лишь существовать, в тусклом, безрадостном, пресном состоянии; тогда как оживлённые излишества порока вдохновляют людей радостью. И где частные лица радуются, общество, которое состоит из частных лиц, должно делать то же самое: то есть общество должно быть счастливо. Это я принимаю за неопровержимый аргумент. Но, чтобы придать ему полную силу и сделать его как можно более ясным, я прослежу вещи от их истока. Счастье – это цель, к которой сотворённые существа естественно стремятся; но мы находим, что все животные, будь то люди или скоты, естественно и главным образом преследуют реальное удовольствие чувств; которое, следовательно, должно считаться их высшим благом, их истинной целью и счастьем.
Ради этого люди живут; и кто понимает жизнь, должен признать, что человек, который обладает быстрым чувством удовольствия, и притом духом, умением и состоянием, достаточными, чтобы удовлетворять каждое влечение и каждый вкус, наслаждается вершиной и цветом её. Скупердяи и глупцы будут завидовать или клеветать на такого, потому что не могут сравниться с ним. Отсюда все то трезвое пустословие в принижении того, чем каждый овладел бы, если бы мог – полной свободой и неограниченным размахом удовольствия.