История Греции. Том 11

Хотя блокада была немедленно возобновлена и стала строже прежней, бегство тирана нанесло серьезный удар по репутации Гераклида. Вероятно, сторонники Диона не поскупились на упреки. Чтобы вернуть себе популярность, Гераклид горячо поддержал предложение гражданина по имени Гиппон о новом переделе земли; предложение, которое, учитывая радикальные изменения в земельной собственности, произведенные династией Дионисия, вполне могло быть обосновано убедительными доводами о возмездии, а также необходимостью обеспечить бедных граждан. Дион яростно возражал против этого предложения, но был побежден голосованием. Были приняты и другие предложения, еще более неприемлемые для него и даже направленные прямо против него. Наконец, Гераклид, раздувая тему о его невыносимой надменности, добился от народа постановления о назначении новых стратегов и о том, что задолженность по жалованью солдат Диона, теперь составлявшая значительную сумму, не будет выплачена из общественной казны. [226]

Это произошло в середине лета, примерно через девять месяцев после прибытия Диона в Сиракузы. [227] Были назначены двадцать пять новых стратегов, среди которых был и Гераклид.

Эта мера, возмутительно неблагодарная и несправедливая, лишившая солдат причитающегося им жалования, была продиктована чистой антипатией к Диону: ведь, судя по всему, она не применялась [p. 106] к тем солдатам, которые пришли с Гераклидом; более того, новые военачальники тайно отправили послания солдатам Диона, призывая их покинуть своего предводителя и присоединиться к сиракузянам, обещая им в таком случае дарование гражданства. [228] Если бы солдаты согласились, очевидно, им было бы назначено либо причитающееся жалование, либо некая компенсация, чтобы их удовлетворить. Но все они единодушно отвергли это предложение, сохранив непоколебимую верность Диону. Целью Гераклида было изгнать одного лишь его. Однако этому помешала решимость солдат, возмущенных коварной неблагодарностью сиракузян и побудивших Диона законно отомстить им, требуя лишь повести их на штурм. Отказавшись применять силу, Дион успокоил их пыл и возглавил их, чтобы вывести из города, не преминув при этом выразить протест военачальникам и народу Сиракуз за их действия, столь же неосмотрительные, сколь и бесчестные, в то время как враг всё ещё владел Ортигией. Тем не менее, новые военачальники, избранные как самые яростные противники Диона, не только остались глухи к его призыву, но и разожгли народную ненависть, подстрекая напасть на солдат во время их выхода из Сиракуз. Их атака, повторенная не единожды, была решительно отбита солдатами – отличными воинами, числом три тысячи; сам же Дион, стремясь обеспечить их безопасность и избежать кровопролития с обеих сторон, строго придерживался оборонительной тактики. Он запретил любое преследование, отпустив пленных без выкупа, а тела павших – для погребения. [229]

В таком положении Дион прибыл в Леонтины, где встретил горячее сочувствие к себе и возмущение поведением сиракузян. Союзники недавно освобожденных Сиракуз в борьбе против династии Дионисия, леонтинцы не только приняли солдат Диона в число граждан и проголосовали за их материальное вознаграждение, но и отправили посольство в Сиракузы, требуя для них справедливости. Сиракузяне, со своей стороны, направили в Леонтины послов, чтобы обвинить Диона перед собранием всех созванных там союзников. Кто именно были эти союзники, наши скудные сведения не позволяют сказать. Их приговор [p. 107] был в пользу Диона и против сиракузян, которые, однако, упорствовали, отказываясь от всякого правосудия или возмещения ущерба, [230] и воображали, что смогут взять Ортигию без помощи Диона – ведь запасы там иссякли, и гарнизон уже страдал от голода. В отчаянии от отсутствия подкреплений Аполлократ уже решил отправить послов и предложить капитуляцию, когда Неаполитанский офицер Нипсий, посланный Дионисием из Локр, счастливо достиг Ортигии во главе подкрепляющего флота, сопровождаемого многочисленными транспортами с обильными запасами провизии. Теперь о сдаче не могло быть и речи. Гарнизон Ортигии был усилен до десяти тысяч наемников, весьма боеспособных и хорошо обеспеченных на некоторое время. [231]

Сиракузские адмиралы, то ли по небрежности, то ли по несчастливой случайности, не смогли помешать входу Нипсия. Однако они внезапно атаковали его, пока его флот находился в гавани, а команды, считая себя в безопасности, обменивались приветствиями или помогали разгружать припасы. Эта атака была хорошо рассчитана и успешна. Несколько триер Нипсия были уничтожены, другие уведены как трофеи, а победа, одержанная Гераклидом без Диона, вызвала безумную радость по всему городу. В уверенности, что Ортигия долго не продержится, граждане, солдаты и даже военачальники предались безудержному веселью и пьянству, продолжавшемуся всю ночь. Нипсий, опытный командир, выждал момент и предпринял решительную ночную вылазку. Его войска, выйдя в полном порядке, установили штурмовые лестницы, взобрались на осадную стену и перебили спящих или пьяных часовых без всякого сопротивления. Овладев этим важным укреплением, Нипсий частью людей разрушил его, а остальных повел вперед, на город. На рассвете перепуганные сиракузяне увидели себя под яростным натиском даже в своей цитадели, когда ни военачальники, ни граждане не были готовы к обороне. Войска Нипсия сначала прорвались в Неаполис, ближайший к стенам Ортигии, затем – в Тиху, другой укрепленный пригород. Они победоносно [p. 108] рассеялись по ним, разбивая все встречавшиеся отряды сиракузян. Улицы превратились в кровавую бойню, дома – в добычу; поскольку Дионисий уже отказался от мысли снова править Сиракузами, его солдаты думали лишь о том, чтобы утолить месть своего господина и собственную жадность. Воины Нипсия грабили частные дома, уводя не только имущество, но и женщин с детьми как добычу в Ортигию. Наконец (по-видимому) они проникли и в Ахрадину, самую обширную и населенную часть Сиракуз. Здесь грабежи, разрушения и убийства продолжались весь день в ещё больших масштабах, встречая ровно столько сопротивления, чтобы разжечь ярость победителей, но не остановить их.

Вскоре и Гераклиду с его коллегами, и всему народу стало ясно, что спасение возможно только с помощью Диона и его солдат из Леонтин. Однако обращение к тому, кого они не только ненавидели и боялись, но и бесчестно оскорбили, казалось настолько невыносимым, что долгое время никто не решался высказать то, о чем думал каждый. Наконец некоторые из присутствовавших союзников, менее вовлеченные в городские политические распри, осмелились предложить это, и мысль, переходя от одного к другому, была принята под наплывом противоречивых эмоций. Двое офицеров союзников и пятеро сиракузских всадников помчались в Леонтины умолять Диона о немедленном возвращении. Прибыв к вечеру, они сразу же встретили самого Диона и описали ему ужасы, творящиеся в Сиракузах. Их слезы и отчаяние собрали вокруг толпу слушателей – леонтинцев и пелопоннесцев; быстро созвали общее собрание, на котором Дион призвал их рассказать свою историю. Они поведали, как люди, у которых на кону стоит всё, о нынешних страданиях и неминуемой гибели города, умоляя забыть прошлые прегрешения, уже жестоко искупленные.

Их речь глубоко тронула слушателей, и её выслушали в молчании. Все ждали, когда Дион начнет говорить и решит судьбу Сиракуз. Он поднялся, но слезы [p. 109] прервали его речь, тогда как солдаты вокруг подбадривали его сочувственными возгласами. Наконец он обрел голос и сказал: «Я собрал вас, пелопоннесцы и союзники, чтобы решить, как вам поступить. Для меня же раздумья были бы позором, пока Сиракузы в руках губителей. Если я не смогу спасти родину, я пойду и погребу себя в её пылающих руинах. А вы, если, несмотря на случившееся, всё же решите помочь нам, заблудшим и несчастным сиракузянам, мы будем обязаны вам тем, что останемся городом. Но если, в сознании перенесенной несправедливости, вы оставите нас на произвол судьбы, я благодарю вас за всю вашу прошлую доблесть и преданность мне, моля богов воздать вам за это. Помните Диона как того, кто не покинул ни вас, когда вас обидели, ни своих сограждан, когда они были в беде».

Эта речь, исполненная достоинства и скорби, проникла в сердца слушателей, наполнив их горячим порывом следовать за ним. Всеобщие крики призывали его немедленно возглавить их и двинуться на Сиракузы, а послы бросились ему на шею, благословляя его и солдат. Когда волнение улеглось, Дион приказал всем немедленно поужинать и вернуться в оружии, готовые к ночному маршу на Сиракузы.

К рассвету Дион и его отряд находились в нескольких милях от северной стены Эпипол. Здесь его встретили гонцы из Сиракуз, уговаривая замедлить марш и действовать с осторожностью. Гераклид и другие стратеги послали приказ, запрещающий ему приближаться дальше, с предупреждением, что ворота будут для него закрыты; однако в то же время прибыли встречные послания от многих знатных граждан, умолявшие его не отступать и обещавшие ему как доступ в город, так и поддержку. Нипсий, позволивший своим войскам грабить и разрушать Сиракузы в течение предыдущего дня, счел благоразумным отвести их на ночь обратно в Ортигию. Его отступление подняло дух Гераклида и его соратников, которые, решив, что атака теперь окончена, пожалели о приглашении, которое разрешили отправить Диону. Под этим впечатлением они послали ему второй приказ об отказе в доступе, выставив охрану у ворот в северной стене, чтобы подкрепить свою угрозу. [p. 110]

Но события следующего утра быстро развеяли их заблуждения. Нипсий возобновил атаку с еще большей жестокостью, завершил разрушение блокадной стены перед Ортигией и выпустил своих солдат с беспощадной жестокостью на все улицы Сиракуз. В этот день было меньше грабежа, но больше массовых убийств. Мужчины, женщины и дети гибли без разбора, и эти варвары не думали ни о чем, кроме как превратить Сиракузы в груду развалин и трупов. Чтобы ускорить процесс и упредить прибытие Диона, которого они вполне ожидали, они подожгли город в нескольких местах факелами и огненными стрелами. Несчастные жители не знали, куда бежать – от огня в своих домах или от меча на улицах. Улицы были усеяны трупами, а огонь неумолимо распространялся, угрожая охватить большую часть города. В таких ужасных обстоятельствах ни Гераклид, сам раненый, ни другие стратеги не могли больше противиться допуску Диона; к нему даже отправили брата и дядю Гераклида с настоятельными мольбами ускорить марш, поскольку малейшая задержка приведет к гибели Сиракуз. [232]

Дион находился примерно в семи милях от ворот, когда до него дошли эти последние крики отчаяния. Немедленно ускорив движение своих солдат, чей пыл не уступал его собственному, он быстрым маршем достиг ворот, называемых Гексапила, в северной стене Эпипол. Оказавшись внутри этих ворот, он остановился во внутреннем пространстве, называемом Гекатомпедон. [233] Его легковооруженные воины были сразу же отправлены вперед, чтобы остановить разрушительного врага, в то время как он удерживал гоплитов, пока не смог разделить их на отдельные колонны под командованием опытных капитанов, вместе с гражданами, которые толпились вокруг него, выражая глубокое почтение. Он распределил их так, чтобы они вошли во внутреннюю часть Сиракуз и атаковали войска Нипсия с нескольких сторон одновременно. [234]

Теперь, находясь внутри внешнего укрепления, образованного стеной Эпипол, [p. 111] перед ним лежал трехчастный внутренний город – Тиха, Неаполис, Ахрадина. Каждая из этих частей имела свою отдельную фортификацию; между Тихой и Неаполисом находилось незащищенное пространство, но каждая из них примыкала к Ахрадине, чья западная стена служила их восточной границей. Вероятно, эти внутренние укрепления были частично заброшены после постройки внешних стен вдоль Эпипол, которые охватывали их все и служили главной защитой от внешнего врага. Кроме того, войска Нипсия, бывшие хозяевами трех районов и бродившие по ним как разрушители в течение нескольких часов, несомненно, сломали ворота и иным образом ослабили оборону.

Картина была ужасающей: повсюду пути преграждали пламя и дым, рушащиеся дома и обломки, а также множество убитых. Среди таких ужасов Дион и его солдаты оказались, проникая разными отрядами в Неаполис, Тиху и Ахрадину.

Его задача, вероятно, была бы сложной, если бы Нипсий мог контролировать свои войска, сами по себе храбрые и умелые. Но эти солдаты уже несколько часов бродили по улицам, утоляя свои разнузданные и убийственные страсти, разрушая город, который Дионисий теперь не надеялся удержать. Отозвав как можно больше солдат из этого варварского беспорядка, Нипсий выстроил их вдоль внутренних укреплений, заняв входы и уязвимые точки, через которые Дион мог проникнуть в город. [235]

Бой был не сплошным, а состоял из отдельных стычек у узких проходов, иногда на труднопроходимой местности, среди повсеместного пожара. [236] Дезорганизованные грабежом, войска Нипсия не могли [p. 112] долго сопротивляться наступлению Диона, чьи солдаты были полны рвения, а сиракузцы вокруг него – отчаяния. Нипсий был разгромлен, вынужден оставить линию обороны и отступить со своими войсками в Ортигию, куда большинство из них добралось в безопасности. Дион и его победоносные войска, прорвавшись в город, не стали их преследовать.

Первой и самой насущной необходимостью было потушить пожары; однако немалое число солдат Нипсия было обнаружено разбросанными по улицам и домам, убитыми с добычей на плечах. Даже после того, как город был очищен от врагов, все силы были брошены на борьбу с огнем, и лишь кропотливые усилия в течение дня и следующей ночи позволили его остановить. [237]

На следующий день Сиракузы были уже другим городом: обезображенные следами огня и вражеских солдат, но освеженные в сердцах граждан, чувствовавших, что они избежали худшего. Главное – город проникся обновленным политическим духом и глубоким чувством покаянной благодарности к Диону. Все те стратеги, которые были избраны на последних выборах благодаря яростному противостоянию ему, немедленно бежали; кроме Гераклида и Феодота. Эти двое были его самыми яростными и опасными врагами, но, видимо, знали его характер лучше своих коллег и потому не колебались, вверяя себя его милосердию. Они сдались, признали свою вину и умоляли о прощении. Его великодушие (говорили они) засияет еще ярче, если он теперь возвысится над справедливым гневом к заблуждающимся соперникам, стоящим перед ним смиренно и стыдящимся прежнего противодействия, умоляя его поступить с ними лучше, чем они поступили с ним.

Если бы Дион поставил их просьбу на голосование, оно было бы отвергнуто подавляющим большинством. Его солдаты, недавно лишенные жалования, еще пылали негодованием против виновников этой несправедливости. Его друзья, напоминая ему о жестоких и беспринципных нападках, которые он и они пережили от Гераклида, призывали его очистить город от того, кто злоупотреблял народными формами ради целей, едва ли менее пагубных, [p. 113] чем сам деспотизм. Жизнь Гераклида висела на волоске. Не высказывая четкого мнения, Диону достаточно было сохранять двусмысленное молчание, позволив народному чувству проявиться в вердикте, которого требовала одна сторона и которого ожидала другая.

Тем больше было всеобщее изумление, когда он взял на себя ответственность простить Гераклида, добавив в объяснение и утешение [238] разочарованным друзьям:

«Другие полководцы большую часть своей подготовки посвящали оружию и войне. Моя долгая подготовка в Академии была направлена на то, чтобы помочь мне победить гнев, зависть и все злобные чувства. Чтобы показать, что я извлек пользу из этих уроков, недостаточно просто исполнять свой долг перед друзьями и честными людьми. Истинное испытание – если, будучи обиженным, я окажусь снисходительным и мягким к обидчику. Я хочу доказать, что превосхожу Гераклида больше в доброте и справедливости, чем во власти и уме. Успехи в войне, даже достигнутые в одиночку, наполовину зависят от удачи. Если Гераклид был коварен и зол из-за зависти, Диону не подобает пятнать добродетельную жизнь, подчиняясь гневу. Да и человеческая порочность, как бы велика она ни была, редко доходит до такого упорного варварства, чтобы не смягчиться под воздействием доброго и великодушного обращения со стороны стойких благодетелей.» [239]

Мы можем с уверенностью принять это за подлинную речь Диона, переданную его спутником Тимонидом и таким образом попавшую в биографию Плутарха. Она придает особый интерес как раскрытие мотивов поступка, который сопровождает. Искренность изложения не вызывает сомнений, ибо все обычные мотивы ситуации диктовали противоположное поведение; и будь Дион на месте своего соперника, его жизнь наверняка не пощадили бы. Он гордился (с чувством, отчасти напоминающим Калликратида, [240] освободившего пленных при Метимне) тем, что воплотил в ярком поступке высокую мораль, усвоенную в Академии, – тем более, что случай предоставлял все соблазны отступить от нее. [p. 114]

Убеждая себя, что он может ярким примером устыдить и смягчить взаимные жестокости, столь частые в греческой партийной борьбе, и считая амнистию Гераклида достойным продолжением великодушного порыва, побудившего его выступить из Леонтин в Сиракузы, – он, вероятно, гордился обоими поступками больше, чем самой победой.

Вскоре нам предстоит с горечью убедиться, что его ожидания полностью обманулись. И мы можем быть уверены, что в то время суждение о его поступке по отношению к Гераклиду было совсем иным, чем сейчас. Среди его друзей и солдат великодушие акта забылось бы перед его неосмотрительностью. Среди врагов оно вызвало бы удивление, возможно, восхищение – но немногие были бы примирены или превратились в друзей. В сердце самого Гераклида сам факт, что он обязан жизнью Диону, стал бы новым и невыносимым унижением, которое внутренняя Эриния толкала бы его отомстить.

Диону говорили – и друзья, и инстинкт его солдат – что, уступив великодушному чувству, он пренебрег разумными последствиями; и что Гераклид, оставаясь в Сиракузах, станет для него и его сторонников только опаснее, чем прежде. Не лишая его жизни, Дион мог бы изгнать его из Сиракуз; и такой приговор, учитывая нравы времени, сочли бы великодушием.

Следующей задачей Диона стало восстановление осадной стены вокруг Ортигии, частично разрушенной во время последней вылазки Нипсия. Каждый сиракузский гражданин получил указание срезать кол и доставить его к месту работ; после чего в течение ночи солдаты восстановили частокол, заделав проломы в линии осады [241]. Обеспечив таким образом защиту города от Нипсия и его гарнизона, Дион приступил к погребению многочисленных погибших во время вылазки, а также к выкупу пленных, числом не менее двух тысяч, которых удерживали в Ортигии [241]. Не забыли и о трофее, принесённом богам в честь победы, сопровождавшемся жертвоприношением [242].

Затем было созвано народное собрание для избрания новых стратегов вместо бежавших. На нём Гераклид [стр. 115] сам предложил назначить Диона стратегом-автократором с полномочиями как на суше, так и на море. Предложение было с одобрением встречено знатными гражданами, но бедняки, особенно моряки, сохраняли верность Гераклиду. Они предпочитали служить под его командованием и громко требовали назначить его навархом, а Диона – стратегом сухопутных сил. Вынужденный согласиться на это, Дион настоял лишь на отмене ранее принятого постановления о перераспределении земель и домов [243].

Положение дел в Сиракузах теперь было чревато раздорами. На суше Дион обладал диктаторской властью, тогда как на море его заклятый враг Гераклид, избранный отдельно и независимо, командовал флотом. Неограниченные полномочия Диона, осуществляемые человеком гордым, хоть и благородным, но крайне неприветливым в общении, неизбежно вызывали недовольство, как только утихли восторги от недавнего освобождения. Это открывало широкие возможности для оппозиции Гераклида, часто имевшей под собой справедливые основания. Впрочем, тот не собирался ждать повода. Командуя сиракузским флотом в Мессене, где он вёл войну против Дионисия в Локрах, Гераклид не только пытался поднять моряков против Диона, обвиняя его в стремлении к тирании, но и вступил в тайные переговоры с общим врагом – Дионисием – через посредничество спартанца Фаракса, командовавшего войсками тирана. Когда его интриги раскрылись, влиятельные граждане Сиракуз выступили против них с резким осуждением. Судя по скудным сведениям Плутарха, военные операции были сорваны, и флот вынужден был вернуться в Сиракузы. Здесь конфликт разгорелся с новой силой: моряки поддерживали Гераклида, а знать – Диона. Раздоры зашли так далеко, что город страдал не только от беспорядков, но и от перебоев с продовольствием [244].

Среди тягот, выпавших на долю Диона, немалой была и обида, нанесённая ему собственными друзьями и солдатами, напомнившими [стр. 116] о своих предостережениях, когда он пощадил Гераклида. Тем временем Дионисий отправил в Сицилию отряд под командованием Фаракса, который расположился лагерем в Неаполе на территории Агригента. Какое место этот манёвр занимал в общем плане действий, остаётся неясным, поскольку Плутарх упоминает лишь то, что связано с конфликтом Диона и Гераклида. Для атаки на Фаракса сиракузские силы выступили в поход: флот под командованием Гераклида, сухопутные войска – под началом Диона. Последний, считая сражение нецелесообразным, был вынужден пойти на риск из-за намёков Гераклида и криков моряков, обвинявших его в намеренном затягивании войны ради сохранения своей диктатуры. Дион атаковал Фаракса, но был отбит. Однако поражение не было сокрушительным, и он готовился к новой атаке, когда получил известие, что Гераклид с флотом ушёл и на всех парусах возвращается в Сиракузы с целью захватить город и запереть ворота перед Дионом и его войсками. Лишь быстрые и решительные действия могли сорвать этот план. Немедленно покинув лагерь с лучшими всадниками, Дион поскакал назад, преодолев семьсот стадий (около восьмидесяти двух миль) за короткое время и опередив Гераклида [245].

Разоблачённый и посрамлённый, Гераклид предпринял новую интригу против Диона через спартанца Гесила, присланного Спартой (узнавшей о раздорах в Сиракузах) с предложением возглавить войска (подобно Гилиппу). Гераклид с готовностью воспользовался прибытием этого человека, убеждая сиракузян принять спартанца в качестве верховного командующего. Но Дион возразил, что среди самих сиракузян достаточно достойных военачальников, а если уж нужен спартанец, то он сам, по общественному решению, является таковым. Гесил, разобравшись в ситуации, проявил мудрость и не только отказался от притязаний, но и приложил все усилия к примирению Диона и Гераклида. Понимая, что вина лежала на последнем, он заставил его поклясться в исправлении самыми страшными клятвами. Гесил поручился [стр. 117] за соблюдение соглашения, но для верности большая часть сиракузского флота (главного орудия Гераклида) была распущена, оставив лишь необходимое для блокады Ортигии [246].

Захват острова и крепости, теперь блокированных ещё строже, был близок. Что стало с Фараксом и почему он не двинулся вперёд после отступления Диона, чтобы помочь Ортигии, – неизвестно. Но помощь не прибывала, запасы продовольствия таяли, и гарнизон, охваченный недовольством, больше не мог держаться. В итоге Аполлократ, сын Дионисия, капитулировал перед Дионом, передав ему Ортигию со всеми укреплениями, оружием, складами и всем содержимым – за исключением того, что можно было увезти на пяти триерах. На эти корабли он погрузил мать, сестёр, ближайших друзей и главные ценности, оставив остальное Диону и сиракузянам, которые толпами собрались на берегу, чтобы наблюдать за его отплытием. Для них это был момент ликования и взаимных поздравлений, суливший начало новой эры свободы [247].

Войдя в Ортигию, Дион впервые за двенадцать лет разлуки увидел свою сестру Аристомаху, жену Арету и сына. Встреча была полна слёз радости и нежных чувств. Арета, против воли выданная замуж за Тимократа, сначала боялась приблизиться к Диону, но он принял её с прежней любовью [248]. Он перевёз её и сына из акрополя Дионисия, где они жили в его отсутствие, в свой дом, сам же отказался селиться в акрополе, оставив его как общественное укрепление Сиракуз. Однако семейное счастье вскоре было омрачено смертью сына, который, переняв от Дионисия пьянство и распутство, в приступе опьянения или безумия упал с крыши дома и разбился насмерть [249].

Теперь Дион достиг вершины власти и славы. С ничтожными силами он изгнал величайшего тирана Греции из неприступной твердыни. Он сражался с опасностями, проявляя выдающуюся решимость, и демонстрировал почти рыцарское благородство. Если бы он «испустил дух» [250] в момент триумфального вступления в Ортигию, Академия могла бы гордиться учеником безупречной доблести. Но чаша успеха, отравившая столь многих выдающихся греков, теперь роковым образом усилила худшие качества Диона и подавила лучшие.

Плутарх с гордостью заявляет (и мы можем ему верить), что, став властителем Сиракуз и предметом восхищения всей Греции, Дион сохранил прежнюю простоту в еде, одежде и образе жизни. В этом отношении Платон и Академия могли гордиться своим учеником [251]. Однако его последующие ошибки от этого не стали менее губительными ни для сограждан, ни для него самого.