История Греции. Том 11

Теперь Дион находился всего в полутора километрах от стен Сиракуз. Восходящее солнце осветило его армию для взора сиракузского населения, которое, несомненно, с нетерпением ожидало его. Его видели приносящим жертву реке Анап и возносящим торжественную молитву богу Гелиосу, только что показавшемуся над горизонтом. На нём был венок, обычный для тех, кто совершал такие обряды; его солдаты, воодушевлённые уверенными предсказаниями прорицателей, также надели венки. [194] Восторженные и полные энтузиазма, они перешли Анап (по-видимому, по мосту, составлявшему часть Гелорской дороги), быстрым шагом пересекли низменность, отделявшую южный утёс Эпипол от Большой Гавани, и приблизились к воротам района Сиракуз, называемого Неаполис – Теменидским воротам, близ святилища Аполлона Теменита. [195]

Дион шёл во главе, в сверкающих доспехах, с телохранителями из ста своих пелопоннесцев. Его брат Мегакл был с одной стороны от него, его друг афинянин Каллипп – с другой; все трое, как и многие из солдат, всё ещё были увенчаны жертвенными [стр. 92] венками, словно шли в радостной праздничной процессии, с победой, уже обеспеченной. [196]

Пока что Дион не встретил ни малейшего сопротивления. Тимократ (оставленный в Сиракузах с большим наемным войском в качестве наместника), отправив гонца к Дионисию, удерживал главные военные позиции или «рога» города: остров Ортигию на одном конце и Эпиполы с Эвриалом – на другом. Уже упоминалось, что Эпиполы представляли собой треугольный склон, огражденный стенами вдоль северных и южных утесов и сходившийся углом на западной вершине, где стояла мощная крепость Эвриал. Между Ортигией и Эпиполями лежали густонаселенные кварталы Сиракуз, где проживала основная масса граждан. Поскольку нелояльность сиракузян была хорошо известна, Тимократ счел небезопасным выходить из города и встречать Диона на дороге, опасаясь восстания внутри. Однако он мог бы занять важный мост через Анап, если бы до него не дошел слух, что Дион сначала направляет удар против Леонтин. Многие из кампанских наемников под командованием Тимократа, имевшие владения в Леонтинах, немедленно покинули Эпиполы, чтобы отправиться туда и защитить их. [197] Этот слух – ложный и, возможно, намеренно распространяемый захватчиками – не только увлек значительную часть гарнизона в другом направлении, но и ввел Тимократа в заблуждение; в результате Диону позволили совершить ночной марш, достичь Анапа и обнаружить его незанятым.

Для Тимократа было уже слишком поздно сопротивляться, когда восходящее солнце показало армию Диона, переходящую Анап. Эффект, произведенный на сиракузян в густонаселенных кварталах, был подобен удару молнии. Они поднялись как один человек, чтобы приветствовать своего освободителя и свергнуть династию, которая висела на их шее сорок восемь лет. Наемники Дионисия, находившиеся в центральных частях города, были вынуждены искать убежища в Эпиполах, в то время как его полицейские и шпионы преследовались и захватывались, чтобы испытать весь ужас народной мести. [198] Тимократ не только не смог выступить против Диона, но даже не сумел [стр. 93] подавить внутреннее восстание. Настолько он был запуган сообщениями своих перепуганных полицейских и яростным единодушным взрывом гнева среди народа, которого каждый приверженец Дионисия давно привык считать безоружными рабами, что даже в Эпиполах не чувствовал себя в безопасности. Но он не смог найти способа добраться до Ортигии, поскольку промежуточный город был в руках его врагов, а Дион и его войска пересекали низкую равнину между Эпиполами и Большой Гаванью. Единственным выходом для него было полностью эвакуироваться из Сиракуз и бежать из Эпипол либо с северной, либо с западной стороны. Чтобы оправдать свое поспешное бегство, он распространял самые ужасающие слухи об армии Диона, тем самым еще больше парализуя деморализованных сторонников Дионисия. [199]

Дион уже достиг Теменитских ворот, где собрались знатнейшие граждане в своих лучших одеждах и толпа, оглашавшая воздух громкими радостными приветствиями, чтобы встретить его. Остановившись у ворот, он велел затрубить в трубу и попросил тишины; после чего торжественно провозгласил, что он и его брат Мегакл прибыли с целью свергнуть тиранию Дионисия и даровать свободу как сиракузянам, так и другим грекам Сицилии. Приветствия удвоились, когда он и его солдаты вошли в город, сначала через Неаполь, затем поднялись в Ахрадину; главная улица которой (широкая, непрерывная и прямая, что было редкостью для греческого города [200]) была украшена, как в день праздника, жертвами, приносимыми богам, столами и чашами с вином, приготовленными для торжества. Когда Дион шел во главе своих солдат через коридор, образованный в толпе, с обеих сторон на него бросали венки, как на олимпийского победителя, и возносили благодарственные молитвы, словно к богу. [201] Каждый дом был сценой [стр. 94] шумной радости, в которой участвовали мужчины и женщины, свободные и рабы; это был взрыв чувств, долго сдерживаемых под гнетом прошлой тирании с ее сыскной полицией и гарнизоном.

Еще не время было Диону поддаваться этим приятным, но пассивным порывам. Воодушевив своих солдат и граждан триумфальным шествием через Ахрадину, он спустился на ровную местность перед Ортигией. Эта крепость все еще удерживалась гарнизоном Дионисия, которого он таким образом вызывал на бой. Но бегство Тимократа оставило их без приказов, а внушительная демонстрация и единодушное восстание народа в Ахрадине – которое они частично видели со своих стен, а частично узнали от беглых шпионов и сторонников – повергло их в уныние и ужас; так что они не были расположены покидать укрытие своих укреплений. Их нерешительность была воспринята восставшими гражданами как признание слабости, и Дион теперь обратился к ним как к собранию свободных людей. Поблизости, перед акрополем с его Пентапилами или пятью воротами, стояли высокие и великолепные солнечные часы, воздвигнутые старшим Дионисием. Взобравшись на вершину этого сооружения, с символами тирана с одной стороны и теперь освобожденной Ахрадиной с другой, Дион произнес [202] пламенную речь перед окружавшими его сиракузя [стр. 95] нами, призывая их к решительным усилиям в защиту их newly обретенных прав и свобод и предлагая им избрать полководцев для командования, чтобы добиться полного изгнания гарнизона Дионисия. Сиракузяне единодушными возгласами назвали Диона и его брата Мегакла полководцами с неограниченными полномочиями. Но оба брата настаивали на том, чтобы вместе с ними были избраны и другие. Соответственно, были выбраны еще двадцать человек, десять из которых были из той небольшой группы сиракузских изгнанников, присоединившихся к ним на Закинфе.

Таков был вход Диона в Сиракузы на третий день [203] после его высадки на Сицилии; и таково было первое публичное действие возрожденной сиракузской свободы; первое после того рокового голосования, которое сорок восемь лет назад избрало старшего Дионисия полновластным главнокомандующим и вручило ему меч государства, без предвидения последствий. В руках Диона этот меч был решительно обращен против общего врага. Он немедленно атаковал Эпиполы; и таков был ужас гарнизона, оставленного беглым Тимократом, что они позволили ему завладеть ими, вместе с мощной крепостью Эвриал, которую немного мужества и преданности могли бы долго защищать. Это приобретение, сделанное внезапно на волне успеха с одной стороны и уныния с другой, имело первостепенное значение и во многом определило исход борьбы. Оно не только ограничило сторонников Дионисия пределами Ортигии, но и позволило Диону освободить многих государственных заключенных, [204] которые стали горячими сторонниками революции. Продолжая свой успех, он без промедления принял меры против Ортигии. Чтобы полностью отрезать ее с суши, он начал [стр. 96] строительство осадной стены, простирающейся от Большой Гавани на одном конце до моря на восточной стороне Портус Лаккия на другом. [205] В то же время он по мере возможности обеспечивал граждан оружием, отправляя за теми запасными вооружениями, которые оставил у Синала в Миное. Похоже, что гарнизон Ортигии не делал никаких вылазок, чтобы помешать ему; так что в течение семи дней он не только получил свое оружие от Синала, но и завершил, грубо говоря, всю или большую часть осадной поперечной стены. [206]

По истечении этих семи дней, но не раньше (поскольку случай помешал ему получить отправленного к нему гонца), Дионисий вернулся со своим флотом в Ортигию. [207] Его положение кардинально изменилось. Остров был единственной частью города, которой он владел, и даже он был отрезан с суши почти завершенной осадной стеной. Все остальные части города были заняты яростными врагами вместо подданных. Леонтины, а, вероятно, и многие другие его владения вне Сиракуз, воспользовались возможностью восстать. [208] Даже с большим флотом, который он привез с собой, Дионисий не считал себя достаточно сильным, чтобы встретиться с врагами в поле, и прибег к хитрости. Сначала он попытался завести тайную интригу с Дионом; однако тот отказался принимать какие-либо отдельные предложения и велел ему обратиться с ними публично к свободным гражданам Сиракуз. Соответственно, он отправил послов с предложением сиракузянам того, что в наши дни назвали бы конституцией. Он требовал лишь умеренных налогов и умеренного несения военной службы, подлежащих их собственному согласию. Но сиракузяне встретили предложение насмешками, и Дион от их имени дал категоричный ответ – что никакие предложения от Дионисия не будут приняты, кроме как полное отречение; добавив от своего имени, что он сам, в силу родства, обеспечит Дионисию, если тот отречется, как безопасность, так и другие разумные уступки. Эти условия Дионисий сделал вид, что одобряет, и потребовал, чтобы к нему в Ортигию были отправлены послы для урегулирования деталей. И Дион, и сиракузяне с готовностью ухватились за его предложение, ни на мгновение не усомнившись в его искренности. Некоторые из самых видных сиракузян, одобренные Дионом, были отправлены послами к Дионисию. Воцарилось всеобщее убеждение, что отречение тирана теперь обеспечено; и солдаты и граждане, действовавшие против него, полные радости и взаимных поздравлений, стали небрежно относиться к охране осадной поперечной стены; многие из них даже вернулись в свои дома в городе.

Именно этого и ожидал Дионисий. Затянув обсуждение, чтобы задержать послов в Ортигии на всю ночь, на рассвете он приказал внезапно атаковать всеми своими солдатами, которых заранее подогрел и вином, и огромными посулами в случае победы. [209] Вылазка была хорошо рассчитана и поначалу полностью успешна. Половина солдат Диона была расквартирована для охраны поперечной стены (другая половина находилась в Ахрадине), вместе с отрядом сиракузских граждан. Но они были так плохо подготовлены к бою, что нападавшие, выбегая с криками и на бегу, захватили стену с первого натиска, перебили часовых и принялись разрушать стену (которая, вероятно, была грубой и поспешной постройкой), а также атаковать войска за ее пределами. Сиракузяне, застигнутые врасплох и напуганные, бежали с малым сопротивлением или вообще без него. Их бегство частично расстроило более стойких солдат Диона, которые храбро сопротивлялись, но не успели построиться в правильный боевой порядок. Никогда Дион не был так великолепен, и как командир, и как воин. Он изо всех сил старался построить войска и выстроить их в ряды, необходимые для эффективного боя греческих гоплитов. Но его приказы тонули в шуме или игнорировались в суматохе: его войска теряли мужество, нападавшие продвигались вперед, и день явно складывался против него. [стр. 98] Видя, что другого выхода нет, он встал во главе своих лучших и самых преданных солдат и бросился, уже будучи немолодым человеком, в самую гущу схватки. Бой был тем ожесточеннее, что происходил в узком пространстве между новой осадной стеной с одной стороны и внешней стеной Неаполя с другой. И доспехи, и фигура Диона были видны издалека, его знали и враги, и друзья, и битва вокруг него была одной из самых упорных в греческой истории. [210] Дротики сыпались на его щит и шлем, в то время как щит был также пробит несколькими копьями, которые не достигали его тела только благодаря панцирю. Наконец, он был ранен в правую руку или кисть, упал на землю и оказался в смертельной опасности быть захваченным в плен. Но его отвага так воодушевила его войска, что они не только спасли его, но и удвоили усилия против врага. Назначив Тимонида командующим вместо себя, Дион с поврежденной рукой сел на коня, поскакал в Ахрадину и вывел на поле боя ту часть своих войск, которая там стояла гарнизоном. Эти люди, свежие и хорошие солдаты, переломили ход битвы. Сиракузяне вернулись на поле, все вместе вступили в яростный бой, и в конце концов нападавшие сторонники Дионисия были снова загнаны за стены Ортигии. Потери с обеих сторон были тяжелыми; у Дионисия погибло восемьсот человек; всех их он приказал подобрать с поля боя (по перемирию, предоставленному по его просьбе Дионом) и похоронить с великолепными почестями, чтобы завоевать популярность среди оставшихся в живых. [211]

Когда мы оцениваем, насколько сомнительным оказался исход этого сражения, становится очевидным, что, если бы Тимократ удержал позиции в Эпиполах, позволив Дионисию сохранить контроль как над Эпиполами, так и над Ортигией, успех всего предприятия Диона в Сиракузах оказался бы под серьёзной угрозой.

[стр. 99] Победа вызвала в Сиракузах великую радость. Народ Сиракуз выразил свою благодарность солдатам Диона, постановив вручить им золотой венок стоимостью в сто мин; а те, восхищённые доблестью своего полководца, в свою очередь, проголосовали за золотой венок для него. Дион немедленно приступил к восстановлению повреждённой поперечной стены, которую отремонтировал, достроил и обеспечил надёжной охраной на будущее. [212] Дионисий больше не пытался препятствовать этому с помощью вооружённых атак. Однако, поскольку он всё ещё превосходил противника на море, он переправлял отряды через гавань, чтобы опустошать окрестности в поисках провизии, а также отправлял корабли за припасами по морю. Его морское превосходство вскоре уменьшилось с прибытием Гераклида из Пелопоннеса [213] с двадцатью триремами, тремя меньшими судами и полутора тысячами солдат. Сиракузяне, начавшие теперь активно действовать на море, собрали довольно значительный флот. Все доки и причалы были сосредоточены в Ортигии и вокруг неё, находясь под контролем Дионисия, который был хозяином городского флота. Однако, по-видимому, экипажи некоторых кораблей (состоявшие в основном из местных сиракузян [214], с примесью афинян, несомненно, демократических убеждений) должны были перейти от тирана к народу, уведя свои корабли, поскольку вскоре мы видим, что у сиракузян есть флот из шестидесяти трирем [215], который они вряд ли могли получить иным путём.

Вскоре после этого Дионисий получил подкрепление от Филиста, который привёл в Ортигию не только свой флот из Тарентского залива, но и значительный отряд кавалерии. С этими последними, а также с другими войсками, Филист предпринял поход против восставших леонтинцев. Но хотя он проник ночью [стр. 100] в город, вскоре был изгнан защитниками, поддержанными подкреплениями из Сиракуз. [216]

Однако для снабжения Ортигии Филисту было ещё важнее сохранить своё превосходство на море перед растущей морской мощью сиракузян, которыми теперь командовал Гераклид. [217] После нескольких частичных стычек между двумя флотоводцами наконец произошло решительное и ожесточённое сражение. Оба флота насчитывали по шестьдесят трирем. Сначала Филист, храбрый и напористый, казалось, одерживал верх. Но вскоре удача отвернулась от него. Его корабль был выброшен на берег, а сам он с большей частью своего флота был разгромлен врагом. Чтобы избежать плена, он заколол себя. Однако рана не оказалась смертельной, так что он попал в руки врагов ещё живым – теперь ему было около семидесяти восьми лет. Они раздели его догола, жестоко оскорбляли и в конце концов отрубили ему голову, после чего протащили его тело за ногу по улицам Сиракуз. [218] Как бы отвратительно ни было это обращение, мы должны помнить, что оно было менее ужасным, чем то, которое старший Дионисий учинил над регинским полководцем Фитоном.

Последние надежды династии Дионисия погибли вместе с Филистом, её самым способным и преданным слугой. Он был участником её первого дня узурпации – её «восемнадцатого брюмера»; его своевременная, хоть и жалкая, смерть спасла его от участия в её последнем дне изгнания – её «Святой Елене».

Даже после предыдущей победы Диона у Дионисия не осталось шансов победить сиракузян силой. Но теперь, после победы Гераклида, он потерял и превосходство на море, а значит, и возможность удерживать Ортигию в долгосрочной перспективе. Триумф Диона казался обеспеченным, а его враг – поверженным в прах. Но хотя Дионисий и был обезоружен, он оставался опасен благодаря своей способности сеять интриги и раздоры в Сиракузах. Его прежняя ненависть к Диону стала ещё яростнее. Лишённый власти, но полный решимости хотя бы погубить Диона [стр. 101] вместе с собой, он запустил серию подлых манёвров, используя страхи и ревность сиракузян, соперничество Гераклида, недостатки Диона и – что важнее всего – родственные связи Диона с династией Дионисиев.

Дион проявил самоотверженную храбрость и заслужил глубокую благодарность сиракузян. Но он был воспитан в деспотии, одним из главных основателей которой был его отец; его связывали узы родства с Дионисием, в чьём акрополе по-прежнему жили его сестра, бывшая жена и дети. Эти обстоятельства заставляли сиракузян опасаться – и не без оснований, – что Дион может заключить тайную сделку с акрополем и что его выдающиеся заслуги станут лишь ступенью к новой деспотии, но уже в его лице. Эти подозрения подкреплялись слабостями самого Диона, который, обладая мужественным и великодушным характером, вёл себя настолько надменно, что это болезненно воспринималось даже его соратниками. В дружеских письмах из Сиракуз, адресованных Платону или другим афинянам (возможно, в письмах Тимонида к Спевсиппу), вскоре после победы содержались жалобы на неприязненное поведение Диона; философ призывал своего друга исправить этот недостаток. [219] Все, кого задевала надменность Диона, укреплялись в подозрениях относительно его деспотичных замыслов и обращались за защитой к его сопернику Гераклиду. Последний – бывший военачальник на службе у Дионисия, от гнева которого спасся лишь бегством – не смог или не захотел сотрудничать с Дионом в его экспедиции с Закинфа, но позже привёл на помощь сиракузянам значительные силы, включая несколько вооружённых кораблей. Хотя он не участвовал в первом вступлении в Сиракузы и прибыл лишь после того, как Ортигия была блокирована, Гераклид считался равным Диону в способностях и военном мастерстве; что же касается дальнейших планов, он имел [стр. 102] огромное преимущество, будучи свободным от связей с деспотией и не вызывая недоверия. Более того, его манеры были не просто популярными, но, по словам Плутарха, [220] даже чрезмерно – льстивыми, коварными и искусными в обвинительных речах, направленных на уничтожение соперников и возвышение себя самого.

Поскольку в настоящее время борьба велась скорее на море, чем на суше, снаряжение флота стало необходимостью; поэтому Гераклид, доставивший наибольшее количество триер, естественно, возвысился. Вскоре после его прибытия сиракузское народное собрание постановило назначить его адмиралом. Но Дион, который, по-видимому, узнал об этом решении лишь после его принятия, возразил против него, как умаляющего полномочия, которые сиракузяне ранее предоставили ему самим. В результате народ, хотя и неохотно, отменил свое решение и сместил Гераклида. Затем, мягко упрекнув Гераклида за разжигание раздора в то время, когда общий враг оставался опасным, Дион созвал новое собрание, на котором предложил от себя назначение Гераклида адмиралом с охраной, равной его собственной. [221] Право номинации, которое он таким образом присвоил, вызвало недовольство сиракузян, унизило Гераклида и разозлило его сторонников, а также флот, которым он командовал. Оно дало ему власть – вместе с поводом использовать эту власть для уничтожения Диона; тем самым Дион вдвойне открыл себя для искреннего недоверия одних и преднамеренной клеветы других.

Необходимо понять эту ситуацию, чтобы оценить возможности, которые получил Дионисий для личных интриг против Диона. Хотя подавляющее большинство сиракузян было [стр. 103] враждебно Дионисию, среди них было много лиц, связанных с теми, кто служил под его началом в Ортигии, и способных действовать в его интересах. Вскоре после полного поражения его вылазки он возобновил попытки добиться мира, на что Дион ответил категорически: никакого мира не может быть, пока Дионисий не отречется и не уйдет. Затем Дионисий отправил глашатаев из Ортигии с письмами, адресованными Диону от его родственниц. Все эти письма были полны жалоб на страдания, которые терпели эти несчастные женщины, а также мольб о том, чтобы он смягчил свою враждебность. Чтобы избежать подозрений, Дион приказал вскрыть письма и зачитать их публично перед сиракузским собранием; но их содержание было таково, что подозрения, высказанные или нет, неизбежно возникали относительно их влияния на симпатии Диона. Среди них было одно письмо, на котором стояла надпись: «Гиппарин (сын Диона) – отцу». Сначала многие присутствующие отказались знакомиться с посланием, столь строго личным; но Дион настоял, и письмо было зачитано вслух. Оказалось, что оно было написано не юным Гиппарином, а самим Дионисием и коварно составлено с целью дискредитировать Диона в глазах сиракузян. Оно начиналось с напоминания о долгой службе, которую он оказывал тирании. В нем умоляли не хоронить эту великую власть, как и его собственных родственников, в общем крушении ради народа, который повернется и ужалит его, как только он даст им свободу. Оно предлагало, от имени самого Дионисия, немедленное отречение при условии, что Дион согласится занять его место. Но оно угрожало, в случае отказа Диона, жесточайшими пытками для его родственниц и сына. [222]

Это письмо, искусно составленное для своей цели, было встречено возмущенным отказом и протестами со стороны Диона. Без сомнения, его отказ был встречен одобрением собрания; но письмо не менее успешно влило в их умы предназначавшийся ему яд. Плутарх проявляет [223] (по моему мнению) неглубокое понимание человеческой природы, когда упрекает сиракузян за то, что письмо внушило им подозрения против Диона, вместо того чтобы восхищаться его великодушным сопротивлением таким трогательным мольбам. Именно величие духа, требовавшееся в [стр. 104] данной ситуации, и вызывало их недоверие. Кто мог уверить их, что в груди Диона найдется чувство, соответствующее необходимой мере? Или кто мог предсказать, какое из болезненно противоречивых чувств определит его поведение? Положение Диона исключало возможность завоевать полное доверие. Более того, его враги, не довольствуясь разжиганием реальных причин недоверия, сочиняли гнусную ложь как против него, так и против наемников под его командованием. Сиракузянин по имени Созис, брат одного из стражников Дионисия, произнес в собрании резкую речь, предупреждая сограждан остерегаться Диона, чтобы не оказаться под властью строгого и трезвого деспота вместо вечно пьяного. На следующий день Созис явился в собрание с раной на голове, которую, по его словам, нанесли ему солдаты Диона в отместку за речь. Многие присутствующие, поверив рассказу, горячо вступились за него; тогда как Дион с трудом отразил обвинение и добился времени для проверки его правдивости. При расследовании выяснилось, что рана была поверхностным порезом, нанесенным самим Созисом бритвой, и что вся история – гнусная клевета, за распространение которой он получил взятку. [224] В этом конкретном случае удалось уличить виновного в бесстыдной лжи. Но существовало множество других, менее осязаемых нападок и искажений, порожденных теми же враждебными интересами и направленных к той же цели. С каждым днем подозрения и неприязнь сиракузян к Диону и его солдатам становились все более горькими.

Морская победа, одержанная Гераклидом и сиракузским флотом над Филистом, поднявшая дух сиракузян и славу адмирала, еще больше ослабила влияние Диона. Укрепилось мнение, что даже без него и его солдат сиракузяне смогут защитить себя и овладеть Ортигией. Именно тогда побежденный Дионисий отправил оттуда новое посольство к Диону, предлагая сдать ему крепость с гарнизоном, арсеналом и казной, эквивалентной пятимесячному жалованию, – при условии, что ему позволят удалиться в Италию и пользоваться доходами с обширной и плодородной части (называемой Гирта) сиракузской территории. Дион вновь отказался отвечать, велев ему обратиться к сиракузскому народу, но посоветовав принять условия. [225] В условиях существовавшего недоверия к Диону этот совет был истолкован как скрытый сговор между ним и Дионисием. Гераклид пообещал, что если война продолжится, он будет держать Ортигию в блокаде, пока та не сдастся на милость победителя со всеми, кто в ней находится. Но несмотря на его обещание, Дионисию удалось ускользнуть от его бдительности и отплыть в Локры в Италии с множеством спутников и значительным имуществом, оставив Ортигию под командой своего старшего сына Аполлократа.