- -
- 100%
- +

Посвящается памяти моей матери,
Зиновии Андреевны Пусеп.
10.3.1923–7.1.1989
«Никто не выпил чашу меда, не смешанную с чашей желчи»
Петр II Петрович НегошОгромная благодарность удивительному редактору Тамаре Церетели за ее вовлеченность и терпение
Предисловие
Я как-то задался вопросом: а зачем вообще писать еще одну книгу, когда, кажется, уже все давно написано и переписано тысячи раз?
Ответ был неожиданным.
Я вовсе не собирался писать эту книгу. Она сама решила себя написать — и занялась этим делом задолго до того, как я это осознал.
Все началось, когда тринадцатилетним мальчишкой я записывал свои мысли в маленький блокнот. Потом были другие блокноты. Потом — годы. Так продолжалось всю жизнь.
Поняв это, я даже ужаснулся: зачем столько лет для одной книги?!
Но тут же сам себя успокоил. А о чем еще было бы писать, если не о прожитых годах и событиях, которые их наполняли?
Событий было много — разных, как и в любой человеческой жизни. Но некоторые из них выделяются особенно, оставляя неизгладимый след.
«Так что же в каждой истории остается бесспорным? Чувства. Мне показалось, что в этом случае чувства были. Но любовь, будучи обманутой, сдетонировала и взорвала настоящую бомбу — с кражей дочери, судами, разбирательствами…»
Шеф-редактор Л. Винник, журнал «Караван историй» (об интервью с Георгием Пусепом)Здесь — все это.
И гораздо больше.
Должен признаться: независимо от того, как я чувствовал себя по отношению к людям и событиям в тот момент, когда они происходили, все они были участниками и неотъемлемой частью моей жизни. Без них не было бы того, что было.
Поэтому эта книга посвящена и им тоже.
Это расказ о том, как все происходило.
А что было — вы узнаете дальше.
Дж. ПусепНе называйте ничего своим, кроме своей души.
Сервантес. «Дон Кихот»…чтобы потом не разочароваться.
(прим. авт.)Глава 1. Зиночка
Когда Зиночке исполнилось шестнадцать лет, ей приснился странный сон.
К ней пришла ее покойная мать, которую она видела только на фотографиях, и сказала:
— Родишь сына. А в пятьдесят его потеряешь.
Затем она увидела ее уже в дремучем лесу, одетую в черное. Та стоит и смотрит на нее строгим взглядом. Из-под ее ног вдруг раздается стон. Мать нагибается и засовывает руку по локоть в землю. Вытаскивает оттуда грязную, разодранную гимнастерку и вновь смотрит на Зину, как будто хочет ей что-то сказать. Но, не произнеся ни слова, вдруг исчезает.
— Уууф! — воскликнула Зина, перепугавшись.
Вскочила на постели и быстро перекрестилась. Ее сердце мчалось галопом. «Какой ужас! — подумала она. — Какие дети?!» Ведь она еще такая молодая! «А что в пятьдесят?! — проскользнуло в ее сознании. — И эта ужасная гимнастерка! Фу!»
11 лет спустя: Гога
Зиночка умоляла открыть окно. Она задыхалась. Удушливый запах ацетона, исходивший от свежевыкрашенных стен, приводил ее в обморочное состояние. Да и боль была невыносимой.
— Ааааааа! — вновь застонала Зина, побагровев и обливаясь потом. — Не могуууу!
— Ну, еще, голубушка! Ну, давай же, милая! — умоляла медсестра. — Ну, еще немножко! — уже звоном в ушах прозвучал голос издалека, и в глазах потемнело.
… — Хм! — хихикнула Зина, стоя посреди золотистого пшеничного поля. Она вспомнила, как Миша впервые поцеловал ее, когда ей было четырнадцать. «Но это совсем не по-настоящему! И даже не в губы, а рядышком», — краснея, подумала Зина. Она посмотрела на небо. Оно было таким голубым и безоблачным, не считая двух черных горбатых туч на горизонте. «Ну, где же ты, мой милый Мишенька?!» Зина не видела его с тех пор, как он записался в Советскую армию добровольцем. Вдруг ей показалось, что в одной из этих горбатых туч она увидела лицо Миши! Ее сердце сжалось от неописуемой боли.
— Ну! Милая! — услышала Зина громкий голос медсестры. — Ну, давай же! Дааа… вот так… Таак… Молодчинка!
Напрягши из последних сил мышцы, Зина толкнула еще раз, затем еще!.. Боль стала настолько невыносимой, что, не выдержав, она дико заорала. Пронзительный крик воздушным змеем пронесся по коридорам роддома. На мгновение все затихло. Затем раздался резкий вздох, как будто кто-то сделал глоток из незримой воздушной чаши, наполненной таинственными росинками души. На промокшей простыне что-то зашевелилось, послышался отрывистый плач новорожденного.
— Кто? Кто? — сиплым голосом спросила Зина.
— Мальчик! Мальчик! — радостно воскликнула медсестра, стараясь перекричать плач младенца, что вырывался через распахнутые окна в близлежащий сад и сливался там с шумом приближающейся осени.
Это случилось в воскресенье (говорят, хороший знак.) Ровно в 18.10. В 4-й палате Рижского роддома № 2.
Младенец, которому дадут имя Гога, ничем не отличался от множества таких же, как он, осужденных на жизнь и прибывших в этот день на временное поселение на нашу слезами омытую, многострадальную планету. Морщинистый и недовольный, как будто уже пережил многое, он отличался лишь тем, что имел бархатистый голос, который, на удивление, не только не раздражал, но даже ласкал ухо.
— Хы! — хихикнула медсестра, с умилением оглядывая новорожденного. — Никак певец родился!
Был конец августа 1950 года. Листья каштановых деревьев постепенно краснели, как стыдливые девушки, достигающие спелости. Мягкое разноцветное покрывало лета сменялось жестковатым оранжевым пледом осени. Природа, как всегда, была занята своими многочисленными делами. Освободившиеся места пополняла вновь прибывшими мучениками, упаковывая под прощальный крик чаек тех, чье время истекло. Говорят, им предстоит продолжить свой путь, но уже не здесь. Следующая остановка для каждого может быть разной. Но об этом никто ничего не знает. Все держится в строжайшей тайне. Чтобы те, кому пришло время уходить, лежали смирно и не дергались. Ведь поди скажи, как могут повести себя некоторые, узнав, что их ждет впереди.
Точно известно — природа знает свое дело и подобных казусов не допускает. У нее все строго по плану. Ну а тайны и секреты? Так понятно — меры предосторожности! Дабы не лезли все кому попало не в свои дела. Кому ж довериться? Нам, что ли? Нет-нет! Природа ревностно оберегает свои сокровища.
Да и Бог с ней! Кто ей мешает?
Лично Гогу не интересовало необъятное. Его интересовало малое, но вопросов накопилось много. Например, было очень любопытно узнать, кто выбирал ему родителей? Проверял ли кто-либо их моральное состояние и материальное положение? Или — кто принимал решение о месте и времени его рождения? Ведь все это будет играть огромную роль в его жизни. Он что-то не припоминал, чтобы с ним советовались по всем этим важным вопросам. А жизнь-то его! И потом ему будут объяснять: «Каждый кузнец своего счастья!» «Какой кузнец?! Где эта кузница?! Каким боком я во всем этом участвовал?!» — возмущался Гога. Все эти вопросы сильно тревожили его. Не говоря уже о том, что совершенно отсутствует информация, откуда мы появились и зачем. Кто нас сюда послал? Куда направляемся? И направляемся ли куда-либо? «Как, например, получилось так, что два незнакомых мне человека где-то встретились, что-то натворили… И вуаля — получился Я! Что-то не совсем понятно. Почему именно я, а не кто-то другой? Почему не Он? Тогда бы ему пришлось мучиться со всеми теми проблемами, что достанутся мне! А главное — теперь мне с этим «Я» жить до самой смерти! И никуда уже от него не денешься! А потом еще окажется, что самое страшное — с этим «Я» расставаться! А что это вообще значит — «Я»? В общем, вопросов у Гоги уже накопилось на целую жизнь! Задумываемся ли мы, что первый звук, издаваемый нами (не считая вздоха, который на самом деле идет первый), — вовсе не смех. Это, без сомнения, самый отчаянный рев! С настоящими, горько-солеными слезами! Почему? Думаю, медицина здесь ни при чем. Уверен, легкие распахнутся не хуже, если, например, расхохотаться или тяжело раскашляться. В крайнем случае расчихаться. Но нет! Мы не смеемся по такому, казалось бы, радостному поводу. Мы воем! Визжим, как перепуганные поросята, которые уже предчувствуют, какая участь их ждет впереди. Действительно, тут не до смеха! Мало радости будет найти себя в будущем на праздничном столе времени в роли поросенка — с апельсином в зубах и удивленным выражением на морде, вроде: «Как? Не понял! Так быстро?! А где же счастье? Где все то, о чем так долго мечтал?! Трудился! Мучился!» Неудивительно, что, только появившись на свет, мы уже очень расстроены. А если учесть, какое количество слез нам придется пролить в жизни, — уууу, тут не до веселья!
Гога не был исключением. Он, как и все, выражал свое недовольство отчаянным криком. Ему было очень неудобно переселяться из теплого и уютного местечка, к которому так привык. Где он купался, валялся, ел, пил и какал. Даже дышать не надо было! И все это в одном месте — в горячей ванне маминого живота! Он знал, что такого уже никогда не повторится, поэтому и протестовал! Оказавшись в холодном, незнакомом пространстве, для разогрева стал энергично дергать ножками, ускоряя движения, как велосипедист, приближающийся к финишной полосе. Он был явно раздражен. Больше всего злило, что его никто ни о чем не спрашивает. Просто творят с ним все что хотят. То один пощупает, то другой пошлепает. То одна рука, то другая. В общем, полный бардак! Конечно, ясно мыслить Гога еще не умел, зато умел горячо чувствовать! И вот эти самые чувства уже громко кричали ему: «Это что, вся жизнь будет такая?!»
Насилие продолжалось до момента, покуда из ниоткуда, как вишенка, перед его носом выскочил большой и сочный сосок! Своим радушным видом он показывал, что жизнь может наладиться. Это сильно успокоило Гогу. Не раздумывая, он вцепился в него голенькими, но крепкими деснами, и принялся жадно сосать. Зиночка от боли ойкнула, но не противилась, прижимая своего малыша все сильнее к своей набухшей груди. Черты ее лица стали постепенно разглаживаться от умиления и счастья. Из полузакрытых глаз по щекам стекали тонкими струйками слезы. Но теперь происходящее наполняло ее душу лишь одним — неописуемым блаженством! О, женские соски! Какое особое место они занимают в жизни мужчины!
Для каждого малыша, особенно для мальчика, налитая молоком материнская грудь и есть рай! Главное, чтобы этот рай находился рядом как можно дольше. Известно, что именно во время этого глубоко интимного процесса зарождаются те самые чувства, которые в дальнейшем помогут нам жить. Ощущение ласки и заботы посеет чувство защищенности, покоя и уверенности в себе. Уверенности в том, что мы любимы, нужны и с нами ничего не случится. Появится то важное доверие к любимой женщине. Ведь не станет же та, которой ты безразличен, держать тебя на руках, нежно прижимать и что-то ласково нашептывать на ушко, кормя грудью. Как такой женщине не поверить? С другой стороны, если поматросила и бросила, то как такой доверять? Даже если это родная мать. Все это оставит неизгладимый след в нашем сердце. Многие ли женщины задумываются об этом? Некоторые считают, что все это глупости! А зря. Душа младенца нежна, как сахарная вата, — раз пройдясь по ней сапогом, вы оставляете след навсегда. Нет, Зиночка не была такой — безответственной и эгоистичной. Не беспокоилась, что ее грудь может потерять красоту. Она бы кормила и кормила! Но у нее перегорело молоко после шести недель, когда Борис бросил ее с беззащитным младенцем на руках. Зининой вины здесь не было. Но Гоге-то от этого не легче! Вот где теперь тот розовый сосок? Откуда взяться уверенности?! Самое печальное, что эту часть жизни уже не вернуть. Ведь не придешь же к своей мамаше годы спустя и не скажешь:
— Ну-ка, дай еще пососать, мама! А то маловато было!
Казалось бы, такая мелочь… Ан нет! Очень даже важная часть раннего опыта, которая будет играть огромную роль в нашей жизни и во многом определять судьбу. Самое ужасное, со временем мы все это забудем, оставаясь в полном неведении, не понимая, почему мы поступаем так, а не иначе. Почему то, что должно было закончиться так хорошо, завершилось так грустно? Но здесь есть и обратная сторона медали: потери и разочарования нас не остановят. Нам все равно захочется жить! Наше стремление к счастью и неутолимый аппетит к наслаждениям все равно будут двигать нами вперед! Мы вновь будем мечтать и надеяться. На горизонте появятся новые миражи, заменив нам утраченные. И, забыв обо всем, мы погонимся за ними с тем же упорством и жадностью, с каким когда-то вцепились в материнскую грудь. Ничто нас не остановит! Ни слезы, ни муки. И ради этого счастья мы будем готовы на все. Пожертвуем душой и телом, лишь бы добраться туда — в наш собственный рай! Кто поведет нас по этой дороге? Мы сами? Или чья-то рука? Или, может быть, вместе? Рука об руку?
Здесь надо пояснить, как выглядит наш рай в отличие от небесного, который всегда примерно одинаковый. Ну, там с садами, пением птичек, миром и покоем… В таком раю можно и от скуки подохнуть! Наш рай — это острые ощущения, которых нам всегда не хватает! И чем острее, тем лучше! Из небесного рая мы, конечно, возьмем кое-что. Главное — состояние неизменного блаженства, к которому мы так стремимся (и которого в природе не существует). В отличие от небесного, в нашем раю главное — секс! Много секса! Где хочешь, когда хочешь и, самое важное, с кем хочешь! Это не то же самое, что «плодитесь и размножайтесь»… Это гораздо интереснее! Алкоголь — без него тоже никуда. Наркотики (главное — не переборщить). О деньгах я вообще молчу — это святое! И еще много разного и на любой вкус! В общем, наш рай гораздо интереснее того… Ну, вы понимаете… Да! И с чем мы категорически не согласны, это чтобы наш рай был открыт только для праведников. Их-то почти не осталось. Наш рай для всех! И никакого Петра перед вратами нашего рая не будет. А уж святого тем более!
Воспоминание о рождении
Годы спустя Гога будет утверждать, что помнит тот августовский день. Но не момент рождения, а до. Помнит, что в какое-то мгновение он уже смутно ощущал себя. Как будто присутствовал где-то в виде томящегося сознания. Как светлячок, скрывавшийся в капельке лазурной волны, зависшей в воздухе и озаренной солнцем. Крохотка немного покачалась. Потом еще. Затем быстро завертелась и внезапной вспышкой куда-то исчезла. После этого он уже не помнил ничего.
Гога родился не хилым ребенком, почти пять килограммов. Нелегкая ноша для девушки ростом 1 метр 55 см. Но все муки меркли перед счастьем, которым была озарена Зиночка. Единственное, о чем она еще мечтала, что Борис, отец Гоги и ее гражданский муж, придет и принесет ей огромный букет цветов. Нежно посмотрит на ребенка, потом обнимет ее и поцелует. Поможет ей встать с постели и одеться. Возьмет ее за руку и поведет их домой. Что, увидев свое чадо, он попросит у нее прощения, проснувшись от злосчастного заблуждения о необходимости аборта. Предложение, с которым он обращался к ней, когда узнал, что она беременна. Даже умолял. Зина была в смятении и не знала, как поступить. Ведь она была так влюблена в Бориса! Хотя в глубине души уже знала, что такого не сделает никогда. Ее решение поддержал и будущий дед Гоги, отец Бориса. Конечно, и сама судьба была категорически против такого бездушного и убийственного поступка. Борису ничего не оставалось, как махнуть рукой. Дать женщине свободу самой разбираться в своих проблемах. Зиночка тогда еще не знала, что она не первая и не последняя в жизни человека далеких и остывших кавказских кровей. Она еще надеялась всей своей наивной, почти детской душой. Но Борис не пришел.
Из роддома Зиночка вернулась с младенцем на руках в свою небольшую комнату в 18 квадратных метров в коммунальной квартире. Она должна была собраться с мыслями. А главное — с чувствами. Ведь она теперь уже не одна. У нее ребенок! Понятие «мать» для Зиночки означало гораздо больше, нежели простая биологическая принадлежность. Гораздо больше! Для нее это — отдать всю себя! Ее сердце кровоточило, а душа ныла. «Не совсем удачное начало», — с горечью думала Зина. Но как можно было ее винить? Ведь женщины просто сходили с ума от Бориса. Неудивительно, что и она потеряла голову. Ее пора пришла. Как-никак ей было уже 26 лет.
Борис Лазарев
Борис и Зина познакомились ранней весной на автобусной остановке, недалеко от храма и какого-то кинотеатра. Борис был на 16 лет старше ее и на голову выше. Худощавый, с редеющими волосами, но с густыми бровями. У него были большие карие глаза, один из которых иногда резко прищуривался и пронзительно вглядывался в нее, как бы опасаясь найти что-нибудь подозрительное. Но подозрительного в Зиночке не было ничего. Она была молода, чиста и по-своему красива. Ее зеленые с серым оттенком глаза имели мечтательное выражение. Правая бровь слегка приподнималась дугой, когда она бросала взгляд на Бориса. Густые темные локоны немного прикрывали невысокий упрямый лоб. Необыкновенно красивые пухлые губы, не лишенные внимания мужчин, но говорящие о постоянстве в любви. Маленькая щербинка между зубами придавала ее улыбке манкость и очаровательную оригинальность. Почти ровный, с лёгкой курносинкой нос с выразительными ноздрями, выдавал чувственную и страстную натуру. Она была хорошо сложена, невысокого роста, носила каблучки. Дай зонтик — и копия японской статуэтки! «Кто бы не захотел поцеловать такую девушку?» — наверное, подумал тогда Борис. Они выбрали кинотеатр, пройдя мимо храма. Любовь, видимо, вспыхнула сразу. Во всяком случае, так это было для Зины. Борис же был человеком утомленным, и не случайно. Позади — приличное количество брачных и внебрачных детей, и кто знает, сколько женщин. Конечно, Зиночка этого не знала и даже не подозревала. Для нее он стал почти отцом, по которому она безумно скучала. Борис выглядел очень серьезным и зрелым человеком, за спиной которого она чувствовала себя в безопасности. Помимо всего, он был образован, что в глазах Зины значило очень многое. Она в нем души не чаяла! Неудивительно, что она пронесет эти чувства сквозь долгие годы. Такой вот «маг» был этот Борис!
Любовь в сердце Зины поселялась всегда глубоко и надолго. Свою первую любовь она потеряла в 16 лет. Когда 29 октября 1939 года в Латвию прибыл первый эшелон с советскими войсками, Миша, не задумываясь, отправился записываться в добровольцы. Зина его долго ждала. Но он так и не вернулся. Годы спустя выяснилось, что Миша погиб. Ему было 19. Она узнает об этом, когда останки его партизанского отряда обнаружат в лесу. Его опознают по документам в гимнастерке. Во время похоронной процессии, когда по городу станут везти гробы с останками, Зина, поникнув головой, будет идти рядом с его портретом. О чем она тогда думала? Возможно, вспоминала тот странный сон. Ведь все эти годы он не давал ей покоя.
К июню 1941 года, когда немцы вошли в Латвию, Зина уже закончила курсы медсестер и хорошо владела немецким языком, который выучила, чтобы читать миннезингеров (певцов любви) в оригинале. Теперь, в силу новых обстоятельств и знания немецкого, она была вынуждена служить в госпитале, где должна была спасать жизни немецких захватчиков. За это ее чуть не расстреляли, когда в Латвию вновь вошли советские войска. Спасли советские военнопленные, рассказавшие, как Зина, рискуя жизнью, по ночам тайком носила им еду и медикаменты. Помог и другой факт: было известно, что при отступлении немцы звали ее с собой в Германию. Но Зина отказалась.
Как и почему Борис оказался в Риге, неизвестно. Зато известно, что он отсидел три года «за обманное проникновение в армию в 1934 году, путем скрытия от призывной комиссии своего дворянского происхождения и связей с социально враждебными родственниками, б. дворянами, б. княгинями, крупными домовладельцами г. Тифлиса, а также за систематическую агитацию среди военнослужащих полковой школы 19-го артполка», где выражал «троцкистские настроения». Отец Бориса был богач. Имел три больших дома в Тифлисе и фабрику, владел на паях с братьями Борисовыми электростанцией. Мать из семьи богатых помещиков. Бабушка по отцовской линии княгиня, была замужем за князем Сагиновым, он же Сагинашвили, представитель знатного кахетинского рода, возводившего свое происхождение к первому дому князей Дадиани, владетелей Мегрелии. На это в 1771 году указывал в письмах к русскому генералу Тотлебену имеретинский царь Соломон I. Спустя почти 56 лет, 18 октября 1991 года, Борис был реабилитирован как жертва политических репрессий. Есть предположения, что после того, как он отсидел, его определили в Латвию на поселение. По образованию был инженером-технологом. Как рассказывала Зина, Борис был одержим мечтой строить в Нью-Йорке небоскребы по собственным технологиям, о чем взахлеб шептал ей по ночам, не давая заснуть. Идея фикс не останется без продолжения. Гога долго не сможет понять, откуда у него — причем с детства — желание покинуть родные края? Желание по тем временам бредовое! Но именно это желание в итоге сыграет судьбоносную роль в его жизни. Единственное заключение, к которому пришел Гога: ему это передалось от Бориса.
Дед Гоги по отцовской линии, как уже было сказано, принадлежал к дворянскому роду и был богачом. Упоминались еще армянские и греческие корни. От матери Гоге достанется еще русская и эстонская кровь. Дед был порядочным человеком и хорошим семьянином. Его приводило в негодование поведение повесы-сына. Узнав о беременности Зины, он настаивал на рождении ребенка, в сердцах заявив:
— Если Борис не захочет, то я возьму Зину и внука под свое крыло!
Конечно, Зиночка была ему безгранично благодарна. Помощи от отца, придерживавшегося строгих моральных правил, она ожидать не смела. Не говоря уже о мачехе, нрав которой приводил Зину в содрогание. Гогу назвали в честь деда. Тот вскоре умер, оставив обоих без обещанной защиты и попечительства.
С Борисом, как уже упоминалось, Зина рассталась, когда Гоге было всего шесть недель от роду. Она застала его в постели с другой женщиной. Он не переносил женских слез и приступов ревности, чего и не простил ей. Она-то готова была простить!.. Но он, видимо, не смог!.. Когда у Зины перегорело молоко, Гога лишился не только папаши и деда, но и источника крепкого иммунитета, что впоследствии приведет к многочисленным — мыслимым и немыслимым — заболеваниям. Но в оправдание Бориса Гога потом услышит от соседей, что именно папаша покрасил его подержанную детскую коляску в белый цвет на балконе у лестничной площадки. Фотографии Бориса Зина уничтожила. Впервые Гога увидит отца в Москве, когда ему будет уже семнадцать лет.
Борису по жизни везло. Его любовный цикл успешно продолжался, даже когда ему было далеко за шестьдесят. Молодые женщины не переставали сходить по нему с ума. Примером стала двадцатишестилетняя девушка, родившая ему очередного сына. Ее он вскоре тоже бросит. Гога об этом узнает от нее же. Чем Борис был помазан, остается загадкой. Гога так же наследует некоторые из тех чародейственных сил, за которые ему потом придется дорого заплатить.
Родители Зины
Что касается Зины, то ее жизнь уже с детства складывалась не совсем удачно. Рано потеряла мать и любимого брата, утонувшего в 9-летнем возрасте. К тому же у нее оказалась непростая подноготная. По рассказам, бабушка Зины по отцовской линии — русская, работала гувернанткой в богатой семье эстонских помещиков. Сын помещиков оказался горячим эстонским парнем и страстно влюбился в молодую красавицу. Вскоре выяснилось, что девушка беременна. Семья подошла к ситуации самым благородным образом — сын женился на возлюбленной и дал ей свою фамилию. Мальчика назвали Андреем. Андрей Андреевич Пузеп, отец Зины, впоследствии станет ведущим актером Русского драматического театра в городе Даугавпилсе. Там он прослужит до конца своих дней, оттуда же с почестями его проводят в последний путь.
Мария Ивановна Кириллова, Зинина мама, родилась в семье зажиточных крестьян. Была актрисой того же театра.
Тут история получает неожиданный поворот. Мария, как оказалось, вела еще одну — параллельную — жизнь. Знал ли Андрей Андреевич, участвовал ли в ней, неизвестно. То было смутное время. Время, наполненное духом Революции! Оказалось, роль актрисы служила лишь прикрытием для основной деятельности Марии. Она была тайным агентом — как говорили, под руководством самого Ленина. Мария была профессиональной разведчицей!




