Три собаки и другие сказки

Предисловие к русскому изданию

Дорогой читатель!

Перед вами семнадцать сказок первой серии книги Джузеппе Питре «Сицилийские сказки и народные легенды», вышедшей в Палермо в 1888 году. Название нашего сборника — «Три собаки и другие сказки» — взято из третьей сказки. Питре записывал устные рассказы, сохранял имена рассказчиков и места записи, объяснял местные слова и сопоставлял сицилийские сюжеты с преданиями других областей Италии. Его голос исследователя здесь соседствует с живой речью крестьян, ремесленников и сказочниц.

У этих историй свой ход времени. Братья вырастают за несколько строк, верность возвращает человеку жизнь, маленький пастух оказывается сильнее разбойников, а три собаки помогают Пеппи пройти через предательство и чары. Рядом с чудесными помощниками встречаются обман, тщеславие и жестокость; находчивость героя далеко не всегда означает нравственную правоту. Сказочные концовки то обещают счастье, то напоминают слушателям, что у рассказчика по-прежнему ничего нет.

Первая серия сохранена целиком: сказки I–XVII, местные варианты, сопоставления и примечания. Там, где Питре дополнительно приводит буквальную итальянскую версию диалектного рассказа, сохранён и её русский перевод. Поэтому некоторые истории звучат дважды: это особенность исходной книги. Стихотворные реплики и песни оставлены отдельными строками; точность смысла важнее воспроизведения рифмы. Неясности и замеченные ошибки оригинала оговорены в редакционных пояснениях, а не исправлены от имени рассказчика.

В начале помещены титульные сведения, посвящение, авторское предисловие и пояснение слов исходного издания. Упомянутые в предисловии Питре сто пятьдесят восемь рассказов и шесть серий относятся ко всему историческому однотомнику. Настоящий русский выпуск содержит только его первую серию. Ссылки Питре на страницы и номера других рассказов сохраняют нумерацию названных им изданий.

Перед вами семнадцать старинных сицилийских сказок в полном переводе. Книга предназначена для взрослого чтения.

Цветные рисунки созданы для этого русского издания по конкретным эпизодам сказок. Они передают атмосферу чудесного мира, костюмы и пейзажи, не воспроизводя натуралистических сцен насилия. Тёплая фактура бумаги и гравюрная подробность рисунков объединяют оформление сборника.

Автор идеи русского издания, составитель и редактор — Александр Сергеевич Власов. Перевод, редакционные материалы и художественное оформление подготовлены с использованием современных языковых моделей.

Пусть эта встреча со старинной книгой подарит вам радость, а её герои напомнят: даже маленькое доброе дело может изменить чью-то судьбу.

2026 год.

Сицилийские сказки и народные легенды

Собраны и снабжены пояснениями Джузеппе Питре

В одном томе

Палермо

Луиджи Педоне Лауриель, издатель

Типография «Джорнале ди Сичилия»

1888

Печатание начато 16 ноября 1887 года.

Окончено 25 марта 1888 года.

Профессору Томасу Фредерику Крейну, искуснейшему исследователю и переводчику народных сказок Италии, Джузеппе Питре преподносит в знак глубокого уважения этот новый сборник сказок и легенд народа, который тот изучал с любовью.

Авторское предисловие

Avvertenza.

Когда вышли мои «Сицилийские народные сказки, новеллы и рассказы» (1875), казалось, что на Сицилии остаётся собрать уже немногое. И вот, спустя тринадцать лет, — новый том прежде не издававшихся народных сказок и легенд.

В этом томе содержится сто пятьдесят восемь традиционных рассказов1, записанных на диалектах и говорах сорока одной общины острова, а кроме того — двадцать пять вариантов, частью приведённых полностью на диалекте, частью изложенных вкратце по-итальянски. Все сицилийские провинции представлены здесь достаточно широко, но полнее всего — провинция Палермо, которую я, палермитанец, мог лучше исследовать и узнать. Одна она дала сто три рассказа, оставив далеко позади провинции Сиракузы с двадцатью шестью, Джирдженти с шестнадцатью, Мессины с пятнадцатью, Кальтаниссетты с восемью, Катании с шестью и Трапани с пятью. Однако указание местности означает не то, что рассказ существует лишь в этом месте — как известно, он распространён по всей Сицилии, — а то, что именно здесь он был записан.

Диалекты, которые до сих пор никогда не записывались, впервые появляются теперь на письме. Некоторые из них поначалу покажутся странными и малопонятными; но эта кажущаяся странность и трудность понимания дадут повод для исследований, весьма полезных для истории Сицилии. В этом отношении настоящий сборник, как и предыдущий, стремится принести некоторую пользу исследователям романских языков и диалектов не менее, чем знатокам Сицилии. С другой стороны, он, быть может, окажется небесполезен собирателям народных рассказов и исследователям их источников и родства у разных народов и в разных литературах. Тот же, кто читает просто для удовольствия, найдёт в этой книге чтение, напоминающее о чарующих сказках детства и весёлых историях зрелых лет.

Название «Сказки и легенды» связано с двумя преобладающими в томе жанрами. Первый — фантастические рассказы, основанные на чудесном и сверхъестественном, которые все мы называем теперь общепонятным словом fiabe в Италии (Märchen в Германии, contes во Франции и так далее). Второй — легендарные рассказы о персонажах Ветхого и Нового Завета — настоящие апокрифические евангелия сицилийского простонародья, — о святых, о благочестивых людях, об изображениях Богоматери, о происхождении и судьбах Сицилии и Палермо, а также пещер, гор и церквей. Сказками являются рассказы первой серии, а также пятой, целиком состоящей из басен и побасёнок; легендами — рассказы второй и четвёртой. Впрочем, к легендам можно причислить и остроумные, занимательные рассказы третьей серии, посвящённые персонажам, которые стали легендарными во всякой традиционной словесности, и часть рассказов шестой, последней серии, где происхождение пословиц и пословичных выражений связывается с той или иной историей.

Верный методу, которого я придерживался в различных сборниках «Библиотеки сицилийских народных традиций», я ограничил сравнительные примечания — «Варианты и сопоставления» — к каждому рассказу опубликованными преданиями Италии. Но я далёк от мысли считать эти примечания исчерпывающими, особенно в отношении благочестивых преданий о священных изображениях и некоторых светских рассказов третьей серии. В самом деле, нет такого священного изображения, происхождение которого не связывали бы с историей, подобной или сходной с рассказами группы LXII–LXIV; для этой группы я сам смог собрать здесь не менее шестнадцати параллелей из одной только Сицилии.

При объяснении текста я ограничился примечаниями, необходимыми лишь для понимания буквального смысла. Сицилийские слова и фразы я переводил с точностью, вовсе не заботясь об изяществе, и добавлял в скобках итальянские слова и фразы, которыми их следует передавать, а также слова, подразумеваемые в тексте, неизменно склонном к недоговорённости и образности. Для девяти рассказов из Рагузы, Пьетраперции, Новары, Никозии, Сан-Фрателло и Палермо я дал полные буквальные переводы: они помогут понять другие рассказы на тех же диалектах или на диалектах той же группы.

И здесь да будет мне позволено в последний раз вернуться к вечному вопросу о написании.

Выдающиеся собиратели преданий, желая передавать народные рассказы и песни в подлинном местном говоре, склоняются к написанию, которое воспроизводит повествование так, как оно звучит из уст рассказчика: отсюда выпадения начальных звуков, добавления звуков в начале слова, всевозможные слияния. Такая точность передачи звучания до некоторой степени может заинтересовать языковедов, обладающих доброй волей и огромным терпением, но она никогда не будет отвечать задаче фольклориста, желающего доставить материал для изучения мифологии и народной повествовательной традиции. Есть различие между простонародной речью и общепринятой речью данной местности, как есть различие между домашним, семейным разговором и рассказыванием. Мне никогда не случалось слышать, чтобы женщина, рассказывающая сказку, употребляла все те сокращения и искажения, какие она сама допускает в семейном разговоре; точно так же мне не случалось слышать песню, в которой человек из народа сохранял бы те же особенности произношения, что и в рассказе. А поскольку нет рассказчика или сказочницы, которые естественным образом не приспосабливались бы к этим способам речи, всякому хорошему собирателю диалектных текстов для фольклористов следовало бы, в свою очередь, приспосабливаться к ним.

Мне кажется — и всегда казалось, — что цели отвечает точная передача не только особых слов, но и характерных форм диалекта или говора, позволяющая увидеть, чем они отличаются от общих форм этого диалекта. Такие слова и формы, ограниченные определённым кругом или распространённые в определённой области, представляют собой этнические факты величайшего значения. В моём довольно обширном «Очерке грамматики сицилийского диалекта и говоров» («Сказки, новеллы и рассказы», т. I, с. CXLIX–CCXXX) были намечены первые морфологические черты наших диалектов и поддиалектов. Для провинции Сиракузы другие черты отметили Авольо2 и Гуастелла3, оба учёные и заслуженные исследователи. Всем этим с большим умением, но с малым уважением к чужой собственности воспользовался доктор Фр. Вентруп4, который ещё прежде, в 1859 году, опубликовал в Брауншвейге удачный образец «Материалов к изучению сицилийского диалекта»5.

Итак, избранное мною написание не отступает от этих основных положений; напротив, оно следует им с подлинной тщательностью, особенно в текстах из Нижней Рагузы. Эти тексты были предоставлены мне знающими друзьями, и я не считаю себя вправе обсуждать или изменять их иначе как ради единообразия принятого мною способа записи общих слов и фраз. Я полагал, что не следует отказываться от исходного d в словах di, dare, domani, dolce, donna и подобных, где в устах почти всех сицилийцев оно обычно переходит в нечто вроде r (ri, rari, rumani, ruci, ronna). Я заменял его только в тех случаях, когда r получает сильное усиление, как в глаголе vìrriri — «видеть». Равным образом я сохранял, смотря по обстоятельствам, g в словах grande, gamba, garofano и прочих, где оно часто не слышится (’ranni, ’amma, ’alofaru), и то сохранял, то не сохранял формы, принятые мною прежде, особенно в названных четырёх томах «Сказок».

Небольшие различия, которые кое-где можно обнаружить в написании текстов на одном и том же диалекте, сами по себе свидетельствуют о неустойчивости произношения у разных рассказчиков и о той неуверенности, с которой мы, бедные собиратели, записываем нашу родную речь. Если бы профессор Э. Бёмер принял во внимание эти обстоятельства, он не поддался бы слабости удивляться тому, как по-разному один и тот же звук достигал его немецкого уха, непривычного к нашему произношению, в зависимости от того, из уст одного человека или другого он исходил6, за те немногие дни, которые профессор провёл в Палермо7. Не учитывая различий между произношением образованных людей и простонародья, мужчин и женщин, человека, родившегося в квартале Кальса, и другого, выросшего в Альбергерии, этот добросовестный романист впал в прискорбное заблуждение.

Возвращаясь к рассказам, замечу, что сто и более из них я собрал лично. Узнать их можно по тому, что после имени рассказчика или рассказчицы, которое я всегда сообщаю, не указано никакого другого имени. Пятнадцатью рассказами из Нижней Рагузы я обязан моему дорогому и учёному другу, профессору Карло Симиани. При содействии доктора Раффаэле Соларино он намеревался издать книгу народных рассказов этой общины. Узнав, что я занят новым сборником, он отказался от своего замысла и великодушно, щедро подарил мне собранные им предания: одни ещё не были опубликованы для Сицилии — именно они и появляются здесь, — другие представляли собой варианты, которыми я когда-нибудь воспользуюсь. Восемь рассказов из Кьярамонте и Модики я получил благодаря любезности барона Серафино А. Гуастеллы, всегда готового содействовать моим исследованиям народной культуры; семь из Прицци — от достойных молодых господ Сальваторе Торторичи и Томмазо Меркаданте-Каррары; три из Милаццо — от адвоката Паскуале Престамбурго; рассказы из Борджетто — от Саломоне-Марино; из Носсории и Никозии — от господина Мариано Ла Виа-Бонелли. Имена этих любезных сотрудников стоят в конце каждого рассказа.

Мне кажется излишним предупреждать, что мои рассказчики и рассказчицы, если воспользоваться выражением Монтеня, «девственны в отношении образования»; поэтому нет оснований сомневаться ни в происхождении их рассказов, ни в их подлинно народной форме. Некоторые сказочницы — например, Франческа Амато и Мессия, обе недавно умершие, и слепая Роза Бруска — уже знакомы читателям предыдущего сборника.

Я воздержусь от каких-либо замечаний о ценности народных рассказов вообще, поскольку теперь её уже никто не отрицает. После того, что я написал об этом в 1875 году, я сам недавно вновь обратился к этому предмету в моём томе «Тосканских народных рассказов», где скромно изложены и рассмотрены новейшие теории наиболее выдающихся мифологов и основных школ.

Палермо, 19 марта 1888 года.

Джузеппе Питре

1. Как будет видно, номер XLVIII по типографской ошибке повторён.

2. Canti popolari di Noto («Народные песни Ното»), с. 3–31. Ното, 1875.

3. Canti popolari del Circondario di Modica («Народные песни округа Модика»), с. VIII–XXIV. Модика, 1876.

4. Beiträge zur Kenntniss des sicilianischen Dialectes («Материалы к изучению сицилийского диалекта»), в Programm der Klosterschen Koszleben, einer Stiftung der Familie von Witzleben («Программе монастырской школы, основанной семьёй фон Вицлебен»). Галле, 1880. [Имеется в виду монастырская школа в Рослебене: Heinrich Schneegans, Laute und Lautentwickelung des sicilianischen Dialectes (1888), с. 1, приводит эту работу Вентрупа как Programm der Klosterschule Rossleben, Halle 1880. Необычное написание Klosterschen Koszleben в ссылке Питре сохранено. Пояснение редакции.]

5. Beiträge zur Kenntniss der sicilianischen Mundart («Материалы к изучению сицилийского говора»), в Archiv für das Studium des neueren Sprachen und Literaturen («Архив изучения новых языков и литератур»), т. XXV, вып. 1–2, с. 153–166.

6. Zur sizilischen Aussprache («О сицилийском произношении»), с. 165–167 в Romanische Studien («Романские исследования»), вып. X, первый выпуск т. III. Страсбург, 1878.

7. В Hôtel de France («Отеле Франции»), где бывают одни иностранцы и где известный романист пожелал проверить некоторые звуки по произношению учёных людей, среди которых был и автор этих страниц.

Пояснение некоторых слов, имеющих в этом томе разные значения

Spiegazione di alcune voci di differente significato nel presente volume.

Первая серия

La Rigginedda chi s’avia a maritari.

Жила однажды королевская дочь. Когда пришло ей время выходить замуж, отец хотел выдать её за королевского сына. Но она не желала замуж, пока кто-нибудь не принесёт ей трудную загадку, которой она не сумеет отгадать. Тогда она выйдет за того, кто принёс эту загадку, какого бы он ни был звания.1

Услышав желание дочери, отец объявил:

— Кто задаст моей дочери трудную загадку, а она не сумеет её отгадать, тот станет её мужем.2

Подумайте только, сколько людей явилось после этого объявления со своими загадками! Но королевна3 отгадывала их все, сколько бы ей ни приносили. Весть разошлась по городам и деревням и дошла до ушей одного крестьянина. Он решил сам отправиться к королевне и, когда доберётся до королевского города, заставить её отгадать всё, что случится с ним в дороге — от самого выхода из дому до прибытия.

Уходя, он взял с собой хлеб, который назывался Питта, и пса, которого звали Мази. Из этого он составил первую загадку: «Я вышел4 из дому с Питтой и Мази». Хлеб, который он взял с собой, был наполовину добрый, наполовину отравленный. Через несколько дней пути добрый хлеб у него кончился, и он решил дать псу кусочек отравленного. Пёс тотчас умер. Вторая загадка: «Питта убивает Мази».

Пройдя ещё немного, он подвергся нападению семерых разбойников. Те хотели его ограбить, думая, что у него есть деньги. Но он дал им понять, что у него ничего нет, а чтобы угодить им и спасти свою жизнь, показал хлеб.5 Разбойники умирали с голоду и, увидев хлеб, согласились отпустить его с условием, что он даст им немного этого хлеба. Так он и сделал. Но хитрый крестьянин рассудил, что лучше отдать разбойникам весь отравленный хлеб. Ничего не подозревая, они его взяли и проворно пошли прочь.6

Пройдя немного, крестьянин обернулся посмотреть, что делают разбойники. Отойдя от него,7 те стали есть хлеб; едва поели — все семеро разом умерли. Третья загадка крестьянина: «Питта убивает Седьмого».

Увидев их мёртвыми на земле, он вернулся к разбойникам, выбрал самого бедного, забрал у него ружьё и несколько исписанных и напечатанных листов. Четвёртая загадка: «У Седьмого я взял наименьшую».21 И пошёл дальше.

Продолжая путь, он увидел огромную птицу. Есть ему было нечего, и он воспользовался ружьём, отнятым у разбойника: взял да выстрелил, и птица упала. Но когда он подошёл её поднять, вместо огромной птицы, которую видел, нашёл совсем маленькую птичку. Пятая загадка: «Стреляет в того, кого видел, а попадает в того, кого не видел». Маленькую птичку он ощипал, взял все бумаги, отнятые у разбойника, зажарил её на них и съел. Из этого он составил ещё одну загадку: «Я ел мясо, приготовленное на словах».

Вот крестьянин снова отправился в путь. По дороге встретилась ему река, которую никак нельзя было не перейти. Он решил снять башмаки, чулки и штаны, поднял рубаху, жилет и верхнюю куртку и так перешёл. Из этого составил ещё одну загадку: «Я перешёл реку ни голым, ни одетым». (Их шесть, кажется.)8

Приближаясь к городу короля, у которого была эта дочь, он встретил дряхлого9 старика, похожего на мертвеца, вышедшего из могильной ниши:10 смотреть на него было страшно. На плечах старик нёс здоровенного молодца, высокого, словно знамя,11 — просто диво! Крестьянин сказал:

— Вот ещё одна: «Я видел мёртвого, который нёс живого».

Наконец он добрался до города, предстал перед королём и сказал:

— Ваше величество, я пришёл издалека, потому что слышал ваше объявление: кто задаст вашей дочери загадку, которой она не сумеет отгадать, тому вы отдадите её в жёны. Теперь я хочу, чтобы меня представили вашей дочери: посмотрим, отгадает ли она загадки, которые я принёс. А если не отгадает, ваше величество должны отдать её мне в жёны.

По собственному объявлению король не мог взять слово назад12 и потому велел доложить о крестьянине дочери. Она приказала впустить его и, увидев крестьянина, спросила:

— Чего вы хотите?

Он ответил:

— Я пришёл задать загадку, как велит объявление вашего отца. Если вы её не отгадаете, должны стать моей женой.

— Ну, говорите, — сказала королевна.

Эта загадка ошеломила королевну, и она не знала, что ответить. Увидев, что никак не может разобраться ни в одной её части,13 она попросила восемь дней сроку, предложив крестьянину даром кров и стол. Он согласился. Чтобы не забыть слова загадки, королевна взяла бумагу, перо и чернильницу и всё записала. Но сколько ни думала, за восемь дней так ничего, ни единой проклятой части, и не поняла; пришлось признать себя побеждённой.

Тогда король сказал:

— Дочь моя, раз ты не смогла отгадать загадку, ни я, ни ты не можем взять своих слов обратно. Бери этого человека в мужья.

Дочь хотела было хитрить и искать отговорки,14 но делать было нечего: пришлось склонить голову. Подали объявление о браке,15 и через восемь дней они поженились. Крестьянин стал королевским зятем, и

Палермо.16

Lu Cacciaturi.

Один охотник вышел из дому на охоту. В кармане у него была Питта — хлебная куколка, а с ним шла Маза — его собака. Хлеб был отравлен: собака съела его и умерла. Мёртвую собаку съели пять воронов, и все они умерли. Семеро разбойников, которые шли по полям и умирали с голоду, увидели этих воронов, зажарили их и съели. Поскольку вороны были отравлены, разбойники тоже умерли.