Номерки

Дисклеймер

Внимание! Девушки в этой повести ночуют в одном номере, но автор с самыми честными глазами утверждает, что между ними происходят исключительно поцелуи в щёчку. Если вы всё равно представите что-то иное... Автор ничего такого не пропагандирует, а, напротив, настоятельно предостерегает: персонажи данной книги — максимально плохой пример для подражания. Не будьте такими! Соблюдайте закон, не воруйте, не убивайте, не вступайте в нездоровые и манипулятивные отношения, слушайтесь маму и папу!

Часть 1: Исход

Анна.

Отец вёз меня в Брюссель, как дорогую картину на аукцион «Кристис».

Citroën DS мягко глотала дорогу, как и положено машине, которой придумали слишком много красивых линий и слишком мало честных оправданий. Отец мог позволить себе что‑нибудь английское и неприлично дорогое, но принципиально ездил только на французском. Эта машина не была у него единственной или самой современной — буквально на днях он купил новый Citroën SM. Но «Богиня» была у него любимой, и за её односпицевый руль он всегда предпочитал садиться сам.

Отец был слишком собран. Не раздражён — это было бы честнее, — а именно собран, как человек, который заранее распределил роли и теперь проверяет, все ли на своих местах. Я смотрела на своё отражение в боковом стекле. Чёрное платье сидело на мне идеально — оно подчёркивало ключицы, талию и ту самую стрижку, которую отец до сих пор называл неуместной пошлостью. Тонкие шёлковые перчатки доходили почти до локтей. Всё вместе составляло тщательно выверенный компромисс: достаточно дерзко, чтобы служить немым упрёком отцу, и достаточно безупречно, чтобы любой потенциальный упрёк со стороны не посмел сорваться с языка.

— Ты могла бы надеть что‑нибудь… более сдержанное, — сказал он наконец, не отрывая взгляда от дороги.

— Ради памяти дивизионного генерала де Голля? — спросила я. — Или для Розенбергов?

Он качнул головой, уголок рта дрогнул. Отец не любил моменты, когда реальность вставала на мою сторону.

— Это благотворительный вечер, Анна. Люди придут смотреть не на твои плечи.

— Боюсь, папа, как раз этим многие и будут заниматься.

Он не ответил. Только чуть сильнее сжал руль. Я знала, о чём он думает: о том, каким был бы сейчас его сын — серьёзный, в тёмном костюме, с правильной женой и мышлением бюрократа, заточенным под баланс ведомостей. Вместо этого рядом с ним сидела я: коротко стриженная, в смелом чёрном платье и с репутацией, о которой в городе говорили шёпотом и с любопытством.

Зал отеля в Брюсселе был таким, каким и должен быть зал для тех, кто любит говорить о бедных, не видя их. Хрусталь, зеркала, высокие потолки, тяжёлые шторы тёмно‑бордового цвета. На столиках — тарелки с крошечными пирожными, которые никто не доедал, и бокалы с шампанским, которое никто не пил до конца. Всё напоминало французский театр, где публика давно стала важнее сцены.

Вывеска у входа гласила: «Soirée caritative au profit des anciens combattants1». Внутри было мало тех, кто действительно воевал. Настоящих ветеранов в такие места обычно не приглашают: они смотрелись бы там так же уместно, как рабочие из шахт Шарлеруа в зале ювелирного салона.

Отец шёл рядом, как проводник. Он кивал, останавливался, ждал рукопожатий, говорил правильные фразы. Меня он не представлял — меня он демонстрировал. Voici ma fille. Это моя дочь.

— Розенберги ещё не приехали, — шепнул он мне, когда мы поднялись по лестнице в зал. — Они будут ближе к девяти. Постарайся…

Он замялся, подбирая слово.

— Не закатывать сцену в стиле Мольера? — подсказала я. — Будь спокоен, папа. Мои манеры куплены в том же магазине, что и моё платье.

Он посмотрел на меня так, словно хотел, но не мог себе позволить улыбнуться.

— Постарайся быть… корректной.

— Я всегда корректна, когда это имеет смысл.

Я увидела их, когда оркестр как раз переходил от вальса к чему‑то более современному и беззубому. Они вошли почти незаметно, без того демонстративного опоздания, которое так любят люди, считающие себя центром зала.

Марк был в тёмном костюме, немного более простом, чем у тех, кто любил демонстрировать состав ткани. Брюнет, хорошо сложенный, с тем типом лица, которому легко дать и тридцать, и тридцать шесть. В нём не было ни одного лишнего жеста, он двигался так, как двигаются люди, привыкшие, что пространство расступается само — не потому что их боятся, а потому что они его уже просчитали.

Рядом с ним — женщина постарше, с прямой спиной и тем же взглядом, только более жёстким: мать. Чуть поодаль — старшая сестра в чёрной вуали и её дочь, девушка лет восемнадцати, ещё не научившаяся скрывать любопытство.

— Voilà, — сказал отец тихо. — Розенберги.

В его голосе было что‑то вроде удовлетворения охотника, который, наконец, увидел зверя, за которым давно следил.

Он повёл меня к ним, как дипломат ведёт делегацию к столу переговоров. Я шла рядом и думала, что всё это действительно очень логично. Марк Розенберг был тем самым человеком, которого отец ждал. Не слишком молодым, чтобы казаться легкомысленным. Не слишком старым, чтобы выглядеть покупателем молодой жены. Его специализация дополняла отцовскую почти математически красиво. Я знала о его «неучтённых маршрутах» достаточно, чтобы оценить элегантность конструкции. C’était presque élégant. Presque.2

И да, он действительно был приятен. Это было, пожалуй, хуже всего.

— Monsieur Belin, — Марк произнёс фамилию отца без акцента, с тем уважением, в котором уже слышались расчёты. — Рад нашей встрече.

— Взаимно, — сказал отец. — Позвольте представить мою дочь, Анну.

Марк повернулся ко мне. Его взгляд был внимательным, но без навязчивости. Он скользнул по платью, перчаткам, волосам, как опытный оценщик по товару на витрине: не грубо, а профессионально.

— Mademoiselle Belin, — сказал он. — О вас много говорят.

— Надеюсь, не всё из этого правда, — ответила я. — Иначе мне будет нечего вам рассказать лично.

Он улыбнулся. Улыбка была тёплой, но не расплывчатой. Человек, который давно привык нравиться, но не злоупотребляет этим без необходимости.

— Разрешите представить: моя мать, мадам Агата Розенберг, — продолжил он. — Моя сестра Клер и её дочь Элен.

Мы обменялись рукопожатиями, вежливыми фразами, тем типом пустой любезности, который в наших кругах служил упаковкой для сделок. Я отвечала автоматически. Отец говорил больше. Он упоминал общих знакомых, контракты, благотворительность. Женщины втянули меня в совершенно необязательные разговоры о Париже, о новых постановках, о моде, фальшиво похвалили мою стрижку. Всё это было как хорошо отрепетированная пьеса, в которой я давно знала свою роль.

В какой‑то момент Марк подал мне бокал шампанского. Его пальцы легко коснулись моих перчаток — ровно настолько, чтобы жест можно было счесть случайным.

— Вы любите Брюссель? — спросил он.

— Он слишком старается быть столицей, — ответила я. — Но в этом есть свое очарование.

— А Шарлеруа?

— Шарлеруа не старается быть ничем, кроме Шарлеруа. В этом — его честность.

— Честность — редкое качество для городов, — заметил он. — И для людей.

Наши взгляды встретились. Я понимала, что ему со мной не будет скучно. Он не был тем, кто искал рядом с собой декоративную куклу. Это делало ситуацию ещё сложнее. Где‑то за моим левым плечом отец говорил с мадам Розенберг о фондах для ветеранов.

Решение пришло не как вспышка, не как внезапный каприз, а как давно назревшая констатация. Я не хотела быть активом в их балансе. Я не хотела быть чьим‑то довеском — ни к отцовским схемам, ни к маршрутам Марка.

И, что было хуже всего, я не могла оправдаться тем, что Марк неприятен или опасен — по крайней мере, для меня. Он был как раз тем, кого стоило бы выбрать, если верить рациональности. Если бы я была другой.

Отец отвлёкся, когда к нему подошёл один из членов городского совета. Марк живо включился в обсуждение сноса химического завода. Элен наклонилась к матери. Вокруг было достаточно людей, достаточно смеха и музыки, чтобы одна женщина в чёрном могла легко раствориться в потоке.

Я сделала пару шагов в сторону, будто ища уборную. Перчатка легко скользнула в карман отцовского пиджака, когда я проходила мимо. Связка ключей на ощупь была знакома: тяжесть металла, форма брелока с маленькой эмалевой пластинкой — логотип Citroën.

Я взяла их так, как беру всё важное: без суеты и без оправданий. Если бы отец в этот момент обернулся, я бы просто поцеловала его в щёку и сказала, что пойду поправить макияж. Он не обернулся.

Я прошла по коридору, мимо гардероба, мимо пары официантов в белых пиджаках. На лестнице было шумно, но меня никто не остановил. Женщину в чёрном платье здесь могли принять за кого угодно — жену дипломата, любовницу промышленника, дочь мецената. Никто не спрашивал фамилию у тех, кто выглядел достаточно уверенно.

На стоянке перед отелем в ряд стояли машины: чёрные, тёмно‑синие, один вызывающе бордовый кабриолет. Мой взгляд сразу нашёл серебристый силуэт DS с характерной линией крыши и задних крыльев. «Богиня» будто ждала меня.

Я села за руль, опустила плечи, вдохнула. Платье слегка натянулось, перчатки скользнули по мягкой пластиковой ленте оплётки руля. Ключ зажигания повернулся в замке с солидным приятным усилием. Я потянула рычаг переключения передач на рулевой колонке влево, к букве D на хромированной табличке3 — двигатель запустился с полуоборота. Гидропневматическая подвеска ожила и плавно подняла кузов. Мир вокруг оставался залитым светом дорогого отеля, музыка доносилась через закрытое стекло приглушённым гулом. Внутри машины было тихо.

Я выехала со стоянки, не глядя в зеркало заднего вида.

Я уехала одна.

Дорога за Брюсселем всегда становилась честнее. Огни фар не делали вид, что освещают будущее, — они просто тускнели, растворяясь в тёмных полях, дыме низких заводских труб, редких деревеньках, которые днём казались жалкими, а ночью — почти трогательными.

DS шла мягко, как будто скользила по воде. Гидропневматика сглаживала всё: ямы, стыки асфальта, мои решения. Если бы совесть можно было подвесить на таких же цилиндрах, жить стало бы проще.

Указатели сменяли друг друга, как титры после просмотренного фильма: WATERLOO, GENAPPE, CHARLEROI — стрелка в сторону, как уклончивый жест.

Возле указателя на Шарлеруа я даже не притормозила. Город отца остался где‑то справа, за темнотой, за линией холмов. Папа к этому часу, вероятно, уже заметил моё исчезновение. Или ещё нет. Возможно, он решил, что я всего лишь вышла подышать или сменить туфли на более удобные. В любом случае, к моменту, когда он поймёт, машина будет далеко.

Я выбрала дорогу поменьше, чуть дальше на восток. Не национальная дорога, а более спокойное шоссе второго сорта, которое шло в стороне от основных потоков. Нити страны переплетались здесь менее нарядно, но более честно: меньше указателей, больше ям, больше чёрных окон одноэтажных домов.

Я не знала, куда еду. Признаться в этом себе было не только честно, но и почти сладостно. Впервые за долгие годы вопрос оставался без ответа, и в этой тишине было больше свободы, чем во всех залах Брюсселя. Всю жизнь за меня знали, куда мне идти дальше: школа, лицей, университет, приёмы, комитеты. Я была проектом — достаточно гибким для меняющихся обстоятельств. Сегодня этот проект впервые за долгое время пошёл не по плану.

Я ловила взглядом дорожные указатели маленьких коммун, которые никогда не были темой разговоров за нашими столами. Где‑то там жили те, кого в мире отца знали только по цифрам: количество голосов, объём потребления, налоговая база.

Решение пропустить заправку в Намюре было очевидно ошибочным. Когда стрелка окончательно прижалась к нижней риске, машина как будто стала тяжелее, а дорога вдоль Мёза превратилась в бесконечную и безлюдную полосу. Или это уже было моё воображение?..

Через пару километров в темноте вспыхнул прямоугольник света. Небольшая заправка на въезде в какую-то маленькую коммуну, название которой я не успела прочесть. Жёлтые лампы, облезлая будка с надписью «CAISSE», пара колонок со старой эмалью. Часы на приборной панели показывали без двадцати двенадцать.

На стоянке не было ни одной машины. Это была та минута ночи, когда даже профессиональные рутье предпочитали спать, а не заправляться. Я свернула к колонке и заглушила двигатель.

Фары выхватывали из темноты фасад крошечного кафе при заправке: белая дверь с квадратиками стёкол, пара деревянных столиков снаружи, вывеска «Café-Boutique». За стеклом горел тусклый свет.

Молли.

Последний час смены всегда тянулся дольше остальных. Лампы под потолком жужжали — одна явно доживала последние дни.

Молли как раз вытирала следы кетчупа с углового столика у окна, когда сквозь стекло увидела фары. Машина подъехала к колонке и остановилась так плавно, будто под ней был не старый и потрескавшийся бетон, а свежий и ровный асфальт, как на рекламных плакатах.

Citroën DS. Она узнала эту машину по силуэту — странному, как с другой планеты. Серебристый кузов ловил в себя тусклый жёлтый свет ламп над колонками, хром отражал пятна машинного масла на бетоне.

Такие машины сюда не заезжали. Вообще никогда не заезжали. За рулём сидела женщина. Это она заметила не сразу — сначала глаз цеплялся за блеск хрома, за странную форму задних крыльев, за обтекаемость линий. Потом дверь со стороны водителя открылась, и на холодный воздух вышла та, кто этой машиной управлял.

Чёрное платье. Дорогое, такое в Ивуаре не купишь. Высокие шёлковые перчатки. Плечи открыты, ключицы словно нарисованы тонкой кистью. И элегантные короткие тёмные волосы — стрижка, на которую в их посёлке определённо смотрели бы, как на вызов.

Молли спохватилась, что застыла, уставившись, как дура. Тряпка замерла в руке. Она одёрнула взгляд, как обжёгшись, и сделала вид, что поправляет солонки.

Женщина заправлялась недолго. Затем, вместо того, чтобы уехать, она повернулась к кафе. Молли автоматически подтянула фартук, неловким движением поправила свою прядь — красную, как всегда, несмотря ни на что.

Входная дверь дернулась и открылась, впуская внутрь прохладный воздух и запах ночной дороги. К нему примешался другой — тонкий, уверенный аромат дорогого парфюма. Здесь, среди запахов кофе и яичницы с беконом, он звучал почти как насмешка.

Посетительница вошла так, будто это место существовало только для неё. Села за столик прямо под выцветшей табличкой «NE PAS FUMER»4, достала из серебряного портсигара длинную тонкую сигарету и закурила. Непринуждённо, будто табличка была не запретом, а частью декора.

Дым был светлым, мягким, не таким, как от крепких сигарет водителей грузовиков. Он тонкой полосой поднялся к потолку, смешался с жёлтым светом ламп и завис, никуда не торопясь.

Молли выпрямилась, вытерла руки полотенцем и подошла к столику. Сердце вдруг сбилось с привычного ритма. Она остановилась на привычной дистанции — не слишком близко, чтобы не лезть в душу, и не слишком далеко, чтобы её услышали.

— Здравствуйте, меня зовут Молли. Не хотите ли сделать заказ?

Женщина посмотрела на неё. Взгляд был спокойным, внимательным. Она чуть улыбнулась, выпустила струйку дыма в сторону таблички «NE PAS FUMER» и сказала:

— Удиви меня, Молли.

Анна.

Симпатичная блондинка с ярко-красной прядью принесла кофе в толстостенной белой чашке на блюдечке. Я сделала глоток и неожиданно поняла, что это не просто кофе.

Тёплая горечь ударила не только по языку, но и под ложечку. За вкусом обжаренных зёрен сразу поднималась другая нота — вязкая, мягкая, с долгим послевкусием. Виски. И не тот дешёвый, которым запивают проигрыш в кабаках Шарлеруа, а что‑то весьма приличное. Такой вполне мог стоять на верхней полке отцовского бара, для тех гостей, с которыми надо было говорить о поставках из колоний или работе Финансового комитета Лиги Наций, а не о просроченных кредитах.

Я посмотрела на чашку, потом на блондинку за стойкой. Она наблюдала за мной не прячась, с тем вниманием, с каким студент смотрит на экзаменатора: получилось ли сдать на высший балл?

— Объяснись, Молли, — сказала я, ставя чашку обратно. — Это определённо не тот кофе, который обычно подают в подобных местах тем, кто заехал на заправку.

Она не смутилась. Наоборот, чуть вскинула подбородок, как будто это был вопрос, к которому она давно готовилась.

— Получилось удивить, да? — спросила она.

В зелёных глазах было что‑то вроде вызова. Не грубость, нет — скорее понимание, что своим напитком попала в цель.

— Это подарок от меня лично, — добавила она. — Это хороший ирландский виски. В Бельгии такой трудно достать, но у меня — есть.

Она снова посмотрела на чашку, как будто там был не просто напиток, а частичка неё самой.

— Кофе с виски — это рецепт моего отца5, — сказала она после небольшой паузы. — Он всегда удивлялся, что кофе и виски люди пьют не одно столетие, но смешать их почему‑то никому в голову не приходило. Хотя это же очевидно вкусно.

Я сделала ещё один глоток. Обжигало уже приятнее. Сочетание действительно удивляло неожиданной гармонией. Чужой отец, чья внезапная догадка дошла до моего стола на придорожной заправке посреди ночи, знал, о чём говорил.

— Хорошие идеи действительно иногда лежат на поверхности, — сказала я.

Я посмотрела на стрелку часов над дверью: без пяти двенадцать.

— А вот теперь скажи мне, Молли, — произнесла я, отпивая ещё немного, — как мне после твоего сюрприза ехать дальше?

— Это совсем необязательно, — ответила Молли почти сразу. — За заправкой есть мотель. Небольшой, но вполне приличный. Можете остановиться там.

— Тогда, — сказала я, — Налей и себе. Я настаиваю, мне неловко пить одной.

Тон вышел чуть более требовательным, чем я планировала. Привычка приказывать прорывалась быстрее, чем я успевала её остановить.

— Налей себе тоже, Молли, — добавила я, уже мягче. — Составь мне компанию.

Она колебалась всего мгновение. Затем пожала плечами — коротким жестом человека, который слишком часто отказывал себе и вдруг решил попробовать иначе.

— Мой начальник уже спит дома, — сказала она. — А до конца смены осталось ровно пять минут. Думаю, мир выдержит эту чашку.

Она достала вторую кружку, не такую аккуратную, как моя, налила себе из всё того же кофейника, потом, оглянувшись машинально на пустой зал, плеснула туда янтарную струю из бутылки, спрятанной под стойкой.

Я поймала себя на мысли, что совсем не против задержаться.

Молли.

Часы над дверью щёлкнули, стрелки встали на ровную вертикаль полуночи. Для Молли это был сигнал не хуже звонка в школе: ещё несколько минут — и можно будет сдать смену, снять фартук и перестать улыбаться людям, которые не запоминают твоё лицо.

Дверь в служебку приоткрылась, и внутрь, шумно выдохнув, вошла Луиза. Плотная, в коричневом пальто, с платком, завязанным под подбородком. Молли казалось, что она работала на этой заправке ещё до войны, и война прошла вокруг неё, не задев маленький островок стабильности.

— Bonsoir, ma fille, — сказала она, кладя сумочку на табуретку. — Спокойно?

— Спокойно, — ответила Молли. — Одна клиентка. Вон там.

Она кивнула в сторону стола, где сидела странная женщина. Та уже допивала кофе, сигарета тлела в блюдце, которое она приспособила под пепельницу.

Луиза скользнула по ней взглядом — коротким, оценочным. Дорогое платье, перчатки, сигаретный дым. Вывод был прост: «столичная штучка». Но вслух она ничего не сказала, только взяла тряпку и по старой привычке начала протирать уже протёртую стойку.

Молли сдала выручку, пересчитала мелочь, отметилась в замусоленной тетради. Все действия были отработаны так, что руки делали всё сами, пока голова была занята другим.

Клиентка попросила, чтобы Молли проводила её до мотеля за заправкой и захватила с собой бутылку виски. Просьба прозвучала просто, как будто речь шла о том, чтобы донести сумку до двери.

— Я отведу mademoiselle до мотеля, — сказала Молли Луизе, уже расстёгивая фартук.

Луиза фыркнула, уголки губ дрогнули.

— Fais attention, hein6, — сказала она. — С такими надо держать ухо востро. Они привыкли, что мир вокруг — это их гостиная.

— Я просто провожу её, — ответила Молли.

На самом деле, мысль провести ночь за бутылкой виски с интересной собеседницей манила её всё сильнее. Её съёмная комната была местом, куда она возвращалась только потому, что больше было некуда. Сосед, ещё не старый ветеран, живший за тонкой стенкой, днём был вежливым, тихим мужчиной, который здоровался с ней на общей кухне, спрашивал про погоду и иногда угощал конфетами. Но по ночам он орал так, что сердце у Молли замирало, и разговаривал с мёртвыми, — иногда на французском, иногда на языке, которого она не знала. Между криками ветерана её сон всегда был тревожными кусочками, а не чем‑то цельным.

Стойка регистрации в мотеле за заправкой всегда казалась Молли продолжением кассы в кафе, только с ещё более блеклой краской и ещё более уставшим человеком за ней. Этой ночью за стойкой дремал Жан‑Пьер — худой мужчина лет сорока с лицом, которое могло принадлежать и тридцатилетнему, и шестидесятилетнему портье одновременно. Он вздрогнул, когда дверь со скрипом открылась.

Женщина вошла первой, неся свою сумочку так, будто заходила в отель на Конфедеративной площади в Брюсселе, а не в захолустный мотель с облупившейся вывеской «CHAMBRES — DOUCHE CHAUDE»7. Молли шла чуть позади, прижимая к боку бутылку виски.

— Bonsoir, — сказала брюнетка, опираясь локтями о стойку. — Мне нужен номер. На одну ночь.

Жан‑Пьер протёр глаза, глянул на часы, потом на неё. Женщина на секунду задумалась. На её лице мелькнула улыбка — не из тех, что она дарила окружающим, а какая‑то совсем другая, обращённая внутрь. Будто она услышала шутку, понятную только ей.

— Знаете, — сказала она, — я, пожалуй, останусь подольше. Поставьте две недели.

Жан‑Пьер моргнул. На его памяти на две недели в их мотеле останавливались только сезонные рабочие или мужья, чья семейная ссора затянулась. Женщина в таком платье не вписывалась ни в один из этих вариантов.

— Deux semaines… très bien, — он взял ручку. — Et le passeport, mademoiselle…8

Анна положила на стойку сложенные купюры. Стандартная цена за две недели проживания — и сверху аккуратная зелёная пятидесятифранковая. Она подвинула деньги ближе к нему, глядя прямо в глаза.

— Запишите меня, пожалуйста, как Сесиль де Брюнофф, — спокойно произнесла она. — И обойдёмся без паспорта, oui?

Молли невольно прыснула. Имя ударило по памяти неожиданно — как запах старой книги, внезапно открытой на той самой странице.

Ей тогда было пятнадцать. Она вспомнила маленькую кухню в доме соседки тётушки Агнес, старый стол с облупившейся краской и потрёпанную книгу с яркими картинками, завёрнутую в газету, чтобы не испачкать, — «История Бабара»9. Сказка про слонёнка, который сбежал в город после того, как его мать убил охотник. Книжка для совсем маленьких детей была ей совсем не по возрасту, но выбирать не приходилось: изучать французский приходилось по той литературе, которую получилось раздобыть. Молли было нечем платить, но тётушка Агнес учила её бесплатно, просила только помогать по огороду.

«Babar se sauve parce qu’il a peur du chasseur. Au bout de quelques jours, bien fatigué, il arrive près d’une ville…» — старая соседка читала медленно, а юная Молли повторяла за ней, мечтая о стране, где не будет англичан и каторжного труда на фабрике.

Тогда эта книга была чем‑то вроде пароля в другую жизнь. Она обещала благословенную Францию, где милые старушки дарят кошельки и приглашают к себе жить, где не приходится просыпаться в пять утра на смену и слушать, как мама кашляет кровью.

На обложке, скрытой под старыми газетными листами, имени Сесиль не было — только имя её мужа: Жан де Брюнофф — крупно, уверенно. Но тётушка Агнес это имя знала — сложно сказать, откуда. Теперь оно прозвучало здесь, в крошечном бельгийском мотеле, из уст женщины в чёрном платье.

Жан‑Пьер только растерянно кивнул. Для него это была просто необычная фамилия, не более. Писать он умел неплохо, но в детстве явно не очень любил читать.