Про семьи

Смирновы

Ниночка

Ниночке тринадцать годиков. Хорошая девочка. Хорошая во всем. И книжки читает и учится хорошо. Не то, чтобы на четверки и пятерки. Просто ее не выперли из школы, как старшую сестру. Ниночка гордость семьи, единственная надежда на то, что хоть кто-то в роде будет образованным.

Но больше семьи Ниночкой гордилась сама Ниночка. Она считала себя особенной и хорошей, потому что чувствует фальшь. В тринадцать лет, в мире, где взрослые часто лицемерят, говоря одно и делая другое, Ниночка каким-то чудом сохранила острое чувство правды. Она нутром чувствовала фальшь в разговорах, в отношениях, в обещаниях.

Также она гордилась собой, потому что не боится странностей. В то время как все девочки её возраста мечтают о модных нарядах и популярных мальчиках, Ниночка увлекается мрачными историями, странными рисунками и неформальной музыкой. Она не стремится быть “как все”, ей комфортно в своём собственном мире.

Ниночка умеет находить красоту в уродстве. Она не восторгается глянцевыми обложками журналов и приторными пейзажами. Её вдохновляют старые дома с облупившейся краской, потрескавшиеся зеркала и лица с глубокими морщинами. Она видит красоту в том, что другие считают уродливым.

Ниночка всегда искала свой способ выразить боль. Она живет с какой-то внутренней болью, которую не может объяснить словами, но она приносила ей в какой-то мере удовольствие и даже этой болью она гордилась. Она выражает эту боль через творчество.

Ниночка с детства любила сидеть и каракули какие-то развозить. Старшая сестра Галина говорила ей, чтоб та ерундой не занималась. А Ниночке все равно было, она никого не слушала. Иногда окружающие думали, что она глуховата, но Ниночке действительно было все равно на всех. Она ощущала себя птичкой свободного полёта. Стоит её попросить, что-то сделать, она проигнорирует. На ругаешь её, она продолжит делать также. Галине это не нравилось. А родители же закрывали на это глаза.

"Ниночка - наша гордость! Хоть один из нас экономистом или юристом станет. Хорошую должность займет и вытащит нас из нищеты" - объясняла мама Алена капризной Галине.

Ниночка день и ночь выводила каракули на листочках. Только мама мельком подойдет да спросит сделала ли та уроки, после положительного ответа похвалит её и еë каракули.

На самом деле каракули жуткими были, пятна какие-то, похожие на картинки, по которым психологи консультируют. Алена не понимала это ей в дурку пора или дочь действительно монстров рисует... Черные человечки без глаз, то вороны, то вороны мертвые, то сороконожки... Мать Алена не хотела обижать будущего экономиста. Подростки не предсказуемы, скажешь им слово, а они на зло сделают... Скажешь слово, а они школу бросят... Скажешь слово, а они скажут, что ты не мать им больше... Скажешь слово, а они в окно...

Ниночка все чаще и чаще рисовать стала. Каракули стали полноценными рисунками. Посмотришь на них перед сном да ужасы-ужасы сниться будут.

Мать Алена как-то решила поговорить с Ниночкой о её планах на жизнь. Ниночка сказала, что школу закончит, на экономиста поступит. Маме это, как мед на душу, ведь так она и мечтала.

Но Ниночка была хорошей девочкой во всём, в том числе и лжи. Единственное чего хотелось Ниночке - это чувствовать холст, каждой своей клеточкой, проживать с ними одну жизнь, быть чем-то одним... прекрасным...

А вот по интересней тема для разговора...

Мать начала вспоминать, как Ниночка будь совсем малышкой фекалию взяла, правда, Алена так и не поняла свою Ниночка фекалию взяла или кота Эрика, который скончался года два назад. А после давай фекалию по стене белой растирать. Стену отмыть до конца не удалось, но мать Алена уже тогда понимала, что еë доченька рисовать будет. Ниночка Эрика очень любила, за лапы таскала, до потолка подкидывала, играла с маленьким Эриком, поэтому услышав, упоминание его слезу пустила.

Нине интересной показалась история, она натолкнула еë на мысль. Ей показалось концептуальным сращивание части физической родненькой с холстом. Это же чудо, это же действительно соприкосновение с творчеством в прямом смысле этого слова.

Мать продолжала вещать что-то Ниночке, но Ниночка была в своих мыслях.

"Мне нужно срочно выучить стих по литературе, я совсем о нем забыла", - прервала Ниночка мать и побежала в комнату.

Нина достала холст и краски. Она долго думала с какого цвета начать с красного или черного. Красный и черный - это ее любимые цвета, исключительно только их она использовала для своих каракулей. Ниночка все красные цвета пересмотрела, но все не то, ни с каким из этих цветов она не сживается, не становится чем-то целостным. Она хочет, чтобы ее рисунки наконец-то стали шедеврами, чтоб их оценили по заслугам. Нина хочет слиться с холстом и передать все чувства и эмоции.

Прошел час, а холст так и пустовал. Но вот Ниночку посетили гениальные мыслишки. Она взяла иголочку, тыкнула в пальчик и давай им по холсту разводики делать. Ниночка была в восторге, она ощущала слияние со своим творением. Каждое прикосновение к холсту приводило ее к чему-то похожему на оргазм

С тех пор как Ниночка открыла для себя этот необычный способ взаимодействия с холстом, прошло несколько недель. Она не рассказывала никому о своем секрете, считая его чем-то сокровенным, чем-то, что принадлежит только ей и ее творчеству. Стих по литературе, конечно, так и не был выучен, но это казалось такой мелочью по сравнению с тем, что происходило в ее душе, с тем, как бурлила ее фантазия, с тем, как она чувствовала себя настоящей художницей.

Мать замечала перемены в дочери. Ниночка стала более замкнутой, более молчаливой, а в ее глазах появился какой-то странный, нездоровый блеск. Алена списывала все на подростковый возраст, на гормоны, на приближающиеся экзамены, но в глубине души ее грызло какое-то неясное беспокойство.

Однажды вечером, когда мать ушла в гости, Ниночка почувствовала непреодолимое желание творить. Она достала холст, краски и, конечно же, свою иголочку. Долго выбирала место, куда воткнуть иглу. Ее тянуло в сердце, но Нина удержалась. “Рано”, - подумала она, надо подготовить шедевр, который раскроет все ее безумства.

На этот раз она решила, что картина будет особенной. Она хотела передать на холсте всю гамму своих чувств: любовь к Эрику, тоску по утраченному детству, страх перед будущим, восторг от творчества и, конечно же, ту боль, которую она испытывала, каждый раз протыкая свою кожу.

Ниночка начала с красного цвета. Она взяла иголочку и, не раздумывая, вонзила ее в свой палец. Кровь, алая и густая, хлынула на холст. Она начала водить пальцем по поверхности, создавая причудливые узоры, линии и формы. Ей казалось, что кровь сама знает, куда ей нужно течь, что она сама выбирает, какой рисунок ей нужно создать.

Ниночка полностью погрузилась в процесс. Она не замечала ничего вокруг, не слышала никаких звуков, не чувствовала никакой боли. Ее разум был занят только одним - созданием шедевра. Она водила пальцем по холсту все быстрее и быстрее, и кровь лилась все обильнее и обильнее.

Но пальца стало мало. Его тонких линий не хватало, чтобы передать весь спектр ее чувств. Она хотела большего, хотела полного погружения, хотела, чтобы каждая клеточка ее тела участвовала в этом священнодействии.

Тогда она посмотрела на свою ладонь. Большая, открытая, с глубокими линиями судьбы. Ниночка снова взяла иголку, но на этот раз вонзила ее глубоко в центр ладони. Кровь хлынула сильнее, гуще, обжигая кожу. Она сжала ладонь в кулак и с силой прижала ее к холсту, оставляя кровавый отпечаток, напоминающий стигматы. Этот отпечаток стал основой картины, ее сердцем, ее душой.

Но и этого было недостаточно. Ниночка чувствовала, что ей нужно большего контакта с холстом, что ей нужно передать ему не только свою кровь, но и свою энергию, свою страсть, свою жизнь.

Она посмотрела на свою руку, на свои тонкие запястья, на нежную кожу предплечий. Ей пришла в голову безумная мысль. Схватив бритвенное лезвие, которое она зачем-то хранила в коробке с красками, Ниночка сделала глубокий порез на своем предплечье. Кровь хлынула ручьем, заливая холст, заливая ее руки, заливая все вокруг.

Ниночка, не чувствуя боли, прижалась своим предплечьем к холсту, размазывая кровь по всей поверхности. Она двигалась как в трансе, как одержимая, как марионетка в руках невидимого кукловода. Ей казалось, что она сливается с холстом, что она становится частью своего творения.

В какой-то момент ей показалось, что она летит, что она парит в невесомости, что она растворяется в своем творении. Она чувствовала восторг, она чувствовала блаженство, она чувствовала, что она наконец-то нашла свое место в этом мире.

Потом ее взгляд упал на ее ноги. На ее икры, на ее бедра. Ей стало жаль, что она не может использовать все свое тело, что она не может целиком раствориться в своем искусстве. Но и ноги могли внести свой вклад. Ниночка, собрав последние силы, сделала несколько глубоких порезов на своих икрах, и кровь, стекая по ее ногам, начала смешиваться с кровью на холсте.

Но потом, внезапно, ее восторг сменился слабостью. Ей стало трудно дышать, в глазах потемнело, а голова закружилась. Ниночка почувствовала, что она теряет сознание, но она не могла остановиться, она танцевала перед холстом, ее движения были хаотичными, безумными, но в то же время в них чувствовалась какая-то первобытная сила, какая-то неистовая страсть.

В конце концов, она рухнула на пол, обессиленная и окровавленная. Но даже умирая, она не отпускала холст. Она прижимала его к себе, как самое дорогое сокровище, как свою единственную любовь, как свою бессмертную душу.

Спустя какое-то время, когда мать вернулась домой, она нашла Ниночку в ее комнате. Она лежала на полу, рядом с холстом, залитым кровью. Ее лицо было бледным, а глаза закрытыми. На ее теле виднелись ранки, из которых все еще сочилась кровь.

Мать закричала и бросилась к Ниночке, пытаясь нащупать пульс, но было уже слишком поздно. Ниночка умерла, умерла в одиночестве, умерла, создавая свой шедевр.

На холсте, залитом ее кровью, можно было увидеть причудливые узоры, линии и формы. Кто-то мог бы назвать это бессмысленными каракулями, кто-то – гениальным творением, а кто-то – трагическим свидетельством безумия. Но для Ниночки это было все. Это была ее жизнь, ее любовь, ее боль, ее восторг, ее смерть. Это был ее шедевр.

Галя

Галина — безумно красивая девушка, все парни влюблялись в нее с первого взгляда, а девушки при виде нее начинали завидовать ее шелковистым волосам, длинным ногам… Но правду так считала сама Галя; на самом деле она не обладала привлекательностью. Лицо ее будто было вытесано из грубого камня — крупное, с резко очерченными скулами и массивным подбородком. Нос — широкий, с большой горбинкой. Брови, темные от природы, росли густо, но были давно забыты пинцетом, торчали в разные стороны, словно непокорные ветви. Волосы — негустые, тусклые, мышиного оттенка, без намека на блеск или шелковистость.

Школу Галина не закончила: её выперли в первый раз в шестом классе за драки, второй раз в восьмом — за то, что обворовывала учеников начальной школы, и последний, третий, который стал для неё клеймом, в девятом классе — за бесконечное количество прогулов и невыполненные домашние задания. А экзамены-то на носу, кому из учителей захочется нести за нее ответственность? Галя могла остаться на второй год, но она устроила родителям протест (тогда отец еще был жив) — не ела, не мылась. Ну а родители побесились-побесились, да и смирились. Чертовке мозги было невозможно вправить.

В общем, Галя — девчонка-пустышка, которая не занималась и не занимается саморазвитием, ни одной книги за жизнь не прочитала, да и интересов никаких не имеет. Может забыть зубы с утра почистить, три пера, если на голове раз в две недели вымоет — уже победа. Родителям по дому не помогает.

Галя с школьных лет была уверена, что просто успешно выйдет замуж, и ей ничего не нужно будет уметь делать. Но как же она ошибалась. Ей уже за тридцать, а принц на белом коне так и не забрал её в свой замок. Да о принце и речи быть не может — все парни её побаивались, как бы чего не подцепить. У Галюши отношений за тридцать два года не было.

«Галь, ну чего опять киснешь? Тридцать два — это не приговор, еще все впереди», — Алена мельком взглянула на дочь, продолжая сортировать белье для стирки.

«Мам, ты серьезно? Тридцать два, ни одного нормального романа! Подруги уже внуков нянчат, а я что?» — Галина демонстративно вздохнула, красуясь перед зеркалом.

«И что такого? Может, ты слишком придираешься? Мужчины тоже люди, со своими недостатками.» — Алена отмахнулась от дочкиного отражения.

«Придираюсь? Мам, да я королевой себя чувствую! С такой внешностью — и одна! Это же просто возмутительно! Я достойна лучшего!» — Галина выпятила грудь, оценивая себя со всех сторон.

«Достойна… Знаешь, Галь, красота — это не все. Характер тоже важен. Может, ты отталкиваешь людей своим высокомерием?» — Алена свернула носок, стараясь не смотреть на дочку.

«Высокомерием? Да я просто знаю себе цену! Я красивая, умная, образованная — чего мне стесняться? Пусть мужчины добиваются!» — Галина гордо вскинула подбородок.

«Добиваются… А ты что делаешь, чтобы они добивались? Сидишь на троне и ждешь, пока принц прискачет? В жизни надо действовать, Галь, а не ждать», — Алена положила вещи в стиральную машину.

«Действовать? Мам, ну что ты несешь? Я же женщина! Я должна быть загадкой, а не бегать за мужиками!» — Галина поморщилась.

«Загадкой… Может, ты слишком загадочная? Мужчины любят понятных женщин, с которыми можно поговорить по душам, а не решать ребусы.» — Алена насыпала порошок в отсек.

«Что, если я так и останусь одна? Вон, часы тикают, мне уже тридцать два, а детей-то я хочу.» — Галина отстранилась от матери и посмотрела на нее с тревогой.

«Детей? Галь, ну не начинай снова! Ты же знаешь, я всегда мечтала о внуках, но не надо давить на меня! Это же твоя жизнь.» — Алена вздохнула, понимая, что разговор заходит на больную тему.

«Давить? Мам, да я себе давлю! Понимаешь, я смотрю на этих мамочек с колясками, и мне так хочется… Хочется почувствовать себя настоящей женщиной, хочется кому-то отдать свою любовь, хочется, чтобы кто-то называл меня мамой.» — Галина запнулась, не в силах сдержать слезы.

Галя подошла к зеркалу, покрутилась перед ним. Она восхищалась собой, каждой складкой на животе, каждой волосинкой на руках, она считала себя идеалом женской красоты. Тогда её посетила гениальная, как ей казалось, мысль: парни не нужны, чтобы воспитать личность. Галина решилась на серьезный шаг — воспитать ребенка из детдома.

У Гали не было своего жилья и постоянного места работы, могла только изредка в кафе полы с посудой помыть. Галя считала, что она не создана для грязной работы, да и, в общем и целом, такой идеальный человек, как она, не должен работать. Хоть Галя и была туповатой, но в данной ситуации она понимала сложность становления опекуном. Да и мать ей собаку не разрешила заводить, а тут она ребенка приведет, вдруг она его, как собаку, выгонит.

Галя вспомнила об одной знакомой — Кате, которая держит модельное агентство. Галина решила обратиться к ней, чтобы Катя по бумагам её официально трудоустроила, а по факту она работать не будет. План сработал. Более того, Катя даже предложила ей сняться в одном проекте. Галя была рада, что наконец-то её красоту оценили, как положено. Но съемку попросила на следующий месяц поставить, чтобы план осуществить. На радость Гале, Катя не задавала ей вопросов о её плане и цели трудоустройства. Кате было всё равно, если деньги платить не надо.

И вот в один день Галя возвращается домой не одна, а с пятилетней девочкой Ниной. Мельком кинув фразу маме Алене, что это дочь подруги, за которой нужно присмотреть, пока та в командировке, увела её в комнату. Галя разрешала Нине выходить из комнаты только до туалета, запретила ей коммуницировать с Ниной. Галя не умела готовить, поэтому кормила ребенка черти чем: консервами, чипсами, фастфудом. Если везло, то мать Алена что-то перед работой успевала приготовить, тогда Галя с Ниной питались домашней едой.

Галя о воспитании знала примерно ничего, для нее Нина была живой куклой. Она не обучала её нормам морали, не учила читать, считать, писать, список можно продолжать до бесконечности.

Прошло недели две. Галя вспомнила о проекте в модельном агентстве и сразу же набрала Кате. Катя предложила в ближайшее время устроить съемку.

И вот уже Галина, любуясь собой перед зеркалом, заплетает сальные волосы в пучок, красит ресницы просроченной тушью, которая склеивает все ресницы и придает еще большей небрежности образу. Галя стоит перед шкафом, подбирает лучший наряд. Она не умела носить вещи аккуратно и не делила их на домашние и уличные, поэтому все вещи были в пятнах, но её это не смущало и не останавливало от носки. Отрыла платье по фигуре и какие-то протертые туфли на небольшой шпильке. Платье обтянуло её талию, которая была больше ста сантиметров, обвисшую грудь и дряблые руки. Галя крутилась перед зеркалом и не могла собой налюбоваться.

Около студии Галину встретила Катя. По пути на нужный этаж была рассказана суть съемки: это реклама шампуня для волос. Галя отдалась мечтам, она представляла, как её будут показывать по телевизору, какое количество людей увидят её прекрасное личико, не обратив внимания, как съемки подошли к концу. Катя поблагодарила её за участие в проекте. Галя же просто махнула головой и убежала вприпрыжку.

Дома Галю ждал сюрприз. Мама Алена сидела в гостиной с Ниной и собирала пазлы. Алену не особо волновало, на сколько подруга оставила свою дочь и что это за подруга; её сердце согревало наличие ребенка в доме. Ниночка напомнила ей её младшую дочь с печальной историей, а тут перед ней — нераспустившийся цветочек, пустой лист.

Галя, осознав, что ее не замечают, ушла к себе в комнату, встала перед зеркалом и поймала приступ эйфории. Она смотрела на свои мокрые волосы, которые небрежно свисали на плечи, на свое личико. Она гладила свое лицо, была в восторге от его рельефности.

Сняла платье, покрутилась перед зеркалом, восхищалась своей дряблой и нежной коже. Сняла лифчик и начала мять свою обвисшую грудь пятого размера. Галина представляла, как она будет ходить по подиуму и сколько людей ей будут аплодировать, но поняла, что никто её не достоин.

Её руки спустились к животу, они утопали в теплых и мягких складках. Кисти рук спустились еще ниже. Ей нравилось, как кожа податливо прогибалась под ее прикосновениями.

Взгляд ее переместился ниже. Она нежно коснулась себя, прислушиваясь к ощущениям. Да, она возбуждалась. Не от чьего-то взгляда или прикосновения, а от собственного осознания себя, своей чувственности. Ей не нужен был никто, чтобы почувствовать себя желанной. Она сама себе королева, сама себе источник удовольствия.

Галина улыбнулась своему отражению. В этом теле была жизнь, была сила, была мудрость. Это было её тело, и она любила его без остатка. Она больше не мечтала о подиуме и аплодисментах, ей было достаточно её собственного восхищения. В этот момент она была уверена: она и есть идеал — идеал для себя самой. И это было единственное, что имело значение. Она легла на кровать, отдаваясь своим ощущениям. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь ее тихим дыханием.

Раздался телефонный звонок. Галя посмотрела на экран: это был помощник Кати. «Похвалить такой талант, такую красавицу решил или узнал дату выхода рекламы», — подумала Галина.

— Добрый вечер, Галина. Извините, что беспокою, но считаю, будет правильно вас оповестить.

— Добрый вечер, Эдуард! О чем вы хотите оповестить? — с горящими глазами интересовалась Галя, она была в предвкушении хороших новостей.

— Вы, наверное, плохо знаете Катю, но она местами бывает стервозной.

— Ой, ну вы о чем… Все мы девушки-актрисы, не беспокойтесь, мы с ней давно знакомы! Её манера общения меня никогда не задевала. Она прекрасная женщина, вот помогает раскрыть мой потенциал!

— Галина, дело в другом. Скажу вам всё как есть. Реклама со стороны Кати была снята как насмешка.

— Ой, ну не дурите! Я знаю Катю и знаю, что я прекрасна. Не знаю, какая вам выгода с этой всей грязи, но я сообщу Кате о вашей недозволительной манере общения! Она вас уволит! — голос Галины повысился, стал издавать некий раздраженный скрип.

— Я вам перешлю голосовое, которое Екатерина записывала в общий чат, где есть и я, и фотографы, и другие люди, помогающие реализации её проектов, — продолжал размеренным, спокойным голосом с легкой ноткой грусти Эдуард.

— Эдуард, я не понимаю, что за бред вы несете! Я не намерена продолжать с вами разговор! — Галя сбросила трубку.

Начала расхаживать оголенной по комнате туда-сюда, размышляя о бреде, сказанном Эдуардом. Галя пришла к заключению, что это её завистник, а куда же без них будущей звезде. Она подошла к зеркалу, начала самолюбование, но тут её отвлекло уведомление. Пришло то самое голосовое сообщение, о котором говорил Эдуард. В нем действительно Катя рассказывала о своем плане снять рекламу-насмешку, называла Галю страшной, грязной, немытой, и это только малая часть. Галя не смогла дослушать голосовое. Выключила телефон, бросила его на пол и стала рыдать крокодильими слезами.

Галя стала задумываться, а вдруг её никто не любит, и все, смотря на нее, воспринимают её, как Катя. Её мир иллюзий рухнул, розовые очки разбились. Она анализировала слова мамы про высокомерие, завышенные стандарты, и тогда она поняла, что даже мама понимала, что её дочь непривлекательна, просто не хотела портить отношения.

Галя решила, что так не может продолжаться: в мире, где она считала себя идеалом и что мужчины должны её добиваться, на самом деле она никого не заслуживала.

Немного успокоившись, она подошла к зеркалу и... поняла, что Катя ей завидует, а Эдуард в неё влюблен. Она подошла к зеркалу, увидела заплаканное личико, и даже в таком состоянии оно было идеальным. Галя опустила руки к своим складкам; её восхищало её тело, её лицо, волосы, фигура — всё. Она идеальна от макушки и до кончиков пальцев. Нет! Она и есть идеал.

Как же сложно быть идеалом: тебя никто не заслуживает, твоя участь — быть одной и иметь кучу завистников. Ты не можешь состояться только из-за того, что все хотят тебе испортить жизнь.

Тогда Галя и поняла, что она и только она заслуживает себя, она решает слиться с бесконечным миром и наблюдать за людьми свысока. Галина взяла канцелярский ножик, легла в кровать, еще раз насладилась своим телом напоследок, после залезла под одеяло и прикоснулась ножиком к телу. Теперь только она имеет право осуждать других.

Тогда Галя и поняла, что она и только она заслуживает себя, она решает слиться с бесконечным миром и наблюдать за людьми свысока. Галина взяла канцелярский ножик, легла в кровать, еще раз насладилась своим телом напоследок, после залезла под одеяло и прикоснулась ножиком к телу. Теперь только она имеет право осуждать других.

Наутро Ниночка зашла в комнату Гали. Ей показалась неестественной поза для сна, и она побежала за Аленой. Тело Гали оказалось бездыханным, на лице виднелась улыбка. Никого это не расстроило: исчезло большое самомнение, обернутое пустотой. Рекламу шампуня так и не показали по ТВ.

Алёна

Тишина в квартире была густой, вязкой, как застывший кисель. Она не давила — она просто была. Алёна сидела на кухне, перед остывшей чашкой чая, и смотрела в окно на серый двор. Взгляд её был таким же пустым, как и небо за стеклом. Мысли, если их можно было так назвать, медленно перетекали с одного привычного угла сознания в другой: «Хлеб купить. Свет по квитанции оплатить. Бельё досохло, надо снять. Курицу из духовки вытащить. Дочь разбудить, в школу отправить». Никаких эмоциональных оттенков, только плоский список дел, как расписание автобусов.

Так она жила. Не плыла против течения — она и была этим течением, медленным и лишённым направления. Её жизнь определялась не желаниями, а обстоятельствами. Вышла замуж, потому что он предложил, и родителям было удобно. Родила Галину, потому что «так положено». Пережила смерть мужа, потому что не было выбора — нужно было вставать, готовить, выходить на работу.

Материнство… Это слово всегда вызывало в ней лёгкую, почти неосознанную тревогу, как невыученный урок. У неё не было этого — того, о чём так восторженно говорили другие женщины. Никакого всепоглощающего инстинкта, нежного умиления, жажды защищать. Когда принесли новорождённую Галю, Алёна смотрела на это сморщенное, орущее существо с отстранённым любопытством, как на сложную, но не очень интересную новую бытовую технику. Нужно кормить, пеленать, укачивать. Она делала это механически, с той же аккуратностью, с какой мыла посуду. Без души. Любила ли она дочь? Наверное, да. Как любишь чай, который пьешь каждый день. Привычно, молчаливо, без восторга.