Сок юности

Когда я одна, вот как этим утром – Ричард у себя в квартире, Дом, разумеется, вырубилась где-то еще, если у нее вообще получилось поспать, – я готовлю кофе в пуровере. Заливаю в конус кипящую воду, наблюдаю, как ее уровень опускается, – это сродни медитации.

Пока заваривается кофе, я кусаю ногти на свободной руке и листаю ночные сообщения Дом:

Я сердечко

Шестнадцатое и

Помнишь, когда?????

Блестящая пачкаа

Или погоди ПАЧККА

ПАЧКА БЛИИИИН

Между обрывками фраз – сообщение от Ричарда: спрашивает, как первый день. Извиняется, что не позвонил: поздно вернулся со встречи с клиентами в «Русском самоваре». Ричард работает в рекламе и рисует по выходным. Ему тридцать два, и у него седеют виски.

Я добавляю в кофе ложку порошка из гриба чаги и несу его в спальню. Там я крашусь, сидя на полу перед зеркалом, где его оставила Дом: масляная основа для сияния невинности. Консилер для синеватых провалов под глазами. Телесная пудра, чтобы убрать блеск с Т-зоны. Мне не нужны румяна – у меня естественный румянец, – но я открываю новый тюбик кремового хайлайтера «Геба» из выданной на работе сумки, наношу его на скулы и надбровные дуги. Бальзам для губ наношу прихлопывающими движениями посередине – чтобы придать обманчивую пухлость моим тонким губам.

Я однажды наткнулась на непостановочное фото себя в интернете, на котором была отмечена: голые губы, открытый рот – тревожная бесцветная дыра под носом, портал, сквозь который пролетают духи.

Все эти усилия в итоге дают не так уж много. Я и без того святая. Мое отражение – росистый пельмешек. На меня из зеркала смотрит сияющий ангелочек. Достойный любви и спасения.

Так выглядит услышанная молитва.

Мэриголд ставит перед Три латте с куркумой, выходит из конференц-зала и встает на страже спиной к стеклянной двери. У Джеммы под столом в акриловой коробке те самые продукты для предстоящего запуска, предмет съемки в среду. Она сжимает крышку так, что я могу разглядеть лишь несколько розовых, терракотовых, белых и фиолетовых клякс. Мои собственные руки – сплетенные на коленях, упрятанные в белые кружевные перчатки, которые я ношу каждый день, – в точности копируют ее напряженную хватку.

Джемма ставит коробку на стол под дребезжание тяжелых шариков, катающихся внутри. Она снимает крышку, и я наклоняюсь ближе, изучая содержимое. Флаконы в форме таблеток, каждый с колпачком разного цвета. Внутри меня все дрожит – ощущение, будто толкается младенец.

Я крепче сплетаю руки на животе. Воркую в точности так, как если бы склонилась над новорожденным, и хвалю упаковку, подцепив из коробки одну пухлую таблетку. Цветная половинка снимается, открывая крошечное выпускное отверстие.

– Что это?

– Love Flush, – говорит Джемма.

– Многофункциональные тинты, – говорит Три. – Для глаз, губ и щек.

Клиентка неприхотлива. Она наводит красоту на заднем сиденье такси, за рабочим столом перед «счастливым часом», без зеркала. Всегда без зеркала, если только она не дома и никуда не торопится. Наносит макияж за бокалом вина перед свиданием. Только тогда она удостаивает взглядом свое идеальное лицо. Она по чистой случайности вечно молода: удачная генетика и солнцезащитный крем. И правильная косметика. Наша косметика.

Из носика брызгает терракотовая жидкость. Сбоку напечатаны название оттенка и жидкие унции там, где на настоящей таблетке были бы миллиграммы. Теплая бронза стекает вниз, впитывается в мою перчатку, как жидкая плоть. Хрен отстираешь, но пока меня это не волнует.

– Коллаген. Вот в чем секрет, – говорит Три.

– Восемь универсально комплиментарных оттенков, – добавляет Джем.

Скрипит дверь. Мэриголд вкатывает мольберт с коллажным холстом, заполненным вдохновляющими изображениями. Импрессионистские картины, которые я помню с давних занятий по истории искусства: Моне, Дега, Мэри Кассат. Расплывчатые балерины, цветущие поля, женщины в блузках с высоким воротом и в чепцах, завязанных под пухлыми подбородками. Румяные девушки, увлажненные до краев.

– Они очень пигментированные, – предупреждает Джемма. – Осторожнее.

– Джемма возьмет на себя завтрашнюю съемку, но не бойся вносить свои идеи. В «Гебе» отсидеться в стороне не получится, – говорит Три.

Джемма показывает мне портретные снимки моделей для съемки. У одной девушки шрам от акне в форме родинки Мэрилин Монро. Нос другой осыпают брызги светло-коричневых веснушек. Шеи у всех вывернуты под неестественным углом. Бодрствующие свежие трупы.

Девушки больше нежели просто красивые. Их совершенство как будто достижимо, но это их только возвышает. Словно с правильным увлажняющим кремом я могла бы выглядеть как они. Я и правда немного похожа на них. Мы все похожи.

И все они похожи на Три.

Когда я прихожу в ресторан, Ричард сидит за столиком на двоих лицом к двери. На столе у хлебной корзинки – бутылка моей любимой минералки. При виде меня он машет рукой. Я целую его в щеку и вешаю сумку на спинку стула.

– Давно ждешь? – спрашиваю.

В тот вечер, когда мы с Ричардом познакомились, мне не хотелось никуда идти, но у Дом были билеты на концерт Chairlift в Вильямсбурге, и она буйствовала под экстази в розовом комбинезоне с оборками поверх бирюзового бюстгальтера: глаза горели, а руки и ноги были будто жидкие. Я не хотела оставлять ее одну, но она ринулась в толпу в ту же секунду, как мы вошли, и я быстро потеряла ее из виду. Ричард нашел меня у бара, где я потягивала газировку с лаймом. На нем была сетчатая рубашка с длинным рукавом под кардиганом. «Проиграл спор, – сказал он, когда я спросила, что он здесь делает, и очаровал меня, дурашливо подмигнув. – Твои друзья тебя бросили? Мои тоже. Давай сбежим отсюда?»

Прежде чем мы отправились домой вместе, мы заказали по гигантскому куску пиццы в окошке пиццерии по соседству и съели их, стоя на углу. Подозреваю, именно такой он и видит Софию Бэннион – она с наслаждением двигает челюстями, пока жир стекает с подбородка. Вскоре после нашей встречи я стала веганкой.

– Я мечтал об этом, – говорит Ричард, когда приносят еду.

Заставляю себя по двадцать пять раз пережевывать каждую ложку цельнозерновой пасты с лимоном и маслом. Ричард расспрашивает меня про первую неделю, поддержи-вающе дергая подбородком примерно через каждое третье предложение – будто засекает время для ответа.

Если бы я в детстве нарисовала мужчину мечты, Ричард был бы им прямо под копирку. Песочно-каштановые волосы: красавчик, да и только. Тело с выраженными мышцами, но достаточно мягкое, чтобы на нем лежать. Ласковый взгляд, талант художника, богатые родители. Под пошитым на заказ пиджаком – футболка за двести долларов с принтом: медведь на скейтборде. Он жует лазанью так, будто каждый кусок последний в его жизни, и полностью опускает приборы на тарелку. И не сводит с меня глаз.

От такого пристального внимания порой бывает трудно дышать.

Официант убирает наши тарелки. Я отказываюсь от контейнера для остатков, отвергаю попытки Ричарда уговорить меня разделить с ним тирамису и заказываю капучино на овсяном молоке. По глазам и губам Ричарда видно, что он напрягся, но он не говорит ни слова.

Вместо этого он рассказывает мне о том, как продвигается работа над триптихом с Гарри Стайлсом, который он заканчивает для заявки на грант для начинающих художников. Тема этого года – «Новая маскулинность».

Официант все равно приносит две ложечки для тирамису.

В такси по дороге домой я стараюсь сохранять нейтральное, расслабленное лицо, как подобает девушке на свидании. Ричард не понимает, что я ступила на путь ЗОЖ. Знай я его хуже, могла бы заподозрить в том, что он нарочно заказал тирамису, чтобы меня позлить. Но он на такое не способен. Наверное, просто хотел десерт и подумал, что, может быть, на этот раз я тоже соблазнюсь.

К тому же я не выношу лицо Ричарда, когда мы ссоримся. Плоть обвисает, как тесто, щеки сползают вниз, к челюсти. Еще эти глаза, будто бы с тающей шоколадной крошкой. Его сладость только больше выводит меня из себя – в груди начинает гореть и хочется ударить его, впиться ногтями в мягкие подушечки его губ, пока они не посинеют и не распухнут. Нестерпимое желание причинить боль сдавливает позвоночник в железных тисках.

Ричард легонько пожимает мое колено:

– Все в порядке, детка?

Руки сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони – я говорю:

– Нормально. Просто устала.

На тротуаре перед домом сгорбилась темная фигура. Это Дом, пытается прикурить сигарету от потертой зажигалки Bic. Палец тщетно елозит по колесику. Ее опущенные веки поднимаются, когда я вылезаю из такси, и она кричит:

– Детка!

Позади меня Ричард захлопывает свою дверцу. Я чувствую, как он напрягается, заметив Дом. Он не одобряет ее, хотя слишком добр, чтобы это признать.

– Что случилось, детка? Опять забыла ключи?

Задрав юбку, я приседаю и жестом прошу зажигалку. Сигарета свисает с ее губ, Дом наклоняется к пламени, ждет, пока загорится кончик. Откидывается назад и затягивается. Она вынимает сигарету изо рта и пытается засунуть влажный кончик в рот уже мне, но я отстраняюсь как раз вовремя.

– Думала, ты пытаешься бросить, – говорю я.

Она закатывает глаза. «Ну мам».

– Привет, Доминика. – Ричард стоит близко к бордюру, руки в карманах.

– Ричи! Помоги мне. – Дом по-паучьи растопыривает руки. У нее липкие ладони. На ней кружевной бюстгальтер в качестве топа. Ребра дрожат, когда она дышит.

В лифте Дом опирается на мое плечо. В квартире она убегает на кухню. Когда я добираюсь до нее, она уже отчаянно пытается воткнуть штопор в бутылку вина. Сдается, оставляет бутылку, садится на стул и начинает скручивать косяк. Ее пальцы двигаются с невероятной точностью.

Ричард высовывает голову из коридора.

– Я ложусь спать. София? – Приглашение оставить Дом наедине с бутылкой и вместе продолжить ночь. Она вырубится на диване максимум минут через пять. Но есть надоедливый голос, который говорит, что может случиться катастрофа. И еще… та часть меня, которая просто хочет побыть девочкой так, как это можно только с другими девочками.

– Я еще немного посижу.

Разочарование эхом отдается в звуке его шагов. Я слышу, как он захлопывает дверь спальни. Хватаю брошенный штопор и открываю вино. Как профи – даже после всех этих лет. Дом облизывает шов косяка и достает зажигалку из сумки кольчужного плетения. Я готова помочь, но она высекает пламя с первой попытки. Затягивается, будто сейчас умрет.

Я делаю глоток тепловатой лимонной воды из бутылки S'well на столе. Бутылки с водой разбросаны по всей квартире. Иногда я открываю одну и успеваю отпить, прежде чем замечаю, что она набита гниющими фруктами, воняющими сладостью разложения.

Опускается затяжная тишина под аккомпанемент вина, стекающего по горлу Дом, и сухого скрежета дыхания, когда она курит. Я снимаю перчатки и кладу их на мрамор столешницы – сброшенная кожа змеи. Мои руки хрустят, когда я их растягиваю.

Дом осторожно кладет косяк на край тяжелой серебряной пепельницы, фокусирует взгляд. Она встает; шагает, скрипя половицами; слышу, как открывается дверь – бельевой шкаф, – и возвращается со стеклянным флаконом масла для кутикулы. Расстилает бумажное полотенце и тянется к моим рукам. И начинает ровными круговыми движениями втирать масло, прорабатывая палец за пальцем. Оно пахнет миндалем и ванилью. Запах усиливается от трения. Дом напевает старый итальянский гимн, которому ее научила бабушка.

Это наш ритуал. В конце долгого вечера я снимаю перчатки, позволяю Дом увидеть шрамы, пока она массирует мне руки, возвращая их к некоему подобию нормальности. Даже Ричарду не позволено касаться их с такой интимностью.

Я могла бы заплакать – не от боли, которая только вгоняет меня в сонливость, но от изысканного удовольствия: меня знают по-настоящему.

Миндаль и ваниль. Я опускаю подбородок на грудь и начинаю клевать носом. Когда я открываю глаза, за столом больше никого нет и в комнате холодно.

Примечания