Сок юности

1

Мы купались в их крови, чтобы остаться молодыми. Блестящая маслянистая жидкость сохраняла в нас блеск первозданной красоты. Их кровь – источник юности, журчащий в наших венах. Тромбоциты – вот секрет сияния кожи. Ключ к прекрасному цвету лица. Кровь, подкрепленная медленно текущими каплями яичного желтка, – противоположность технологиям. Она пачкается, стерильность ей чужда.

Уход за кожей – искусство, которому можно научиться. Три прославилась тем, что пользовалась солнцезащитными средствами с пяти лет: сперва ее мазала мать, а в возрасте двенадцати лет она подхватила знамя ухода за собой. Она была мастером, а я – ее ученицей. Мир бросает нам в лицо одно оскорбление за другим. Ванны крови – все, что нам оставалось делать, чтобы выжить.

Электронное письмо. Призрачно маячит в пустом ящике «Входящие». Его прислала Мэриголд Вриланд, личная помощница основательницы и генеральной директорки. Тема письма гласит: «Три встретится с вами». В теле письма – ничего.

Кабинет Три Уайтстоун находится в конце длинного коридора. Я разглаживаю складочки на юбке, надетой для первого рабочего дня. Японский дизайнер, сложная плиссировка. Взяла поносить у Дом. Прячу в карманы руки в перчатках, расправляю плечи и иду к двери матового стекла. За овально-изогнутым обсидиановым столом – Мэриголд: прямой пробор, стрижка боб, волосы ходят туда-сюда по сторонам веснушчатого лица, точно щетки на автомойке. Блеклые губы складываются в безрадостную улыбку. Не обнажающую зубов.

– Здравствуйте! Я…

– Новый креативный, – заканчивает она за меня. – Рады вас видеть. Я – личная помощница Три. Мы вместе будем составлять график встреч генеральной.

Мэриголд протягивает ладонь. Я жму ее правой рукой, упакованной в тонкую кружевную, слегка потрепанную у швов перчатку. Она трясет ее с силой гребного винта.

– Можете войти.

В центре кабинета стоит люцитовый стол – той же формы, что у Мэриголд, только прозрачный. Сквозь столешницу видны брюки-сигареты Три, сужающиеся к щиколоткам, впечатляющий изгиб ее колен и сложенные, изящно отставленные, как у отдыхающей балерины, икры. Глаза ее закрыты, стена за спиной увешана плакатами старых рекламных кампаний. Из высоких окон льется свет. Тихо звякает колокольчик.

Делаю неуверенный шаг и откашливаюсь. Веки Три движутся вверх, будто светонепроницаемые шторы с дистанционным управлением. Она смотрит, смотрит и – улыбается. И говорит:

– Соф, – так, словно десятки лет ждала, чтобы назвать меня по имени. – Садись. Пожалуйста.

Три жестом указывает на обитый розовым бархатом диванчик и идет к автомату для напитков, стоящему на плетеном столике в углу. Я присаживаюсь и оглядываю кабинет: позади стола коллаж из фотографий – женщины в каплях росы, псевдобогемные акценты, образцы продукции в бесформенных, ненадписанных упаковках на подносе тикового дерева с позолотой. Должно быть, я вижу их одной из первых в мире.

Позади стола стоит библиотечный шкафчик на колесиках, заставленный книгами с потертыми корешками. Некоторые совсем старые, переплет сползает ошметками. Названий мне отсюда не видно.

Тут обзор перегораживает узкий торс Три: она вручает мне стакан воды с лимоном и откидывается на подушку напротив.

– Соф, – снова говорит она. Раньше никому и в голову не приходило сокращать имя София. – Добро пожаловать.

Я пристраиваю стакан на колене. Из-за перчаток трудновато удерживать его в руках, я то и дело едва что-нибудь не роняю. «Руки-крюки» – зовет меня мой бойфренд Ричард. В левом кармане ноготь указательного пальца прокалывает кожу на костяшке большого. Борюсь с искушением впиться в ранку зубами. Потираю неровные края сквозь кружево перчатки.

– Я так рада быть с вами, – говорю я. – Это работа моей мечты.

– Ты уже важный член команды, – отвечает Три. – Тебе дали компьютер? И нашу продукцию? Все, что нужно?

– Да, спасибо.

Три отмахивается:

– Не стоит благодарности. У меня увлажняющий крем уже из ушей лезет. И не только. – Она подмигивает.

Я краснею и выдавливаю из себя ответный смешок. Она и впрямь выглядит невероятно увлажненной. Лоб сверкает, как фонарь прожектора. Плечи, открытые топом без рукавов, поблескивают. От нее, точно по пшику диспенсера, ощутимо исходит увлажняющий мист. Три от души смеется грудным смехом. Смеется и смеется. Хлопает себя по колену.

А я сижу с застывшей улыбкой, вцепившись в стакан, щеки горят от боли.

Она качает головой: прядь расчесанных на прямой пробор волос цвета белый блонд касается плеч.

– Расслабься. Красота – это весело. У нас в «Гебе» это один из основополагающих принципов.

Геба. Греческая богиня юности. Подносящая амброзию богам и богиням Олимпа.

Я смеюсь, расслабляясь, и глубже погружаюсь в объятия дивана. Вдруг наваливается усталость – не уснуть бы. Прикладываю стакан с водой к внутренней стороне запястья в надежде взбодриться, но вода тепловатая.

– Давай-ка на секунду о делах. Твой первый крупный проект будет в следующую среду. Джем расскажет подробности – в общем, это съемка для запуска новой коллекции. И, пожалуйста, приходи сегодня вечером выпить с нами! Я угощаю.

Джем – это Джемма. Главный сторителлер «Гебы» и моя начальница. «Она терпеть не может слово “босс”, – сказала Три в финале собеседования. – Я тоже. Это так по-мужски. Зови меня Путеводной Звездой». Последнюю фразу она выудила из воздуха согнутым в крючок пальцем.

– С радостью, но…

Она перебивает меня:

– Так, пора на следующую встречу. Не спеши, обживайся. Скоро начнется настоящая работа!

Я усердно киваю. Воображаю, как голова скатывается с шеи. Вижу, как она плюхается на кремовый ковер, разбрызгивая не подходящий для цветовой гаммы оттенок розового. Раздается легкий стук в дверь, и мы, обернувшись, видим прижатое к стеклу призрачно-белое лицо Мэриголд – она меня вызывает.

Лишь вернувшись к своему столу, я замечаю, что все еще сжимаю стакан с водой – так крепко, что удивительно, как он не разбился.

«Выпить» означало бар отеля за углом от офиса. Я проходила по этой улице бесчисленное количество раз и ни разу не замечала вход: обрамленная плющом дверь, какие обычно ведут в какой-нибудь цех. Мы с Три и Джем ныряем в арку из зелени. Сохо отступает, лиственные стены сужаются, шелестят и движутся, пока не выплевывают нас в темную комнату. Запах новой кожи, цветов и пряностей. Santal 33 от Le Labo. Я тоже его ношу. Мы все его носим: Три, и Джемма, и холеные узкоплечие женщины, снующие у залитого свечами бара, – карандашные наброски, оживающие по мере того, как я привыкаю к темноте.

Тоненькая хостес в черном платье выпрямляется при нашем приближении.

– Мисс Уайтстоун! Как вы сегодня вечером? Можем ли мы усадить вас за обычный столик?

– Если он свободен, – говорит Три. Великодушно – но вместе с тем будто бы способная по-змеиному выдвинуть челюсть и целиком втянуть в пасть голову метрдотеля, окажись столик занят.

Обычный столик Три стоит в дальнем углу малого, более тихого зала. Он, кажется, недостаточно большой, чтобы вместить нас троих, но нам удается подобрать конечности. Неудобно. Если я чуть сдвинусь в любую сторону, то задену коленом или одну, или другую спутницу. Стараюсь оставаться совершенно неподвижной – ноги вперед, спина прямая, почти не дышу. Уже сводит тело – подергивается мышца около копчика.

– Ты бывала здесь раньше? – спрашивает Три. – Это мое любимое место рядом с офисом.

Я качаю головой:

– Первый раз.

Официант приносит три меню. Напитки названы в честь асан йоги. «Собака мордой вниз». «Доблестный воин». При ближайшем рассмотрении понимаю, что в них нет алкоголя. Я не пила со старших классов, и это такое облегчение – не сидеть со стаканом воды в баре, – что я заказываю наугад. «Намаете». Мгновение спустя официант возвращается с нашими напитками и миской миндаля, присыпанного розмарином. В моем бокале безмятежно покачивается на облаке пены веточка лаванды.

Три встряхивает свой напиток. Она поднимает бокал. Мы с Джеммой поднимаем свои в ответ.

– Красота возможна, – говорит Три.

Мы чокаемся, глотаем. «Намаете» слегка шероховат на вкус, он с трудом проскальзывает в горло. В свете свечей губы Три блестят мокрой лакированной кожей. Второй глоток «Намаете» уже не так шокирует. Я начинаю получать удовольствие.

– Итак, – говорит Три.

– Что привело тебя к нам? – спрашивает Джемма.

Разговор неожиданно скатывается в еще одно собеседование. Может, я и вправду задремала, и все это мне приснилось: подписание офера, безмятежный розовый офис, стикер, гласящий, что этот квадрат дымчатого мрамора отныне мой рабочий стол, увесистый пакет с косметикой в набитой до отказа сумке.

– Ну, как вы знаете, я училась фешен-мерчандайзингу в…

Три смотрит на Джемму, затем снова на меня:

– Нет, скажи правду.

Мои коллеги выделяются во влажной духоте зала. Волосы, кожа, щеки и зубы. Момент, когда я поняла, что хочу работать на этих женщин, случился на углу Принс и Кросби. Я ждала, когда можно будет перейти дорогу и встретиться с Ричардом в уличном кафе напротив. Я заметила его за нашим любимым столиком: в синей рубашке, читающего книгу с завернутой обложкой, – и улыбнулась при виде его естественного состояния – каким он бывает, когда думает, что его никто не видит. Было тепло, но еще не жарко, и Сохо бурлил пятничной послеполуденной суетой. Мое беспокойное счастье – иначе я его и не чувствовала никогда. Я проверила телефон – в это время мимо проезжало шикарное авто с тонированными стеклами, – воображая, что внутри кто-то знаменитый – может, Брэд Питт, может, Марго Робби, может, Виола Дэвис. Больше никто из знаменитостей в голову не приходил.

Затем – яркое пятно на горизонте. Билборд. Изображение: безмятежный голубой бассейн, наполняющий буквы логотипа Г Е Б А на белом фоне. Ниже: «Скоро». Спокойное, пустое пространство, парящее над городской суетой, завораживало.

– Брендинг компании запал мне в душу, – говорю я Три и Джемме. – Это как визуальная медитация. Это ведь то, что нам нужно, верно? Чтобы нас успокаивали. Отыскать момент покоя среди всего этого… – Я машу рукой в сторону телефона, который лежит экраном вверх на столе. – Шума. Я хочу дать это людям.

– Эстетика очень важна. Потому-то я и основала косметическую компанию. Когда ты прекрасна снаружи, ты прекрасна и внутри. Понимаешь?

Три, должно быть, лучше всех, потому что при взгляде на нее захватывает дух. Ее белые волосы, графичная подводка, керамическая кожа, платье с открытой спиной. А днем она в нем была? Не помню. Она допивает свой мультяшный напиток, достает из недр сумки Stand компактную пудреницу и тюбик и наносит на губы капельку бальзама «Геба».

Я изучаю ее манеры, пытаюсь запомнить изящество, с которым она обращается с тюбиком, бросает его в сумку и защелкивает застежку, после чего зовет: «Официант!» – и машет рукой:

– Еще по одной, пожалуйста.

Появляются три свежих напитка. Но я еще не допила первый. Пена разводами по стенкам.

– Допивай, Соф! – говорит Джемма. Мои щеки теплеют.

София – недавняя выпускница с подержанной сумочкой Louis Vuitton Neverfull в шкафу, явно одевающаяся на распродажах и с сухой кожей на костяшках пальцев. Соф – безупречный профессионал. Ее одежда, волосы и зубы источают деньги.

Еще один «Намаете» мне не повредит. Ничто в этом напитке не сделает меня язвительной и злобной. Только калории, о которых остальные, кажется, не парятся вовсе. Я делаю самый большой глоток, на который способна, с трудом глотаю и запиваю водой. Мои носовые пазухи заполняет лаванда. Моргаю, и слеза скатывается по щеке.

Три хватает меня за запястье одной рукой. Другой берет за подбородок. И поворачивает мое лицо прямо к себе.

– Ну милая, – говорит она. – Не плачь.

Она отпускает меня, прижимает указательный палец к единственной слезинке, впитывая жидкость в кожу, и подносит палец к губам. Ее розовый кроличий язычок высовывается и слизывает влагу.

– М-м-м, соленая! – хихикает она.

Мне бы насторожиться. Моя новая начальница только что коснулась моего лица. Только что слизала мои слезы со своей ладони. Но моя новая начальница – Три Уайтстоун. И она улыбается как сумасшедшая, словно ждала меня всю жизнь. Забавно, но мне кажется, что так и есть. Мне кажется, во мне может быть то, что ей нужно.

Словно услышав мои мысли, она говорит:

– Мы так рады, что ты с нами.

Замок на входной двери открыт, язычок покоится на косяке. Который час? Несколько минут назад Три посадила меня в Uber XL. Водитель предложил мини-«фиджи», органическое мятное драже для свежести дыхания, которое я радостно рассасывала, пока мы петляли по нижнему Манхэттену. Я не пьяна, но окутана воспоминаниями об опьянении. Я расслаблена и переливаюсь через край.

Я толкаю дверь. Она врезается в стену.

– Черт! Доминика! – Кручу ручку замка. Язычок встает на место, и дверь закрывается. Я запираю ее за собой. На полу моей спальни, расслабленно расставив ноги, темные волосы стянуты в пучок резинкой, сидит и красится Дом, моя соседка и лучшая подруга. Она сняла со стены зеркало в полный рост и приставила его к кровати – любит показать, кто тут хозяйка. Бесит.

– Полное имя. Я попала. – Дом не отрывает взгляда от своего отражения.

– Что ты здесь делаешь? – Мои подводки разбросаны по ковру. На ней черные кружевные стринги и полосатый топ-бандо, как будто она одевалась и на что-то отвлеклась.

– Роюсь в твоей косметике.

Я бросаю сумку на пол, сажусь рядом с Дом и стягиваю перчатки.

– Как будто у тебя своей мало!

Блог Дом @MAKEUPSEX – о сексе и макияже – достаточно популярен, так что подводок у нее завались, да и всего остального тоже. Она начала публиковать свои записи онлайн во время единственного семестра в Школе визуальных искусств. Все великие художники вели дневники, но ее дневнику нужно было чем-то зацепить, вот она и решила рассказывать историю своей жизни через макияж, который сопутствовал вечеринкам, свиданиям с почти-знаменитостями любого гендера и употреблению всяческих веществ. Когда в сети завирусился ее пост о лучших жидких помадах для минета, она бросила учебу, чтобы полностью посвятить себя проекту.

Теперь она получает скромный доход от рекламы и спонсорства и зарабатывала бы больше, если бы удосуживалась регулярно постить обновления. Ее образ жизни – дорогие таблетки, одежда Prada и Margiela и ежевечерние ужины в мишленовских ресторанах – финансируется внушительным трастовым фондом. Наше жилище в Лоуэр-Ист-Сайде досталось ей в наследство, когда умерла ее бабушка по матери.

Мы с Дом встречаемся взглядами в зеркале. Она ползет ко мне на четвереньках. Закрывает глаза и велит угадать. Одна стрелка четкая, с высохшим глянцевым финишем. Другая – размазанная, как след от Пепельной среды[2].

Я указываю на один глаз, потом на другой:

– Stila Stay All Day, Urban Decay 24/7 Glide-On.

– ДА! – Дом опускается на пятки, вскидывая руки. Падает на четвереньки, выпрямив локти, и целует меня в лоб.

Я разглядываю ее вблизи. Слезящиеся глаза и постоянное легкое шмыганье носом: примерно на четыре с половиной, может, пять из десяти. Дом никогда не бывает полностью чистой. Она не может справиться с «неприкрытой реальностью», как она это называет. Ей нужна постоянная дымовая завеса между ней самой и тем, что она называет «всем этим дерьмом». То есть жизнью.

Сегодня вечером дела не так уж плохи: она держится прямо. И подводка у нее идеальная.

– Где ты была? – Дом с подозрением кривит губы, точно лимон кусает.

– На работе. Помнишь? Первый день.

– Работа! Да! С Три Уайтстоун. Как все прошло? – Когда Дом полностью в сознании, она засыпает меня вопросами.

– Эм… нормально? Мне особо ничего и не поручали. Но через несколько дней у нас большая съемка. Тогда я узнаю больше. И мы пошли выпить после работы.

Дом вскидывает бровь:

– Выпить?

– Безалкогольный коктейль. Три сказала, что почти все в «Гебе» трезвенницы. И веганки.

– Судя по всему, ужа-а-асно весело. – Она переворачивается на спину, головой ко мне на колени. – Я тоже работаю. Я собираюсь танцевать до рассвета, целоваться с кем-нибудь потным, спать на не-шелковых наволочках и наблюдать, как мои стрелки переживут утро. Пошли со мной?

– Прости, детка, мне рано вставать. Работа, помнишь? Плебейская жизнь – она такая.

Я стряхиваю Дом и забираюсь в кровать. Лавандовые «Намаете» пульсируют в моем организме, убаюкивая меня, словно младенца. С легким уколом вины я думаю о ежевечернем ритуале ухода за кожей, но подушка зовет, и я падаю спать.

– Честно зарабатывать на жизнь, уважаю. – Дом встает, подцепляет пальцами ног свою мятую юбку с пола, где я ее оставила, затем поднимает и натягивает на шикарные бедра и застегивает молнию.

– Спасибо, что дала сегодня поносить, – бормочу я, засыпая.

– Все для тебя, детка. – Она посылает мне воздушный поцелуй и уходит.

После школы с Моной. Колено упирается в раковину, пока она красит глаза в ванной, подушечка стопы другой ноги вдавлена в линолеум, юбка задрана до верха бедер. Ей хотелось выглядеть сексапильной ради парней, которые проходили мимо, пока мы сидели на скамейках на городской площади – достаточно далеко от школы, чтобы оказаться вне юрисдикции учителей, и на полпути между нашими домами.

Эти парни носили отцовские кожаные куртки и парфюм старших братьев: дешевый мускусный запах не мог скрыть застарелый запах сигарет и вонючей травки, самые опасные сосали жевательный табак, перекатывая зубами жвачку. Парни, на которых мы втайне западали. Те, кому мы позволяли трогать себя на вечеринках. Мы чувствовали, что в силах изменить этих парней, сделать из них мужчин. Мона – с дерзкими кошачьими глазами и выпяченными сиськами, а я – в высоко подвязанной белой футболке и летящей школьной юбке.

Она протягивала мне кисточку подводки:

– Дай я тебе глаза накрашу?

Я никогда не позволяла. Меня пугала сила черного. Резкие линии, которые Мона наносила ватной палочкой с точностью скульптора, прочерчивали ее бледную кожу, отчего она выглядела старше и хуже – точь-в-точь как официантка с кашлем курильщицы в круглосуточной закусочной, где мы давились черным кофе, чтобы чувствовать себя круче и взрослее. Требовались усилия, чтобы смыть это в те ночи, когда Мона не падала в кровать прямо с макияжем, просыпаясь утром с енотовыми разводами под глазами, – подводка цеплялась за кожу и становилась частью ее лица, как нос или веснушки.

Я уже видела, как это состарит ее. Привычки будут милыми и сексуальными, пока однажды не перестанут. Хотя Мона была красивее и свободнее духом – как нас учили, именно этого хотят мужчины и парни, – я чувствовала свое превосходство. Когда я закрывала глаза, то видела женщину на много десятилетий старше – с моим лицом. Кожа слегка дряблая, но еще гладкая. Ухоженная. В этих видениях я никогда не улыбалась, но намек на ухмылку присутствовал всегда.

Я не пользовалась косметикой – разве что помадой бабушки Люси, ну один раз стащила в аптеке блеск для губ с запахом пирога. Но вот наступило время школьного бала, и Мона заявила, что на фотографиях я буду совсем голой, и помогла мне нанести слой тональника, крылья смоки айз и блеск для тела на щеки и плечи. Она была права: мне понравилась девушка, что смотрела на меня из зеркала в спальне, а позже, когда выложили фотографии, я выглядела совсем взрослой под руку со своим кавалером в потертой кожаной куртке поверх белой рубашки с галстуком. Женственная и милая. Податливая, как кукла.

Но пока что Мона в ванной. Мона, сияющая среди въевшейся грязи. Ее девичьи движения: взмах запястья, поворот подбородка – врожденная, не выработанная уверенность в себе. Она остается там, застывшая в янтаре моей памяти. Невинная мушка трепещет крылышками. Я часто ее навещаю – всякий раз, когда закрываю глаза.

2

Воркование голубей выдергивает меня из принцессиного сна. Я опускаю ступни на пол, растягиваю мышцы шеи, глядя на календарь на стене напротив кровати. Если пролистать на два месяца вперед до июля, мой тридцатый день рождения будет обведен красной ручкой. Тридцать лет тридцать первого.

Выполняю несколько асан на коврике для йоги, валяющемся на полу. Однажды я вычитала в журнале, что для поощрения утренних тренировок нужно держать все необходимое наготове сразу, как проснешься. Позвоночник податливо изгибается в «кошку» и «корову», сворачивается в «собаку мордой вниз». В «позе ребенка» поворачиваю голову набок и изучаю свое лицо в зеркале. Никаких высыпаний. Пухлые веки. Гладкий лоб, скулы. Но в глубине уже таится проблеск распада. Зеркала – порталы в будущее: мое морщинистое лицо накладывается на молодое.

Я утыкаюсь лбом в коврик и дышу.

Ритуал таков: холодный душ, с криком встать под ледяные струи, отсчитать до десяти, потом медленно добавить теплую воду, пока температура не станет терпимой.

Я борюсь с фолликулярным кератозом на руках и бедрах твердым скрабом с лимоном и порошком грецкого ореха, дважды набираю из диспенсера очищающее масло «Геба» для тела с нероли. Дурманящий цветочный пар заполняет узкую кабинку душевой. Затем мою волосы отшелушивающим шампунем с углем, после чего наношу на волосы глубоко увлажняющую маску и держу, пока брею подмышки, ноги и линию бикини с мужским кремом для бритья из аптеки и бритвой пастельных тонов от компании, которая присылает сменные головки по почте каждые три месяца. Потом я стою под душем еще минуту, на секунду сильнее врубаю горячую воду, обжигая изгрызенные кутикулы.

Вытираюсь полотенцем и распыляю масло на влажную кожу, расчесываю спутанные волосы. Как бы я хотела позволить себе шелковую наволочку, как у Дом, чтобы просыпаться чистенькой и не помятой. Иногда она одалживает мне одну из своих, которой не пользуется. Сбрызгиваю волосы от середины длины до кончиков текстурирующим спреем, заворачиваю во второе полотенце, предназначенное исключительно для этого (и уже приобретшее нездоровый желтоватый оттенок). К этому времени масло для тела впиталось, и я наношу на руки и ноги увлажняющий крем с коллоидной овсянкой и надеваю халат. Душ раскрывает поры, делая меня в целом податливой и свободной в движениях. Я могу оценить свое расплывчатое отражение в дымке только что протертого зеркала.

Этим утром на краю раковины выстроились пузатые баночки уходовой линейки «Геба».

Я пропускаю очищающее средство – чрезмерное обезжиривание усиливает выработку кожного сала и, следовательно, провоцирует высыпания – и прямо на чистую кожу наношу в три нажатия тонизирующий мист с розовой водой. Сыворотка (смесь витамина С и феруловой кислоты, затем гиалуроновая кислота) идет следующей. Машу на себя руками, чтобы лицо быстрее высохло, затем распределяю каплю крема для глаз между безымянными пальцами и притопывающими движениями наношу полукругом вдоль глазничной кости, пока не исчезнет белый налет. Все запечатывается щедрой порцией солнцезащитного крема, отчего лицо на ощупь становится как лента для мух.