- -
- 100%
- +
Я стояла, не в силах отвести взгляд от распахнутого окна на девятом этаже. На подоконнике, чуть подавшись вперёд, замерла молодая девушка с распущенными чёрными волосами — они тяжёлыми прядями свисали вниз, почти касаясь рамы. Тонкий бюстгальтер едва удерживал её пышную грудь, а пальцы судорожно сжимали край подоконника.
В этот миг кто‑то подошёл сзади, резко сжал мои плечи сильными руками и шепнул на ухо — тихо, но властно:
— Кричи. Давай же. Посмотри вниз, быстрее. Не выдавай себя.
Я знала, кто это. Послушно опустила глаза.
У моих ног, в бордовой луже, лежал мой муж. Белые туфли промокли, пропитались тёплой липкой жидкостью и приобрели розоватый оттенок. Голова мужа была вывернута под неестественным углом — глаза, застывшие в немом ужасе, смотрели прямо на мои туфли, а рот так и остался приоткрыт, будто он хотел что‑то сказать в последний момент.
Мышцы словно окаменели. Мозг отдавал приказы, но тело не слушалось — каждая попытка пошевелиться давалась с мучительным усилием. Наконец рука дрогнула, поднялась к лицу, а потом…
Я отчаянно закричала. Звук вырвался из груди — хриплый, надрывный, полный безысходности. Колени подкосились, и я бы рухнула на залитый кровью асфальт, если бы Онне удержал меня, крепко прижав к себе. Его хватка была железной, почти болезненной, но в тот момент она оказалась единственной реальностью, за которую можно было уцепиться.
Кровь… Она была тёплой и липкой, её металлический запах заполнял лёгкие. Но где‑то в глубине сознания всплыло странное ощущение дежавю. Я уже видела что‑то подобное — только тогда не смогла заставить себя посмотреть. Тогда смерть пахла иначе: не железом, а приторной сладостью шоколада и затхлой горечью старого алкоголя. Воспоминание промелькнуло и исчезло, оставив после себя лишь ледяной озноб и вопрос: сколько ещё раз мне придётся столкнуться с этим кошмаром?
Онслегка встряхнул меня, возвращая в реальность:
— Всё кончено. Теперь ты принадлежишь мне.
Я закрыла глаза, пытаясь отстраниться от происходящего. Но крик всё ещё звучал внутри — беззвучный, бесконечный, отчаянный. И я знала: этот звук останется со мной навсегда.
Двенадцать лет назад.....
Всё началось ещё в детстве, когда мне было шесть лет. Родители постоянно пили, дома редко была хоть какая-то еда. Для них меня не существовало, так что для своих лет я была очень даже самостоятельной. Хорошо, что соседка меня подкармливала, да иногда приносила вещи, хоть и старенькие, но чистые и целые. Дома я старалась убирать пустые бутылки, мыть посуду и собирать разбросанные вещи. Пока другие дети ходили в детский садик и беззаботно играли, кушали вкусную еду и спали в теплых кроватках, я бесцельно гуляла в окрестностях дома. Если кто‑то оставлял игрушки, я искренне радовалась. Только так у меня была возможность поиграть с ними и почувствовать себя самым обычным ребенком.
Иногда мне казалось, что я живу не дома, а в чем‑то вроде мусорного мешка, который никто не собирается развязывать. В коридоре стоял запах кислой водки и плесени — наш постоянный одеколон. Я очень хотела, чтобы однажды всё это исчезло, но не знала, как попросить об этом мир. Этот вечер не стал исключением. Я сидела на карусели, которая медленно крутилась по кругу, прижимая колени к груди. Мне было очень страшно.
Дома отец схватил меня за волосы и начал кричать, требуя бутылку водки. Мама в этот момент лежала в пьяном угаре на диване в одной сорочке, её рука безвольно свисала, держа пустой стакан. Я царапала его руки, но он только смеялся и дёргал меня за волосы сильнее.
Однако, вывернувшись, я смогла укусить отца за руку и убежать босиком в одной пижаме на улицу. Я беззвучно плакала и молила:
“Помогите мне. Прошу, хоть кто‑нибудь... Я буду слушаться, умываться и сидеть тихо. Только не бейте и дайте покушать”.
— Держи булочку, — раздался тихий детский голос, тогда я даже не задумалась почему он появился так тихо и внезапно.
Я подняла заплаканные глаза — силуэт передо мной был размытым. Там стоял мальчик с аккуратно зачёсанными на бок волосами, одетый как примерный школьник-ботаник. Я никогда не видела такого чистого и опрятного ребёнка. Как странно, он пахнет буквально ничем.
Посмотрев на булочку, я сглотнула слюну.
— Спасибо, но не надо.
— Почему? Ты же голодная.
— Да, но я не могу отобрать у тебя последнее.
Мальчик посмотрел сначала на меня, потом на булочку и разделил её на две части.
— Держи. Можно? — он кивнул на место около меня.
Я молча согласилась и с жадностью начала есть, но часть машинально убрала в карман. Булочка была такая мягкая и сладкая, я никогда раньше не пробовала такой вкусной выпечки. Пока я кушала, этот юный незнакомец протянул еще и шоколадку! Тогда я подумала, что может все таки замерзла и все это мне снится? Рай, наверное, пахнет именно так — сладким тестом и шоколадом, а не спиртом.
Меня немного удивило, что его руки были тёплые, сухие, будто он не сидел со мной на ветру. Я хотела спросить, почему он не мёрзнет, но булочка была слишком вкусной, чтобы думать о чем-то еще.
— Почему ты плачешь? Обидел кто? — от наслаждения вкусным тестом меня отвлек внезапный вопрос мальчика.
— Мои родители пьют, жду пока они уснут.
— Сейчас так темно и холодно, ты замерзнешь.
Он говорил тихо и очень серьёзно, совсем не по‑детски. И глаза… В них не отражался свет фонарей, казалось они поглощают его. Тогда я не придала этому значения, слишком истощена была.
— А ты почему так поздно гуляешь? Где твои родители?
— Мы идём от бабушки, я побежал вперёд, хотел прокатиться на карусели.
Мне стало очень обидно, что у меня нет таких прекрасных родителей и бабушки, которая умела бы печь вкусные булочки.
— Наверное, уже пойду домой, спасибо тебе за булочку, — я уже собиралась встать с карусели и бежать к подъезду, когда он произнёс:
— Меня зовут Всеволод, а тебя ?
— Света
— Придешь завтра? Я принесу для тебя еще вкусностей.
— Да, приду и буду ждать тебя, — с этими словами я побежала в сторону дома.
Всё же родители уснули, теперь и я могу немного поспать. Я засыпала с улыбкой и мыслью, что теперь у меня есть друг. Но было в нем что-то такое, неуловимое и это что-то вызывало непонятный трепет.
Вся неделя прошла относительно спокойно. Родители часто уходили на подработки, чтобы купить себе водки и закуски. Меня они вообще не замечали, и я была рада. Сева постоянно приносил мне булочки, конфеты, пирожки, я не ела такое никогда, мне казалось, я попала в сказку, пока это хрупкое детское счастье не рухнуло в один из вечеров.
В тот вечер я не успела сбежать: у двери Отец схватил меня за волосы и поволок на кухню
—Глянь, какая красотка выросла!
Он взял моё лицо в руку и стал поворачивать в разные стороны, показывая мужику на вид совсем старому.
— Да она совсем маленькая, что мне с ней делать? — он сморщил лицо и выпил полстакана водки.
Отец не унимался.
— Как что, пускай пока занимается делами по дому, а там, глядишь, и подрастёт и сможет по‑другому угодить тебе.
— Да чего ты ребёнка‑то пугаешь, сволочь! — мать схватила меня и дала подзатыльник отцу.
У них началась очередная ссора, а я, улучив момент, со всех ног бросилась из квартиры. Моё сердце колотилось с бешеной скоростью. Страх затуманил разум, я босиком добежала до карусели, где меня уже ждал Сева.
— Света, что случилось? Опять родители били?
— Мне так страшно, они хотели отдать меня своему знакомому дядьке.
Я не могла говорить, рыдание встало комом в горле. Холод пробирался по босым стопам, под штаны и кофточку.
— Подожди меня в нашем домике, я сейчас приду.
Я кивнула и пошла к домику, где обычно девочки играли в дочки‑матери. Дверца домика скрипнула, внутри пахло сырым деревом и старым песком. Я забилась в угол, обняв колени.
Прошло минут двадцать, когда Сева вернулся, он принёс мне носки и свои резиновые сапоги и куртку, в полиэтиленовом пакетике лежали пирожки.
— Одевайся и ешь давай. — Он протянул мне пакет и одежду.
Я быстро надела всё и стала есть.
— А если твои родители узнают, что пропала твоя одежда, они сильно будут тебя ругать?
Всеволод посмотрел на меня своими тёмными, слишком спокойными для ребёнка глазами и произнёс:
— Нет, они у меня хорошие.
Почему‑то от этих слов по спине побежал холодок. В их дворе я никогда не видела ни его родителей, ни бабушку, про которую он говорил.
— Я вот тебе что ещё принёс, — он достал стеклянную небольшую бутылочку из внутреннего кармана курточки.
— Что это? Можно я попробую?
Он отдёрнул руку так резко, будто я потянулась не к стеклу, а к огню.
— Нет, тебе нельзя. Сегодня, когда ты придёшь домой, очень осторожно открой бутылочку и разлей в стаканы, из которых пьют твои родители. Будь очень осторожна, чтобы на тебя не попало.
— А что это такое? — я с любопытством рассматривала бутылочку в руках друга. Вода в ней была прозрачная, но как‑то не по‑настоящему: свет фонаря в ней не отражался, а будто проваливался внутрь. Исходил странный запах — не как у водки, не как у лекарств. Сладковатый, тяжёлый, от которого хотелось и вдохнуть глубже, и сразу отодвинуться, прямо как горький шоколад.
— Когда они выпьют это волшебное снадобье, у тебя начнётся новая, спокойная жизнь.
Он произнёс это таким тоном, будто заучивал фразу, сказанную когда‑то давно кем‑то другим.
— А что будет если мама и папа выпьют это? — спросила я шёпотом, сама не понимая, чего боюсь больше: нова жизнь или того, что всё останется как есть.
Сева улыбнулся. Улыбка вышла очень аккуратной, ровной, «как на картинке» — ни капли детской неровности.
— Они просто уснут, — ответил он. — А ты наконец‑то сможешь дышать. Разве ты этого не хочешь?
Я прижала бутылочку к груди. Хотела сказать «нет», но язык сам сложил другое слово:
— Хочу.
-помни оно сработает если только ты искренне этого желаешь…
Спустя двенадцать лет, стоя над телом мужа, я почувствую на плечах те же теплые, сухие руки. И пойму: Сева не ушел. Он просто ждал, когда мне снова понадобится свобода. На следующее утро родители действительно спали. Вечным сном. А Сева улыбался и говорил, что теперь мы всегда будем вместе. Мне было шесть, и я думала, что это счастье.
Если история кажется важной/цепляет — поддержите, пожалуйста, лайком, вы оцениваете только качество текста и силу эмоций. Ваши реакции помогают книге не потеряться среди других
Глава 2
Двенадцать лет назад....
Я вернулась домой глубокой ночью. Всеволод уже ушёл, а я, как и всегда, решила дождаться, пока в квартире наступит покой. В подъезде стояла влажная, промозглая тишина, но, как только я открыла дверь, на меня навалилось зловоние — тяжёлый, липкий запах дешёвого спиртного, гнилой еды и застарелой грязи. Он будто пролез в лёгкие и поселился там, отравляя каждый вдох.
Меня трясло от холода, хотя на мне была куртка. Осторожно, чтобы не скрипнули половицы, я сняла сапоги и, ступая по липкому линолеуму, прошла в комнату, где спала мама. Она лежала, раскинувшись поперёк дивана, и, как всегда, в её руке был зажат стакан. Иногда мне казалось, что он уже прирос к её пальцам. Осторожно, почти не дыша, я достала его и поставила на пол. Осторожна открыла бутылочку с жидкостью, что мне дал Всеволод и замерла, сердце бешено стучала, рука чуть дрогнула,остановилась лишь на миг “я правильно поступаю, мама? “— налила в стакан половину, вторую отнесла в кухню и наполнила для папы, который спал, уткнувшись лицом в стол. “ Это поможет вам, мы наконец то сможем стать семьёй”
Схватив подушку и одеяло, я пошла в ванную. Это давно стало моим укрытием. В тесном, пахнущем ржавчиной и хлоркой пространстве было хотя бы тихо, залезла в ванну и легла, укутавшись с головой, я чувствовала себя почти в безопасности — за тонкой дверью оставались крики, бутылки и шёпот злого хмельного бреда.
В эту ночь я уснула быстро. Всеволод сказал, что завтра моя жизнь изменится, и я верила ему так отчаянно, как верят только дети. Я старалась поскорее провалиться в сон, чтобы проснуться уже в новой жизни.
Мне снился невероятно красивый сон. Я лежала на мягкой лужайке из густой, ярко-зелёной травы. Вокруг качались под лёгким ветерком цветы всех возможных оттенков, над ними порхали бабочки. Небо было чистым, глубоким, голубым - голубым, и солнце ласково грело кожу. Ко мне бежал Всеволод, смеялся, махал рукой. Я улыбалась и тоже махала ему навстречу.
И вдруг этот мир разорвал звук. Рядом, будто у самого уха, раздался чудовищный, не человеческий крик. Солнце погасло, как лампочка — одним щелчком. Лужайка исчезла, цветы превратились в чёрные лоскуты, которые разметал внезапно налетевший ветер. Небо раскололось на полосы, и меня потянуло вверх, в чёрную, бешено вращающуюся воронку. Воздух вырвало из груди, я пыталась закричать, но голоса не было — только немой ужас. Меня закручивало всё сильнее, я чувствовала, как тело рвётся изнутри, как меня тянет куда-то, где нет ни света, ни тепла.
В тот момент, когда казалось, что меня разорвёт или унесёт навсегда, чья-то рука крепко схватила меня за запястье. Я дёрнулась — это был Всеволод. Он тряс меня изо всех сил и кричал что-то, но его голос будто доносился из-под воды. Мир дрожал, проваливался, ломался, и я, захлёбываясь страхом, распахнула глаза.
Надо мной стояла мама.
Она трясла меня за плечи, так сильно, что голова билась о край ванны. Из её рта по подбородку текла тёмная кровь. Глаза были расширены до безумия, в них не было ни капли осознанности — только тупой, звериный ужас. Из её горла вырывался хрип — рваный, сиплый, будто кто-то изнутри рвал ей голосовые связки. На секунду мне показалось, что это не мама, а какая-то вылезшая из кошмара тварь, которая научилась пользоваться её телом.
На кухне раздался дикий, пронзительный крик отца — он кричал и бранился так, будто в голосе была не только злость, но и паника. Тарелки и чашки звякали и разбивались о пол, летя осколками, которые сыпались как дождь; звук их удара разрывал тишину и делал её ещё невыносимее. Мама обмякла: тело её осело, плечи свисли, глаза закатились в белки и больше не смотрели на мир.
Всё вокруг кружилось. Сердце стучало в ушах, дыхание обрывалось. Руки подкосились, не могла пошевелиться, не могла закричать. Я зажмурила глаза и плотно закрыла уши ладонями, будто это могло отгородить меня от безумия, что творилось рядом. Не знаю сколько я так просидела, но когда открыла глаза и убрала руки стояла тишина. Я собрала всю свою силу и выглянула из ванной, на полу лежала мама, скрюченная, как сломанная кукла. Я старалась не смотреть, не думать, что это значит, заставила себя сосредоточиться на коврике, на трещинах в штукатурке, на чём угодно, лишь бы не видеть. Поставила одну ногу на пол — холодный линолеум обжёг кожу, как лёд, — уже занесла вторую, когда вдруг...
Внезапно холодная липкая рука вцепилась в мою лодыжку. Пальцы сжались, будто когти, — я ощутила, как ногти болезненно впиваются в кожу. Я дёрнулась, но хватка не ослабла. Мама шевельнулась, её голова медленно повернулась, волосы разметались, открывая лицо: глаза, белые и без зрачков, уставились на меня пустотой, рот искривился в беззвучном крике, а из горла вырвался новый хрип — мокрый, булькающий. Ужас парализовал меня заново, ноги отказались слушаться, и мир сузился до этой руки — холодной хватки из могилы, тянущей обратно в кошмар.
Мне казалось, если я сейчас не вырвусь, не убегу — она меня утащит с собой в ад, в ту чёрную воронку из сна, где нет ни света, ни спасения. Собрав всю смелость, я выдернула ногу из цепких пальцев мамы, и рванула к входной двери. Меня всю трясло, колени подгибались, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из рёбер. Двери я не закрывала на ключ — инстинкт подсказывал: в случае чего секунда решит всё. Руки скользили по холодной ручке, пальцы онемели от страха, но я распахнула её одним рывком. Холодный воздух подъезда ударил в лицо — сырой, пропитанный запахом кошачьей мочи и вчерашнего супа. Я вылетела наружу, спотыкаясь и врезалась прямо в соседку, которая как раз выходила из своей квартиры с мусорным пакетом в руках.
Тётя Люба, вечно хмурая пенсионерка , бигуди в волосах — посмотрела на меня и расширила глаза до размера блюдц. Её рот приоткрылся в беззвучном "о", пакет выскользнул из рук, катаясь по ступенькам. Я увидела своё отражение в её зрачках: бледное, искажённое лицо, спутанные волосы, кровь на щеке от царапин — призрак из кошмара. "Что... что с тобой?" — прошептала она, но слова утонули в гуле в ушах.
Мир поплыл, тьма сомкнулась вокруг — ноги подкосились, сознание провалилось в бездонную яму. Последнее, что я уловила: визг соседки, топот по лестнице, и далёкий, пробивающийся сквозь стены, хрип из квартиры.
Глава 3
Я очнулась в больнице от резкого, непривычного ощущения тишины. Не той тяжёлой, тревожной тишины, к которой привыкла дома, между криками и грохотом бутылок, а другой — мягкой, приглушённой, наполненной шёпотом голосов где - то в коридоре и редким звоном посуды. В палате стояли три кровати, помимо меня, были еще две девочки. Они тихо играли: у одной в руках была кукла в ярком платье, у другой — пластиковый зайчик и маленькая машинка. Они раскладывали игрушки на одеяле, что - то обсуждали вполголоса и иногда улыбались. Мне было странно и немного больно наблюдать за этим — у меня никогда не было таких игрушек, да и вообще никаких.
Через какое то время дверь палаты приоткрылась, и к одной из девочек вошла женщина — её мама. Она была такая красивая и аккуратная: тёмные волосы собраны в пучок, чистое пальто, на шее шарф, от неё пахло чем - то тёплым и домашним — мылом и мандаринами. Мама села на край кровати, нежно провела ладонью по волосам своей дочери, поправила подушку и достала из пакета несколько мандаринок. Одну она начала медленно чистить: тонкая оранжевая кожура спиралью свивалась в её пальцах, в воздухе сразу потянуло сладким цитрусовым ароматом. Потом, улыбаясь, она поднесла дольки к губам дочери, что - то шутливо говоря, а девочка смеялась и кушала мандарин.
Глаза защипало. Я резко отвернулась к стене, уставившись в белую, слегка потрескавшуюся краску, чтобы не видеть эту картину. Моя мама никогда так обо мне не заботилась. Никогда не гладила по волосам, не сидела у кровати, не чистила фрукты, не приносила вкусности. В груди тяжело кольнуло: я снова ясно ощутила, что я — лишний ребёнок, никому не нужный. До меня нет дела ни дома, ни здесь.
Стараясь не думать о плохом, я сжала кулаки и торопливо стёрла слёзы костяшками пальцев, но они, словно назло, всё равно катились по щекам одна за другой — горячие, обидные. Я прикусила губу, чтобы не всхлипнуть вслух, и старалась дышать ровно. В этот момент кто - то осторожно провёл ладонью по моим волосам — мягко, аккуратно, как гладят маленьких детей, когда хотят успокоить.
Я удивлённо повернула голову.
Рядом со мной стояла та самая мама девочки, которую минуту назад кормила мандаринами. В её руке был маленький очищенный мандарин — ровный, круглый, оранжевый, разделённый на аккуратные дольки. Она протянула его мне, наклонившись чуть ближе, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. Я почувствовала, как во рту мгновенно набралось слюны от одного только запаха — сладкого, свежего, почти сказочного для меня.
— Не бойся, бери, ешь, — мягко сказала она. — Я всем почистила. Вы такие маленькие, но уже такие самостоятельные. Вас тут трое, вам вместе не будет так страшно. Я буду часто приходить и приносить разные сладости.
Я не сразу осмелилась протянуть руку. Казалось, что если я возьму этот мандарин, он рассыплется или исчезнет, как сон. В этот момент девочка, та, чья мама стояла у моей у кровати, вдруг сказала:
— Мама, у этой девочки нет родителей. К ней никто не придёт. Можно я с ней буду делиться?
Женщина посмотрела на меня внимательнее. В её глазах мелькнула боль. Влага блеснула в уголках глаз. Она ещё раз погладила меня по волосам — чуть дольше, чем в первый раз, будто пытаясь через прикосновение передать то тепло, которого мне не хватало.
— Как тебя зовут, дитя? — спросила она негромко.
Я растерялась. Никто никогда не называл меня «дитя» — разве что соседка, которая иногда подкармливала меня оставшейся едой и ворчала, что я слишком худая. Я немного помолчала, собираясь с духом, и сама удивилась, насколько чужим и тихим прозвучал мой голос:
— Меня зовут Света, — выдохнула я, чувствуя, как имя, которое я привыкла слышать только в окриках и ругани, вдруг прозвучало по-другому — мягко, почти бережно.
Женщина тихо сказала, будто боясь спугнуть что - то хрупкое внутри меня:
— Света… красивое имя. Не плачь, Света. Жизнь нам нелегко даётся, но знай: всё пройдёт, уйдут невзгоды, и обретёшь ты своё тихое счастье.
Эти простые слова, заставили моё маленькое сердце дрогнуть и вдруг забиться по - другому — не от страха, как обычно, а от осторожной надежды. Будто в груди зажёгся крошечный огонёк, который до этого кто - то упрямо гасил годами темноты и криков. Я вслушивалась в каждое слово, бережно складывая их где- то глубоко внутри, как самый драгоценный секрет: «уже было плохо — значит, может стать хорошо».
Мы быстро подружились. Девочки, с которыми я делила палату, оказались удивительно весёлыми и добрыми. Они пододвигали ко мне свои сокровища — кукол, машинки, выцветшие книжки — и никогда не делали вид, что это «их, а не моё». Вместе мы придумывали истории, устраивали «чайные» с куклами, смеялись над глупыми рисунками. К ним регулярно приходили мамы и папы — с фруктами, соками, сладостями, мягкими игрушками. Иногда заглядывали бабушки — с вязанными носочками, пирожками и терпеливыми сказками. И самое удивительное: все они, незнакомые взрослые, не проходили мимо меня, не делали вид, что я — пустое место. То конфетку сунут в руку, то погладят по голове, то спросят: «Как ты, солнышко?» Это было так непривычно, что сначала я даже не верила, что всё это по - настоящему, а не просто чья - то ошибка.
Прошло четыре дня. В палату, чуть слышно шаркая по полу, вошла пожилая женщина. На ней была аккуратная вязаная шапочка, старенькое, но чистое пальто и поношенные, немного раздутые сапоги. Лицо морщинистое, усталое, но глаза — тёплые, внимательные. В руках она бережно прижимала к груди небольшой пакетик, как будто там лежало что- то очень ценное. Не знаю почему, но в ту же секунду я всем существом почувствовала: она пришла именно ко мне. Видимо, бабушка тоже сразу поняла, кто есть кто: не раздумывая, она пошла прямо к моей кровати, не оглядываясь по сторонам.
— Светочка, здравствуй, — её голос был хрупким, но в нём звучала такая любовь и вина, что у меня перехватило дыхание. — Я твоя бабушка. Прости, что не могла раньше к тебе прийти. Твоих родителей больше нет… мне сообщили слишком поздно. Я собираю документы и после больницы заберу тебя к себе.
Слова будто поплыли перед глазами, распались на кусочки: «твоя бабушка»… «родителей больше нет»… «заберу к себе». Всё происходящее казалось сном — слишком светлым и невозможным, чтобы быть правдой. Я прислушивалась к себе, пытаясь найти внутри боль о родителях, слёзы, тоску, но не находила ничего, кроме странного, почти стыдного облегчения. Не было больше бутылок, криков, страха ночей. Вместо этого — ощущение, будто с меня сняли ржавые цепи, к которым я давно привыкла и уже не замечала, как они ранят кожу.
Вспомнились слова Всеволода — о том, что скоро моя жизнь изменится. Он был прав: в этот момент где -то там, далеко, старая жизнь окончательно обвалилась, как сгнившая стена, а за ней показался узкий, но настоящий проход в другое будущее. С бабушкой я никогда раньше не встречалась, не знала даже, что она существует. В тех редких разговорах, что слышала от родителей, слова «бабушка», «родня», «семья» никогда не звучали. И всё же сейчас, глядя на эту маленькую, усталую женщину с тёплыми глазами и крепко сжатым в руках пакетом, я чувствовала лишь одно: как же хорошо, что она есть. Что у меня вообще кто - то есть. Что я больше не пустое место в чьей- то пьяной жизни, а внучка — настоящая, живая, нужная.
Глава 4
Бабушка, как и обещала, вернулась за мной в больницу через несколько дней. Она привезла мои тёплые вещи — аккуратно сложенные в старый, подтрёпанный чемоданчик: вязаную шапочку, шарфик, варежки и даже пару новых носочков, которые, как она сказала, сама вязала по ночам, думая обо мне. В палате пахло лекарствами и свежими мандаринами от визитов мам девочек, и в этот момент всё казалось таким хрупким, таким настоящим — как будто я наконец-то обрела свой уголок в мире. Я обняла каждую подругу по очереди: Аню с её куклой, Машу с машинкой. Мы обещали друг другу ещё когда-нибудь увидеться, и слёзы снова навернулись на глаза, но теперь они были не от боли, а от благодарности за эти короткие дни тепла.