Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии

Предисловие

Я не собираюсь писать историю Русско-японской войны, для этого я не чувствую себя призванным. Хочу только рассказать то, что я пережил и испытал в течение полутора лет пребывания на театре военных действий. Пребывание в столице русского царя, путешествие через всю Сибирь на Дальний Восток до вод Тихого океана и участие в походах с русскими войсками от начала до конца войны, все это вместе взятое дает достаточно материала для воспоминаний в течение всей жизни. В своих воспоминаниях я буду говорить главным образом о военных событиях. Цель, для которой нас послали, было изучение военного дела на практике, поэтому я и уделяю значительное место в этой книге военным операциям. Вполне сознаю, что моя задача нелегка. Не представляет большого труда описать победоносный поход, в котором принимаешь участие как представитель иностранной армии, но, к сожалению, этот поход таковым не был. Я лишен удовольствия говорить об успехах армии, гостеприимством которой пользовался 1½ года. Описание же военных событий имеет только тогда значение, когда о них судят беспристрастно. Только таким образом приносишь пользу тем, кто желает изучить войну. Каждая армия может потерпеть неудачу, какую потерпела русская в этом походе. Там же, где сознают причину ее и работают над устранением этой причины, вскоре следует удача. Поэтому, если я и принужден иногда говорить о вещах неприятных для русского слуха, то делаю это не для того, чтобы оскорбить кого-нибудь, а ради самого дела, которому мы, военные, служим и которому можем принести пользу только открытым и честным изложением фактов. О том, что я никого не хочу задеть, свидетельствует все мое прошлое. Я всегда стремился возбудить симпатии к русской армии и закреплять их. Нередко меня упрекали, что я в этом слишком далеко захожу, переоценивая ее достоинства. Это я должен опровергнуть. Если я прежде говорил, что преданный, самоотверженный и относящийся с доверием к своим начальникам русский солдат является в руках хороших вождей таким материалом, какой вряд ли найдется в другой армии мира, то я и теперь это подтверждаю. Что русских все-таки постигла неудача, объясняется неумелыми подготовкой и пользованием этим материалом. Привожу, однако, причину, почему русский солдат иногда не являлся таким, каким следовало ожидать: в моральном отношении он стоял ниже японского солдата; что это так, – не должно никого удивлять. Японцы сражались за святое для них дело, за будущность своего отечества; за японским солдатом стоял весь народ, вся печать. В каждом письме ему напоминали о его святом долге умереть за отечество; кто из них умирал, считался героем. Совершенно иное мы видим у русских. Никто не сочувствовал этой войне, даже в высшем обществе относились к ней равнодушно. Солдаты, в особенности из европейских войсковых частей, едва ли знали, за что они сражаются. В каждом письме с родины их спрашивали, когда они вернутся домой, чего они ищут там, в Маньчжурии. И нельзя русскому солдату ставить в вину, что при таких условиях моральная сила его ослабевала.

Надеюсь, что мой рассказ, в котором я, оставаясь верен своим симпатиям к русской армии, ничего не прикрашу, будет способствовать правильной оценке военных событий. Но не только о них я хочу говорить, так как известно, что сражения в войнах составляют исключения; в особенности в этом походе военные операции прерывались продолжительными отдыхами. Я буду рассказывать также о нашей жизни при армии в палатках, китайских фанзах и в поезде, о наших путешествиях и поездках, о странах и народах Дальнего Востока, в особенности о несчастных жителях Маньчжурии, словом, обо всем, что показалось интересным не только мне, солдату, но и каждому, кто следил за борьбой между исполинской Россией и молодой возрождающейся державой Востока, и желал бы изучить страну, в которой эта борьба происходила, и еще в будущем, вероятно, произойдет. Итак, я надеюсь, что мои воспоминания послужат для изучения борьбы за господство на Дальнем Востоке.

Автор

Осень 1906 года.

Гор. Мангейм

Глава I В Петербурге

Для солдата, особенно при нынешнем продолжительном мирном времени, нет ничего желательнее, как воспользоваться возможностью изучить войну на опыте, приняв участие в походе чужой армии. Вот почему я был очень обрадован, когда мне в начале января 1904 года было объявлено, что я в случае возникновения войны между Японией и Россией буду прикомандирован к русской армии. Я тем более был счастлив, что только несколько месяцев тому назад мне пришлось принять участие в маневрах русских войск, и я мог надеяться, что и во время войны со стороны русских мне будет оказано то же товарищеское расположение, как и тогда. Я питал большую симпатию к русской армии, хотя ничуть не скрывал от себя ее слабых сторон. Еще на маневрах я имел полную возможность узнать, что как руководство армией, так и ее боевое воспитание оставляли желать много лучшего. Но дух был ее превосходный, и я не сомневался в том, что война окончится полной победой России. И какая это была чудная перспектива! Совершить победоносный поход в дружественной армии, изучить сибирскую железную дорогу, познакомиться с азиатскими странами и народами и вступить с победителем в Страну восходящего солнца, в ее столицу Токио! Но война еще не была объявлена. Несмотря на то, что решительно весь мир был уверен, что обостренное положение дел на Востоке неминуемо поведет к войне между Россией и Японией, русское правительство все еще продолжало надеяться на возможность путем переговоров предотвратить возникновение враждебных отношений; не допускалась и мысль о возможности того, чтобы Япония осмелилась затеять войну. Так тянулись переговоры до начала февраля. Иногда казалось, что они могли бы привести к временному соглашению; я витал между надеждой и сомнениями. Надежда эта была уже почти потеряна, как вдруг с февраля появилось известие о прекращении между Японией и Россией дальнейших переговоров и дипломатических сношений. Но даже и после этого на русской стороне еще продолжали верить в то, что войны удастся избежать, что возможно будет начать новые переговоры.

Японцы в медлительности переговоров видели лишь средство для России усовершенствовать свою боевую готовность и положили решительный конец всяким попыткам к сближению. Без предварительного официального объявления войны адмирал Того в ночь с 8 на 9 февраля напал со своими торпедными лодками на стоявшую в порт-артурском рейде русскую эскадру. Три русских броненосца были до того повреждены, что на многие месяцы стали непригодны к бою. В тот же день русские крейсера «Кореец» и «Варяг» были настигнуты у Чемульпо адмиралом Уриу и были пущены ко дну своим же экипажем. Эти первые тяжелые потери русского флота, к которым несколько дней спустя присоединилась гибель двух меньших судов, натолкнувшихся на собственные мины, имели важное влияние на весь ход войны. Русский флот должен был временно отказаться от наступления, он не был в состоянии помешать высадке на материк японцев. Последние могли беспрепятственно перевозить свои транспорты войск. Решительное сражение должно было разыграться на суше.

Известие об открытии военных действий несказанно обрадовало меня. 10 февраля приехал в Берлин обер-лейтенант Лауэнштейн, который вместе со мной был прикомандирован к русской армии. К этому же времени мы получили приказ готовиться в путь. Задача эта была довольно нелегкая, так как никто не знал, чем нужно запастись для Маньчжурии.

О Маньчжурии у нас имели очень смутное представление. Только одно нам было ясно, что там зимой холодно и что для тридцатиградусного мороза наш шлем и шинель настолько же мало пригодны, как и наш мундир для жары в сорок градусов. Мы стали запасаться, насколько это было возможно, разным меховым платьем и теплой обувью для зимы, материей хаки для лета, походными кроватями, сеткой от москитов, намереваясь закончить наши приготовления по приезде в Петербург.

Все это мы делали с большой поспешностью, боясь опоздать к началу военных действий. Мы бы значительно умерили наше рвение, если бы только могли предвидеть дальнейшее. Хотя военный министр, генерал Куропаткин, и благосклонно относился к прикомандированным от иностранных армий, но с нашим отъездом в Маньчжурию в Петербурге не торопились, что, впрочем, было совсем неудивительно, так как любопытные гости были вовсе некстати. 21 февраля, после представления его величеству, мы отправились в Петербург, надеясь выхлопотать там разрешение на скорейшее отправление на театр военных действий. 22 февраля вечером я и обер-лейтенант Лауэнштейн, с которым до самого возвращения на родину у нас сохранилась дружба, приехали в Петербург. Нам резко бросалось в глаза, что уж тогда русские офицеры, с которыми нам случалось говорить в дороге, сомневались в счастливом исходе войны. Из газет мы узнали, что главнокомандующим маньчжурской армии назначен военный министр, генерал Куропаткин. Этот выбор казался нам очень удачным. Генерал Куропаткин пользовался как в России, так и за границей репутацией искусного полководца. До войны он долго служил в Азии, в 1904 году предпринимал экспедицию в Маньчжурию – все это дало ему возможность прекрасно ознакомиться с положением дел на Дальнем Востоке. Нам лично назначение генерала Куропаткина на этот важный пост сулило много удобств, так как мы надеялись, что он ускорит наш отъезд. В Петербурге мы поселились в английской гостинице «Англия» против Исаакиевского собора, по соседству с германским посольством. Мы были первые иностранные офицеры, прибывшие на берега Невы. Наша надежда отправиться немедленно в дальнейший путь не осуществилась. Целых четыре недели мы пробыли в Петербурге. На третий день нашего приезда мы представились генералу Куропаткину, который нас встретил словами: «Вам еще долго придется ждать, так как наместник Алексеев еще не желает вашего присутствия на театре военных действий». Когда же мы его просили причислить нас к его штабу, он нам в этом категорически отказал. «Ни под каким видом! – сказал он нам. – Алексеев был бы этим крайне недоволен. Приходите тогда, когда вы для нас будете желанными гостями. Если это случится еще при мне, я буду очень рад приветствовать вас как хозяин; в данное же время ваша просьба неисполнима; до свидания, до скорого свидания!» Мы были совершенно обескуражены таким ответом. Хотя генерал Куропаткин обещал запросить телеграфно наместника Алексеева о времени нашего отъезда, нам было ясно, что, пока на Дальнем Востоке не все еще налажено, нас не желают иметь посторонними зрителями. Мы все более убеждались, что война захватила Россию врасплох. Одна высокопоставленная особа сравнивала ее со страусом, который перед угрожающей опасностью прячет голову под крыло. Во всяком случае все сознавали всю серьезность положения. Войска в Маньчжурии, уж не говоря об их численной слабости, были к тому же совершенно не подготовлены к бою. Стрелковые полки еще не имели третьих батальонов. Артиллерию же собирались только лишь преобразовывать; со скорострельными орудиями, наскоро доставленными в Маньчжурию, они еще не умели обращаться. Хотя в России и было достаточно войска для немедленной отправки на театр военных действий, но ее соединял с последним единственный одноколейный путь более 8000 километров длиною. К тому же и этот путь не был вполне закончен, так как Кругобайкальская железная дорога только что строилась. По ту сторону Байкала был большой недостаток в вагонах, почему на этой стороне скоплялись транспорты войск. На всем протяжении до Иркутска застревали третьи батальоны восточно-сибирских стрелковых полков и четвертые батареи артиллерийских бригад. Сто пятьдесят локомотивов были посланы в Иркутск для переправы по льду Байкальского озера, чтобы пополнить ощущавшийся в них недостаток по ту сторону Байкала.

Наше невольное пребывание в Петербурге мы использовали, знакомясь с его обществом. В этом нам помогли связи поручика Лауэнштейна, бывшего восемь лет военным атташе в Петербурге.

Везде нам оказывали самый радушный прием. Симпатии к Германии после объявления войны значительно возросли. Дружески ко мне расположенный генерал-майор Сухомлинов говорил: «Когда я раньше на деле собирался доказать свои симпатии к Германии, меня и слушать не хотели, теперь же только одно имя у всех на устах – это имя Вашего Императора». Вскоре после нашего приезда мы были приглашены на завтрак к великому князю Владимиру Александровичу. Из сыновей великокняжеской четы Кирилл Владимирович был уже в Порт-Артуре, а Бориса Владимировича мы за несколько дней до нашего отъезда проводили в Маньчжурию.

Особенную любезность оказал нам теперешний военный министр, а тогда еще начальник канцелярии Военного министерства, генерал-лейтенант Редигер. Вскоре был получен ответ от наместника Алексеева, что он ничего против нашего приезда не имеет, но ожидает нас не ранее конца марта. Но Военное министерство в согласии с начальником, заведовавшим отправкой войск на Дальний Восток, нашло, однако, возможным назначить наш отъезд спустя несколько дней после отъезда Куропаткина. Я никогда не забуду визита, сделанного мною генералу Драгомирову, к которому я всегда чувствовал особенное уважение. Еще летом 1903 года, во время моего пребывания в Киевском военном округе, он оказывал мне массу любезностей. Он тогда уже собирался уйти на покой и прощался со своими войсками. Больной, он тем не менее по нескольку часов проводил на лошади. Теперь я его нашел страшно изменившимся. Тотчас после объявления войны он, не обращая внимания на свою болезнь, отправился в Петербург, предполагая, что понадобятся его советы. В Петербурге Драгомиров заболел воспалением легких и слег. Он встретил меня очень радушно и очень обрадовался, узнав, что я с русскими войсками отправляюсь на войну. О самой же войне говорить не хотел. Было ли ему больно, что он сам не может вести войска, или обидно, что пренебрегли его советами, этого я не знаю. Вспомнив о моем пребывании на киевских маневрах, генерал сказал: «Благодарю вас от души за все то, что вы сказали про мои войска, но, барон, – прибавил он улыбаясь, – в одном вы только ошиблись, сказав, что русский солдат мало пьет; в этом вы заблуждаетесь. Помните одно: не военное искусство ведет к победе, но дух солдата и его доблесть. Ваш Шарнгорст в своих воспоминаниях о герцоге Брауншвейгском прекрасно выразился. Это был великий человек. А теперь ступайте с Богом!»

Впоследствии, в течение войны мне не раз приходилось слышать мнение, что драгомировская система воспитания войск потерпела крушение и что старый учитель русской армии несет на себе часть вины за исход войны. Очень может быть, что в своем пренебрежении к технике и стратегии он заходил слишком далеко, и что это привело к ошибочным выводам, но основа его учения, что «дух войск способствует победе», именно подтвердилась этой войной.

Что у русских войск на Дальнем Востоке не было этого духа, не подлежит сомнению. Но Драгомирова во всяком случае нельзя было за это винить.

На завтраке у генерала от кавалерии, генерал-адъютанта Струкова мы встретили знаменитого Василия Васильевича Верещагина, который также собирался на войну. Темой для разговоров служила, конечно, война. Верещагин порицал бездействие порт-артурского флота, не пытавшегося даже препятствовать высадке японцев в Корее. Офицеры возражали ему, говоря, что надо дать японцам высадиться, чтобы потом их разбить на суше. Так как Верещагина обошли тостом, я поднял бокал со словами: «Василий Васильевич, пью за долголетие изобразителя русской славы!» Шесть недель спустя Верещагин вместе с погибшим «Петропавловском» покоился на дне морском.

В разговорах всех чувствовалось пессимистическое отношение к войне. В конечной победе русских никто не сомневался, но говорили, что она потребует массу человеческих жизней и море крови. Говорили, что война может продлиться два или три года. Сам главнокомандующий выразился, что раньше, чем через полтора года, нельзя ожидать конца войны. Военное министерство было того мнения, что серьезные военные операции не могут начаться раньше конца августа. Одна высокопоставленная особа, знавшая все планы Куропаткина, сказала нам: «Пока очень важно сконцентрировать все войска в одном месте; мы постепенно будем отступать, не вступая в борьбу с неравным врагом. Таким образом мы к концу мая будем сплочены да еще получим подкрепление. Тогда же наступит дождевой период, длящийся два месяца, и на это время военные операции будут совершенно прекращены. А потом мы будем достаточно сильны для наступления».

Они рассчитывали на период дождей, как на своего союзника. Какое жестокое разочарование! Период дождей совсем не наступал, и в конце августа решилась судьба войны сражением под Ляояном…

Время в Петербурге прошло быстро в представлениях разным высоким особам и сношениях с германским посольством и с немецкой колонией. Мы воспользовались этим временем, чтобы пополнить все нам недостающее. Добытые здесь папаха и бурка оказали нам зимою неоценимую услугу. Когда в китайских фанзах от холода замерзала вода, я, бывало, закутывался в свою бурку и чувствовал себя, как у Христа за пазухой.

Наконец 12 марта Куропаткин отбыл на театр военных действий.

Несколько дней спустя и мы должны были отправиться. В день отъезда главнокомандующего мы собрались на вокзале. Царские покои были переполнены генералами, высокопоставленными лицами и дамами петербургского высшего общества. Куропаткин едва пробрался сквозь эту толпу; последовали бесконечные объятия, поцелуи и рукопожатия. Пожимая мне руку, генерал сказал: «Ваше желание исполнено, и мы скоро опять встретимся». Поезд тронулся при громовом «ура». В этот момент, вероятно, никто не сомневался, что Куропаткин вернется победителем. На вокзале же мы познакомились с вновь прибывшими иностранными офицерами, а именно, с одним австро-венгерским поручиком фон Ц. и капитанами графом Сцептики, Эдлундом и Нюквистом. Нас было, таким образом, шесть иностранных офицеров, которые должны были первыми отправиться на Дальний Восток. За два дня до нашего отъезда, 16 марта, поручик Лаунштейн и я имели честь представиться его величеству в Зимнем дворце. Наконец наступил давно желанный день отъезда.

Глава II Через Сибирь на театр военных действий

18 марта вечером мы отбыли с Николаевского вокзала на Дальний Восток. Нам выдали билет 1‑го класса до станции Маньчжурии, начального пункта Восточно-китайской железной дороги. Нас провожали все посольство с графом Альвенслебеном во главе и некоторые русские офицеры. Подношения были до того обильны, что едва поместились в нашем отделении. Больше всего, вероятно, опасались, чтобы мы в Маньчжурии не умерли от жажды. Нам преподнесли две корзины пива, несколько бутылок старого коньяка и много других разных вин, так что в общем, не будь мы в военной форме, мы бы могли вполне сойти за комиссионеров от винных фирм. В Маньчжурии все эти напитки нам действительно пригодились. На следующее утро мы прибыли в Москву. После сильных петербургских морозов наступила оттепель. Так как сибирский поезд отходил только вечером, мы отправились в гостиницу «Славянский базар», а оттуда в Кремль. Древняя столица в тот серый и туманный день производила мрачное впечатление. В восемь часов вечера, купив плацкарт до Иркутска всего за 54 рубля, мы сели на сибирский поезд. Сперва нас хотели поместить вместе с скандинавцами в одном отделении. Но это было бы невозможно. Наконец, согласились предоставить это отделение нам одним.

Не стану описывать местностей, через которые нам пришлось проезжать. До Иркутска мы ехали сибирским скорым поездом. Мы прибыли туда в Вербное воскресенье 27 марта после семидневного путешествия. Вообще скажу, что местность до Иркутска, за исключением только Уральского перевала, который напоминает собою среднюю Германию, очень однообразна. Южнее Томска начинается тайга – лес, состоящий из лиственницы, сибирского кедра и березы. Однообразие тем большее, что города отстоят далеко от станции и их не видно. На больших станциях: Златоусте, Челябинске, Тайге и других царило большое оживление. Но нас интересовало нечто другое. Обгоняя воинские поезда, мы видели одну только артиллерию для восточно-сибирских стрелковых дивизий. Это были четвертые батареи из европейских корпусов. Присоединением этих батарей восточно-сибирские артиллерийские части были преобразованы в артиллерийские бригады.

В Челябинске мы встретили батарею Ровенской 32‑й артиллерийской бригады, с офицерами которой мы познакомились на маневрах в тысяча девятьсот третьем году. Солдаты носили старую форму, офицеры же имели значки новых частей, т. е. восточно-сибирских стрелковых бригад. Все предполагали, что Россия воспользуется временем переговоров для мобилизации и отправки в Маньчжурию по крайней мере сибирских войсковых частей, и мы были поэтому очень удивлены, не встретив на всем протяжении пути, кроме артиллерии, никаких других транспортов. Мы узнали от солдат сибирских резервных дивизий, которых встречали на станциях, что их полки, хотя и мобилизованы, но еще не посажены в вагоны. Мы встретили еще матросов, отправлявшихся в Порт-Артур и Владивосток, и два поезда с 800 человек рабочими в каждом, отправляемых из Петербурга в Порт-Артур для исправления поврежденных судов. Рабочие эти получали в 2½ раза больше жалованья, чем в Петербурге.

Солдаты произвели на нас прекрасное впечатление своим бодрым и веселым видом. Удивительно, что этот дальний путь не повлиял на лошадей, которые также везлись в поездах. Сперва предполагали, что кавалерийским частям по прибытии их в Маньчжурию придется дать несколько недель отдыха. Но это оказалось лишним. При последних сражениях кавалерию прямо с поезда отправляли на поле битвы. Размещали по 8 лошадей в вагон, что лишало их даже возможности лежать. Но на более значительных остановочных пунктах их на время выпускали на волю. Случаев заболевания лошадей было очень немного.

Вагоны для нижних чинов были особого устройства. Это были товарные вагоны, обитые войлоком, с железной печкой посередине. В каждом вагоне помещалось по 25 человек. У солдат были полушубки, папахи и валенки. Все время нашего пути стояла прекрасная солнечная погода, хотя ночью термометр нередко падал до 30 °Р. Солдаты большей частью имели свои походные кухни и сами готовили себе пищу. И как потом на войне пригодились эти кухни! Некоторые части войск так же, как и отдельные солдаты, получали продовольствие на определенных, так называемых продовольственных пунктах. Но так как дорога тянулась неделями и на этих продовольственных пунктах редко знали точный час прибытия поездов, то люди получали обед или ранним утром, или поздно вечером.

Ежедневно отправлялись на восток не более 4‑х военных поездов, в число которых входил и поезд с боевыми снарядами. Артиллерию перевозили по полубатарее. К концу войны настолько увеличилась провозоспособность дороги, что поездов могли отправлять в четыре-пять раз более прежнего. От Челябинска путь охранялся резервными войсками и ополченцами.

Мосты охраняла стража, помещенная в блокгаузах. Проезжая 25 марта через Енисейский мост, мы заметили на всех устоях моста фонари, которые освещали реку и не давали никому приблизиться к мосту незамеченным. Поездка до Иркутска была довольно приятна, к тому же нам удалось удержать за собой наше отделение.

Трудно было надеяться, что и дальше так будет, почему мы и старались по возможности уничтожать наши запасы. Устройство вагонов сибирского экспресса очень удобное и напоминает наши спальные вагоны. В вагоне-буфете мы получали вкусный и питательный стол. Обещанных же рекламой Сибирской железной дороги ванной, библиотеки и помещения для гимнастики я не нашел. Правда, позади кухни было какое-то маленькое помещение с ванной, там же шкаф с книгами и несколькими гирями. Но помещение это было занято поездной прислугой. К далеким путешествиям по железной дороге можно привыкнуть быстро, и позднее наши поездки из Маньчжурии во Владивосток или Хабаровск, продолжавшиеся 4–6 дней, казались нам увеселительными прогулками, вроде поездок из Берлина в Потсдам. Мы старались использовать всякий случай, чтобы доставить себе возможность двигаться; мы выходили на каждой значительной станции, и всюду нам приходилось наталкиваться на много интересного. На всех станциях мы встречали транспорты войск, по которым могли приблизительно судить о движении армии; мы, конечно, хотели обо всем быть осведомленными: куда?.. зачем?.. какой дорогой?.. надолго ли?.. и т. д., но приходилось расспрашивать очень осторожно, чтобы не быть заподозренными в чрезмерном любопытстве. Мы научились искусно скрывать нашу любознательность. Русский писатель Немирович-Данченко, который ехал с нами в одном поезде, посылая заметку в газету «Новое время» о любопытстве иностранных военных атташе, отозвался о нас, что «оба немца держали себя так, как будто были у себя дома; они ничего не спрашивали, они все знали».