Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии

Нашими спутниками были большей частью офицеры, врачи и чиновники. От Томска до Иркутска с нами ехал командир 2‑й Сибирской стрелковой дивизии. От него мы узнали, что как его дивизия, так и 3‑я Сибирская резервная дивизия не получали еще приказа выступить. В нашем вагоне находились также несколько инженеров, работавших на Кругобайкальской железной дороге. Они говорили, что путь будет окончен не позже 1 сентября. Было кроме этого в поезде несколько корреспондентов, купцов и женщин. Один морской доктор всю дорогу занимался тем, что прививал всем своим спутникам оспу.

В Вербное воскресенье 1904 года достигли мы Иркутска, конечной станции Сибирского экспресса. По ту сторону Байкала ходили только одни воинские поезда. В Петербурге нам рассказывали, что нередко на озере внезапно образуются широкие трещины во льду, и целые транспорты проваливаются; говорили, что от сильных морозов погибают люди и лошади, и трупы их привлекают собак и ворон. Возможность замерзнуть действительно существовала, так как морозы все время доходили до 30° по Р. Еще до Иркутска мы приготовили все бывшие с нами теплые вещи.

В 12½ ночи мы прибыли в Иркутск, где меня ждала телеграмма моей жены. Это была первая весточка с родины с тех пор, как мы покинули Петербург. Ночь мы провели без сна. На вокзале было до того много людей, что мы едва раздобыли себе стулья. Утром поезд доставил нас на станцию Байкал. Ангара вследствие сильного течения была частью открыта, частью загромождена льдом. Прекрасную картину представлял из себя дикий зимний ландшафт и освещенные солнцем купола и башни лежавшего в ту сторону Ангары Иркутска. К счастью, морозы уменьшились. На станции Байкал, куда мы прибыли в 8 часов утра, термометр показывал всего 12°. Вся поверхность огромного озера была покрыта льдом, блестевшим на солнце как зеркало. На юге озеро окаймляли горы, круто спускавшиеся к воде. Оба больших ледокола, «Байкал» и «Ангара», поддерживавшие сообщение между обоими берегами, теперь стояли в стороне, сдавленные ледяной громадой. Сообщение поддерживалось исключительно на санях, запряженных в одну, две и три лошади. По льду по направлению к Востоку двигались целые караваны транспортов. В январе, когда лед уже был достаточно крепок, по нему проложили рельсовый путь, соединивший станции Байкал и Танхой. Попытка пустить локомотив была неудачна: он провалился. В короткое время через озеро переправили на лошадях 150 локомотивов и до 2000 вагонов.

На станции Байкал мы получили билет на проезд в тройке через озеро. Каждая тройка назначалась для трех пассажиров; мест же было только для двоих, и, чтобы избегнуть неудобства и не брать к себе третьего пассажира на колени, нам пришлось уплатить лишних три рубля. Это были маленькие сани без сидений. Впереди мы положили наш ручной багаж, который благодаря нашим стараниям значительно уменьшился в объеме. Хотя наша тройка имела только двух лошадей, но мы тем не менее стрелой мчались по озеру, обгоняя на каждом шагу других путешественников, обозы и транспорты. Впереди нас двигалась длинная цепь пехоты, которую мы скоро обогнали. Это были третьи батальоны 10‑го и 11‑го восточно-сибирских стрелковых полков. Они, так же как и обе стрелковые бригады, были образованы из частей европейских армейских корпусов. Войска совершали расстояние в 45 километров за один переход. Солдаты были снабжены полушубками и валенками. При некоторых ротах находились их офицеры. Порядок был образцовый. Каждому солдату разрешалось иметь с собой сундучок с вещами, составлявшими все его имущество. Эти сундуки везлись на санях позади войск. На половине дороги делался привал, это место носило название «середина». Тут солдатам раздавали чай.

Тут же находилась наскоро сколоченная из досок изба – нечто вроде гостиницы, где толпились масса офицеров, сестер милосердия, священников, газетных корреспондентов, поставщиков в армии и торговцев и проч., и проч.

Подкрепившись водкой и щами, мы отправились дальше, и в полдень достигли Танхой. От этой станции до станции Маньчжурия кроме воинских поездов ежедневно отправлялся один пассажирский. Поезд этот отходил только вечером. В нем было только полвагона первого класса, в котором все места уже были заняты. Нам и обоим скандинавцам было отведено очень грязное отделение второго класса. Пришлось нам сидеть вчетвером со всем нашим ручным багажом в этой тесной конуре; нас хоть немного да утешало то обстоятельство, что мы в наших скандинавских товарищах встретили очень милых спутников. Отправив телеграмму на родину о нашем благополучном переезде через Байкал, мы в тот же день двинулись в путь по Забайкальской железной дороге. Теперь пришлось нам распрощаться с удобствами Сибирского экспресса; мы почувствовали, что находимся на войне, где подчас приходится терпеть лишения и самому о себе заботиться. Продовольственная часть была скверно поставлена; хотя в путеводителе на многих станциях и значились буфеты, но на деле их не оказалось, так как железнодорожная администрация назначила непомерно высокие арендные платы, и никто буфетов не снимал.

Петербургские подарки пришлись кстати. Окрестные крестьяне приносили хлеб, яйца, яблоки, что служило дополнением к нашему столу. Впоследствии на каждой станции были отведены особые помещения, где выдавался кипяток, что давало возможность во всякое время сварить себе чай. Такая мера оказалась очень целесообразной. На ночь наш багаж переносили в третий класс. Русские вагоны особенным образом устроены: спинки сидений на ночь поднимаются, заменяя собой постели. Оба скандинавца расположились вверху, мы же улеглись на нижних сиденьях. Таким образом, нам удалось недурно устроиться. Подушки и сиденья были до невозможности грязны, но я завернулся в свою бурку и отлично проспал ночь. Удивительно, что нас не беспокоили насекомые, три категории которых мучили почти всех остальных пассажиров. Утром обнаружились большие неудобства. Во всем вагоне была только одна страшно грязная уборная. Кому не хотелось вставать очень рано, тому приходилось становиться в очередь в коридоре вагона, так как каждый из 24 пассажиров нашего вагона старался попасть первым к крану. Состав нашего общества в общем изменился. Отсутствовали только купцы и прекрасный пол, исключая одной дамы, жены горного инженера, которая следовала за мужем во Владивосток. Нам от души ее было жаль, так как ей с мужем и еще двумя генералами пришлось поместиться в одном общем отделении.

Настроение пассажиров было довольно весело. На одной маленькой станции, где поезд долго стоял, нашелся субъект с арфой, под музыку которой был устроен импровизированный бал. Доктор, прививавший оспу, проплясал «казачка». В конце концов был исполнен по всем правилам искусства «кэк уок», в котором принял участие негр.

О событиях на театре военных действий мы знали очень мало, почти ничего. На станциях можно было купить газеты под названием «Губернские ведомости», издававшиеся в больших городах Сибири, но в них давались сведения, угодные губернским властям. Из телеграмм мы узнали, что две попытки японцев заградить вход в порт-артурский рейд брандерами потерпели неудачи. Насколько же войска подвинулись вперед на театре военных действий, мы не могли узнать. Мы знали, что западнее Байкала войска находятся еще на местах мобилизации, но мы были совершенно уверены в том, что находящиеся к востоку от Байкала резервные и казачьи войска давно уже отправлены в Маньчжурию, тем более что мобилизация их началась 10 февраля, т. е. семь недель тому назад. Каково же было наше удивление, когда мы в Верхнеудинске и Чите увидали солдат 1‑й Сибирской пехотной дивизии, которая в первую голову должна была отправиться на театр военных действий. От них мы узнали, что полки этой дивизии еще не выступили. Офицеры, к которым мы обратились за разъяснением, ответили нам то же, что пришлось уже не раз слышать в Петербурге: «Куда нам торопиться? У нас еще много времени до начала военных действий!»

Тогда только я окончательно убедился в том, что война не так скоро окончится. Забайкальские запасные казачьи полки также еще не находились в Маньчжурии, но по крайней мере собирались туда отправиться. Один есаул 2‑го Верхнеудинского-Забайкальского казачьего полка на станции Петровский Завод сказал нам, что его полк на следующий день двинется на Хайлар, где формировалась дивизия Ренненкампфа.

Местность восточнее Байкала очень красива.

Путь проходит в речной долине между лесистыми отрогами гор. Далее дорога идет в гору. Здесь виден туннель с надписями с одной стороны: к «Атлантическому океану», с другой же к «Великому океану». Начинается Забайкальская степь. На большое расстояние кругом не видно ни деревень, ни домов. Эта бесплодная степь едва в состоянии прокормить своих немногочисленных жителей. Стали встречаться буряты – предвестники желтой расы, с которой нам предстояло ближе познакомиться. Казачьи войска Забайкалья частью набирались из номадов. Впоследствии нам рассказывали в виде анекдотов о том, что эти «русские войска», чистейшего монгольского типа, не говорившие ни слова по-русски и щеголявшие к тому же в японских желтых шапках, принимались часто своими европейскими собратьями за врагов. В Страстную пятницу 1 апреля мы прибыли на станцию Маньчжурию, начальный пункт Восточно-китайской железной дороги, по которой тогда не было движения пассажирских поездов. К началу войны эта станция приобрела огромное значение. Как из земли вырос здесь город; здания частью не были еще закончены, частью же представляли из себя какие-то деревянные бараки. Вокзал также не был закончен; буфет и канцелярия начальника станции помещались в деревянном сарае. Продажа билетов и прием багажа производились в небольшой квадратной будке. Видя все это, приходилось только удивляться умению русских найтись в подобных тяжелых условиях. Нужно сказать, что мы телеграммой заранее известили о нашем приезде начальника станции, к которому имели рекомендательные письма из Петербурга. Благодаря им мы со следующим воинским поездом могли отправиться дальше, взяв билеты до Мукдена. Вещи свои мы сдали в багаж. На вокзале царило большое оживление. Оба батальона, которые мы встретили на Байкале, только что прибыли. Между солдатами шныряли китайцы и торговцы; здесь же находились сестры милосердия и офицеры всех родов оружия. Каждый заботился о том, чтобы достать себе билет на дальнейший проезд. В гостинице «Дальний Восток» нас накормили прескверным обедом. Впервые мы выпили здесь американского пива по рублю за бутылку. Когда впоследствии прекратился подвоз пива со стороны Америки, в торговле появилось мюнхенское и датское пиво. Со станции Маньчжурии нам и двум нашим скандинавским товарищам отвели купе первого класса. Наш вагон, в котором кроме нас находилось два австрийских офицера, два судейских генерала, инженер с женой, – и еще четыре вагона второго и третьего класса были прицеплены к воинскому поезду, в котором отправлялись две роты 3‑го батальона 10‑го восточно-сибирского стрелкового полка. Поездная прислуга состояла из солдат 2‑го приамурского железнодорожного батальона.

Поездка до Мукдена должна была продлиться четыре с половиною суток. Чем ближе мы подъезжали к театру военных действий, тем больше возрастало наше любопытство. Мы многое слышали о нападениях хунхузов на железную дорогу. Одна такая шайка под предводительством переодетых японских офицеров пыталась взорвать мост через Сунгари. Движение на железной дороге было безукоризненное. На всех станциях находилась пограничная стража. В мирное время подчиненная Министерству финансов, а теперь причисленная к армии, она с 1903 года постоянно увеличивалась: численность ее к началу войны доходила до 24 000 человек; она разделялась на бригады, состоявшие из конницы и пехоты. К ней же относилась и конная горная артиллерия. Теперь она охраняла Восточно-китайскую железную дорогу. Каждая сотня должна была охранять свой участок в 60 верст в обе стороны по пути железной дороги. Пехотные посты в 10 человек были расположены через каждые 5 верст, а на больших станциях они состояли из 80 человек. Мосты же были заняты солдатами всех родов оружия и даже артиллерией. Все эти посты помещались в землянках, на больших же станциях – в казармах. Так как мы ехали в воинском поезде, то не могли обгонять другие транспорты и таким образом определить, какие войска перевозились по этой дороге. Зато тем лучше мы могли изучить тех, с которыми пришлось ехать; это были бодрые безобидные парни, в глазах которых светилось добродушие. Большинство солдат состояло из добровольцев. Эти люди доверчиво шли навстречу неизвестной судьбе. Бог знает, кто из них вернулся на родину. Здесь мы наткнулись на неожиданность. Три роты этого батальона были взяты из 9‑й пехотной дивизии, одна из 31‑й дивизии, т. е. из тех дивизий 10‑го армейского корпуса, который первым из европейских корпусов был назначен на театр войны.

Для образования новой 7‑й и 8‑й восточно-сибирской стрелковой бригады были взяты отдельные роты из того же корпуса, Россия, кажется, имела достаточно войск; совершенно не было необходимости ослаблять те корпуса, которые непосредственно должны были следовать на восток. Это одна из тех многочисленных ошибок этой войны, которые обошлись России очень дорого.

Начальник транспорта пользовался всяким удобным случаем, чтобы доставить солдатам, бывшим в дороге уже более месяца, побольше движения. Недалеко от Цицикара им приказано было высадиться из вагонов. Как дети бегали взапуски и играли эти молодые воины. Во время игры один стрелок по фамилии Сухомский потерял свой кошелек с десятью рублями; дали сигнал к отъезду, и искать его не пришлось. Капитан подарил ему часть этих денег, и мы прибавили, чтобы дополнить потерю. На следующей станции офицер этой роты вернул нам деньги; оказалось, что Сухомский нашел свой кошелек.

Этот маленький случай сблизил нас с офицерами. Они произвели на нас прекрасное впечатление; большинство из них меня знало, так как видели меня с генералом Драгомировым в лагере под Чугуевом. Но не одни военные возбуждали наш интерес; начиная со станции Маньчжурия, мы ехали по стране китайцев. На всех станциях, в особенности в Цицикаре, толпились возле нашего вагона китайцы-нищие, калеки и здоровые, старики, женщины и дети. Они бросались на колени, крестились, хотя и были язычниками, и просили милостыни; это была отвратительная картина! До Харбина мы почти не видали китайских поселян, так эта страна пустынна и бедна. Ни деревни, ни селения. Только изредка попадались отдельные землянки.

2 апреля проехали мы вновь открытый и не совсем еще законченный Хинганский туннель. Он был освещен электричеством. У обоих входов стояли орудия.

Проехав Хинганское нагорье, мы опять спустились в пустынную однообразную степь. Во многих местах горела подожженная трава. По ту сторону Харбина картина меняется. Обе южные провинции Маньчжурии, Гиринская и Мукденская, по плодородию не уступают самым богатым европейским землям. Хотя на полях еще не начались работы, все-таки видно было по хорошо одетым и сытым китайцам, что мы находимся в богатой стране. Восточно-китайская железная дорога устроена прекрасно. Видно было, что для нее не жалели денег. Красивые вокзалы, выстроенные в китайском стиле, крыши, украшенные драконами и чудовищами, выложенные пестрым кирпичом. На каждой станции было много каменных зданий для чиновников и инженеров, так что иногда станция производила впечатление городка, не говоря уже о Харбине, который обратился в большой русский город. Все больше мы убеждались, что русские никогда не собирались уходить из этой страны, да и не могли уйти. Не стали бы они тратить миллионы, чтоб потом все бросить. К этому мнению мы пришли еще в Бухеду, лежавшем на полдороге к Хайлару и Цицикару. Здесь вырос город со множеством зданий, церквей, казарм и других помещений. Масса строительного материала указывала на то, что еще многое осталось достраивать. Мы точно очутились в предместье Берлина. Вокзал в Бухеду был так велик, что в буфете могло поместиться более 1000 человек. Там кормили ежедневно до 2500 солдат. Этот продовольственный пункт был выстроен еще осенью 1903 года. На этой дороге нас кормили лучше, чем на Забайкальской. На каждую большую станцию китайцы приносили яйца, орехи, плоды, сигары и т. п. Только от молока и масла нам пришлось отказаться до конца войны; с этими продуктами китайцы совершенно незнакомы. 3 апреля мы прибыли в Харбин, с которым мы впоследствии ближе ознакомились.

На вокзале нас встретил представитель немецкого торгового дома Тильман, оказавший нам такое же гостеприимство, каким мы пользовались в Петербурге. На следующий день после отъезда из Харбина нам представилась на вокзалах своеобразная картина. Мы узнали, что батальон отправляется прямо на театр военных действий к Ялу и солдатам объявили, что они не могут взять сундуки свои с собою, а должны отдать их на хранение в Харбине. Солдаты, может быть и не без основания, опасались за целость своих вещей и поэтому предпочли распродать их.

На более значительных станциях образовался род ярмарок. Смешно было видеть, как солдаты объяснялись знаками с китайцами, предлагая купить то сапоги, то носки, рубашки и т. п. Совершенно новые сапоги, в которых армия потом ощущала сильный недостаток, шли за бесценок. Китайцам они очень понравились, и к концу войны многие из них обзавелись ими.

В пасхальный понедельник мы проехали мост через Сунгари, у которого за день до этого произошло столкновение пограничной стражи с хунхузами. Мост этот охранялся одним батальоном, двумя сотнями и одной батареей. Все ближе и ближе подъезжали мы к цели нашего путешествия. 4 апреля мы на 2½ часа остановились в Гунжулине, где администрация выстроила для железнодорожных служащих большую больницу, которая во время войны оказала армии большую услугу. Что война окончится именно здесь, мы и не предполагали. Отсюда местность становилась разнообразнее. На востоке параллельно железной дороге тянулась горная цепь. Деревня за деревней, селения, пагоды мелькали перед нами, как в калейдоскопе. В Телине мы впервые увидели «рикшу», который насильно нам навязывался. Еще одна, двухчасовая остановка, и, наконец, в час ночи после восемнадцатидневного путешествия достигли мы Мукдена, столицы Маньчжурии.