Вальдира. Игры Судьбы

Глава 1. Осколки пошлого.

По стеклу быстро скатывались ручейки воды. Дождь лил такой сильный, что казалось, кто-то поливает окно снаружи из садового шланга.

— Анечка, присядь — голос Виктора Николаевича, нашего семейного адвоката и близкого друга моего покойного отца, был обеспокоенным и настойчивым.

Я промолчала. Но он не привык сдаваться. Подойдя ко мне, обнял за плечи, довел до большого обеденного стола и посадил на стул. Я покорно повиновалась. Силы покинули меня еще час назад, там, на залитом неоновым светом Цветном бульваре, когда я бежала к первому попавшемуся такси.

Перед глазами всё еще стояла спальня Кристины. Разбросанные вещи. Смех, который оборвался, стоило мне открыть дверь своим ключом, который она оставляла мне уезжая на месяц в Рим, на всякий случай и потом забыла забрать. И слова, которые Марк выплевывал мне в лицо с такой легкостью, словно репетировал их целый год. Пустое место. Скучная. Ледышка.

Виктор Николаевич сел рядом. На его безупречном графитовом пиджаке виднелись темные капли — он примчался посреди ночи, стоило мне сквозь рыдания выдавить в трубку всего два слова: «Свадьбы не будет».

Он обхватил мои ледяные ладони своими теплыми, сухими руками. Его проницательные серые глаза, которых так боялись на Совете директоров, сейчас смотрели на меня с отцовской нежностью и еле сдерживаемой яростью.

— Посмотри на меня, Анечка, — произнес он. — Завтра же утром я дам команду аннулировать все договоры с рестораном и флористами. Об этом не беспокойся. А теперь послушай меня очень внимательно. Твой отец всегда говорил, что Корсаковы умеют держать удар. То, что сделал этот... мерзавец, и твоя так называемая подруга — это не твоя вина. Ты слышишь меня?

Я подняла на него глаза. Горло сжимал сухой, болезненный спазм.

— Он сказал... сказал, что я пустое место, Виктор Николаевич, — прошептала я, и новая слеза покатилась по щеке. — Что со мной скучно. Что я только и умею, что плакать по маме с папой... И всей ценности во мне лишь мое наследство.

Пальцы адвоката сжались сильнее. Я увидела, как на его скулах заиграли желваки. Лучший друг моего отца не пощадит тех, кто посмел обидеть его единственную подопечную. Но от этого понимания легче не стало.

— Пока я ехал сюда, то узнал про него то, что они так тщательно пытались скрыть до вашей свадьбы — продолжил Ардов. — Он банкрот, Анечка. Его отец по уши в долгах, их бизнес — пустышка. Марку нужен был твой трастовый фонд, чтобы остаться на плаву. Я подозревал, что там не всё чисто, но не думал, что они зайдут так далеко... Прости меня. Я недоглядел.

Он погладил меня по волосам, встал и хозяйскими шагами прошел на кухню. Я слышала, как зашумел чайник, как звякнула фарфоровая крышка. Виктор Николаевич знал эту квартиру так же хорошо, как и свою собственную. Он бывал здесь сотни раз, когда родители были живы, спорил с отцом в кабинете за сигарами, пил мамин фирменный чай.

Через несколько минут он вернулся, неся в руках чашку с чаем. От неё поднимался густой пар, пахнущий чабрецом, мятой и липой.

— Выпей, — он непреклонно пододвинул чашку. — Полностью. До самого дна. Это травяной сбор, который твоя мама всегда заваривала, когда ты простужалась перед экзаменами. Он успокоит.

Горячая жидкость обожгла горло, но с каждым глотком я приходила в себя. Спазм в груди начал отпускать, сменяясь тупой, изнуряющей усталостью. Когда чашка опустела, Виктор Николаевич бережно взял меня под локоть и поднял со стула.

— А теперь — спать. Завтра будет новый день. Я лично позабочусь о том, чтобы к концу недели от бизнеса семьи этого мерзавца не осталось даже названия. А Кристина... её отец слишком сильно зависит от наших инвестиций в его девелоперские проекты. Обещаю тебе, Аня, они оба пожалеют о каждой секунде сегодняшней ночи. Но это будет завтра. А сейчас — тебе нужно лечь.

Он довел меня до спальни, включил неяркий ночник у изголовья и дождался, пока я, не раздеваясь, прямо в домашнем халате, заберусь под тяжелое пуховое одеяло, аккуратно поправил подушку, словно я все еще была той маленькой двенадцатилетней девочкой, которой он привозил редкие иллюстрированные книги из зарубежных командировок.

— Я побуду в гостиной, поработаю с документами. Спи, девочка. Ты в безопасности.

Дверь притворилась, оставив лишь тонкую полоску света на полу. Я осталась наедине с такой громкой тишиной своей комнаты. Сон не шел. Травяной чай расслабил тело, но разум, наоборот, обострился до предела, запуская мучительный механизм памяти.

Лежа, уставившись в знакомые узоры лепнины на потолке, которые едва угадывались в полумраке, я вспоминала всё, что было «до». До того момента, как снова оказалась разбита на мелкие осколки. До этой ночи.

Вся моя жизнь до двадцати четырех лет казалась чудесным, залитым солнцем полотном. Вот я маленькая в этой самой квартире. Мой отец, тогда еще молодой, увлеченный ученый, читал мне на ночь исторические хроники вместо сказок, а мама, сидевшая на краю кровати, с улыбкой спрашивала его: «Андрей, ну зачем ей в шесть лет подробности Столетней войны?». Отец смеялся, его глаза лучились теплом. Он был гением. Когда в девяностые рушилась страна и ломались судьбы, он не сломался. Его академический ум разглядел в зарождающемся хаосе новые финансовые законы. Он создал фонд. Он стал титаном, но дома оставался все тем же любящим папой, который оберегал меня от грязи внешнего мира.

Мама... Она была моим эталоном. Профессор филологии, женщина с безупречными манерами и осанкой. Именно она сотворила этот уют нашего дома на Патриарших. Следила, чтобы дочка росла в окружении красоты, искусства и правильных книг. «Анечка, — говорила она, расчесывая мои длинные волосы, — богатство — это не повод для гордости, это ответственность. Это возможность помогать тем, кто этого достоин».

Я верила ей. Я росла книжной девочкой. Пока мои сверстницы в начале двухтысячных открывали для себя первые ночные клубы Москвы, красили губы алой помадой и крутили романы с дерзкими мальчиками на дорогих машинах, я сидела в библиотеках. Спецшкола с углубленным изучением языков, затем — исторический факультет МГУ, кафедра истории искусства. Красный диплом. Для меня мир людей был прост и понятен: он подчинялся законам классической литературы и кодексам чести прошлых веков. Если человек образован, если он вежлив и разделяет твою любовь к прекрасному — значит, он благороден.

В университете я впервые близко подпустила к себе кого-то, кроме родителей и Виктора Николаевича. Кристина. Дочь нуворишей, стремительно ворвавшихся в московскую элиту. Она была другой — яркой, громкой, уверенной в себе. Но так искренне восхищалась моими знаниями, так внимательно слушала мои рассказы о живописи Возрождения, что я посчитала её своей лучшей подругой. Я делилась с ней самым сокровенным. Когда в 2010 году, во время моей учебы, пришла страшная весть об автокатастрофе, унесшей жизни мамы и папы, Кристина была рядом. Она держала меня за руку на похоронах, плакала вместе со мной в этой пустой квартире, когда я выла от невыносимого, черного одиночества.

Тогда я думала, что её слезы настоящие. Теперь же понимала: она просто выжидала. Изучала мои слабые места.

Год назад именно она познакомила меня с Марком на закрытой выставке в одной из частных галерей. Он словно сошел со страниц моих любимых романов. Высокий, сдержанный, с безупречным вкусом и тонкими пальцами пианиста. Не пытался произвести впечатление своим богатством, хотя я знала от Кристины, что его семья владеет крупным бизнесом. Нет, тогда он заговорил со мной о Боттичелли и цитировал строчки, которые я прекрасно знала. Ухаживал так красиво, так старомодно, что мне хотелось верить. Не звал меня в шумные компании, часами гулял со мной по тихим переулкам вокруг Патриарших, слушал рассуждения об архитектуре, привозил на Николину Гору редкие книги.

Марк стал моей первой любовью. Моей единственной любовью. Я доверила ему свое израненное потерей родителей сердце. Я видела в нем преемника отцовского благородства. Виктор Николаевич, проверив его по всем своим каналам и базам данных, лишь удовлетворенно кивнул: «Парень чист, Анечка. Достойная партия».

И вот сегодня вся эта хрустальная сказка разлетелась вдребезги.

Я вспомнила лицо теперь уже бывшего жениха, в тот момент когда открыла дверь. В его глазах не было раскаяния. Только испуг и злость. И Кристина... её большие пухлые губы, кривящиеся в торжествующей злобе. «У меня денег тоже дофига! Меня всегда бесило, какая ты задавака!»

Они спали вместе, пока я выбирала свадебное платье. Они планировали мою жизнь, считали мои деньги и смеялись над моей наивностью. Для них моя деликатность была высокомерием, моя скорбь по родителям — скучным нытьем, а моя вера в людей — глупостью.

Слезы снова обожгли глаза, но я не стала их вытирать. Травяной чай сковал тело тяжестью. За окном все так же неистово хлестал дождь, смывая остатки моей прошлой жизни. Я засыпала с мыслью о том, что той Ани, которая верила людям и книгам, больше не существует. Она осталась там, на Цветном бульваре. А кто проснется в этой постели завтра — неизвестно.

Время потеряло плотность и структуру, оно то тянулось бесконечно, то проносилось незаметно, оставляя после себя лишь ощущение серой пустоты.

Я просыпалась. Вернее, просто открывала глаза, понимая, что за окном снова наступило утро. Дождь то утихал, то принимался стучать в стекла снаружи с новой силой, но мне было все равно. Мир за пределами спальни казался декорацией к чужому, заброшенному спектаклю.

Я вставала с постели на автомате, ведомая какими-то остаточными, животными рефлексами. Шла на кухню. Ноги были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Огромная родительская квартира, которая раньше казалась мне уютным ковчегом, теперь пугала своей гулкой тишиной. Я открывала холодильник, что-то доставала, механически пережевывала и глотала. Кажется... Наверное, это была еда. Я не чувствовала вкуса — ни сладкого, ни соленого. С таким же успехом я могла жевать сухой картон. Единственное, что я помнила отчетливо — это обжигающий холод гранитной столешницы под моими пальцами и монотонный шум закипающего чайника.

Потом я возвращалась в кровать. Натягивала тяжелое пуховое одеяло до самого подбородка, сворачивалась калачиком и часами смотрела в одну точку на стене. В голове была какая-то стерильная пустота. Мозг, защищаясь от пережитого ужаса, заблокировал все мысли о случившемся, оставив вместо них лишь безразличное оцепенение. Самое страшное было в том, что мне даже не хотелось плакать. Слёзы кончились в ту, первую ночь. Осталась только выжженная пустыня.

Иногда в квартире кто-то появлялся. Пространство вокруг меня то и дело нарушалось чьими-то шагами, шорохом ткани, запахом дорогого парфюма и негромкими голосами.

Знаю, что каждый день приходил Виктор Николаевич. Его силуэт возникал в дверях спальни, приглушая свет из коридора. Мы разговаривали. Вернее, говорил в основном он — спокойно, не повышая голоса, осторожно подбирая каждое слово так, словно общался со смертельно больной пациенткой. Я что-то отвечала ему невпопад, послушно кивая головой.

Пару раз он садился на край моей кровати и раскрывал тяжелую кожаную папку с логотипом нашей инвестиционной компании.

— Анечка, деточка, нужно поставить подпись вот здесь и здесь, — его голос звучал откуда-то издалека, словно сквозь слой ваты. — Это ликвидация счетов... Кое-какие договоры аренды. Я всё подготовил, тебе не о чем переживать. Этих людей больше не будет в твоей жизни.

Я послушно брала протянутую ручку. Пальцы слушались плохо. Что-то подписывала, даже не глядя на ровные строчки юридического текста. Мне было абсолютно наплевать, что происходит с моими миллионами, с бизнесом Марка, с девелоперскими проектами отца Кристины. Виктор Николаевич мог подсунуть мне документ о передаче моего состояния первому встречному, и я бы подписала его точно так же — равнодушно и покорно. Я верила ему, но главное — мне хотелось, чтобы меня поскорее оставили в покое и вернули обратно в мою безопасную, серую темноту.

Один раз, кажется, приходила какая-то женщина. То ли экономка с нашей подмосковной дачи, то ли присланная Ардовым сиделка. Она пыталась расчесать мои спутавшиеся волосы, уговаривала меня выпить бульон, тихо вздыхала и крестилась, думая, что я сплю. А я не спала. Я просто лежала в своей хрустальной гробнице на Патриарших, медленно угасая от невыносимой, запертой внутри боли.

Жизнь уходила из меня каплей за каплей и я чувствовала это, но мне было всё равно.

Глава 2. Диагноз и лечение.

Спустя две недели.

Дождь уже не лил, но небо над Патриаршими прудами оставалось затянутым тяжелыми тучами. В квартире царил полумрак. За все эти четырнадцать дней я почти не выходила из своей спальни, передвигаясь по огромным комнатам беззвучной тенью. Свадьба, которая должна была состояться сегодня, призраком мерещилась в углах дома.

Щелкнул дверной замок. Я даже не вздрогнула — ключ от парадной двери был только у одного человека. В прихожую вошел Виктор Николаевич. За его спиной стояла незнакомая дама.

— Анечка, — голос Ардова был все так же обеспокоен и настойчив. Он быстро снял пальто, подошел ко мне и взял за руку. — Это Вероника Семеновна Шацкая, очень хороший психолог, познакомься.

— Здравствуйте, — послушно ответила я, приветливо кивая симпатичной женщине лет шестидесяти.

У нее были удивительно теплые, лучистые глаза, короткая аккуратная стрижка с благородной сединой и мягкий, успокаивающий парфюм, который сразу заполнил прихожую, вытесняя запах одиночества. Одета она была в элегантный трикотажный костюм глубокого винного цвета, а в руках небольшой кожаный блокнот.

— Пройдите в гостиную, вам нужно поговорить, — настаивал адвокат, легонько подталкивая меня в сторону раскрытых дверей.

— Не нужно, — возразила я, пытаясь высвободить руку. Мой собственный голос показался мне чужим, тусклым и плоским, словно записанным на старую пленку. — У меня все хорошо. Виктор Николаевич, правда. Мне просто нужно побыть одной.

Но Вероника Семеновна не дала мне закрыться. Она сделала шаг вперед, уверенно отстранила Ардова и посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было профессионального любопытства или жалости — только глубокое, человеческое понимание.

— Анна, дорогая, давайте просто выпьем чаю в библиотеке, — тихо произнесла она, её голос обволакивал, не оставляя пространства для протеста. — Виктор Николаевич пока подождет здесь. Мы просто побеседуем. О книгах. О вашей учебе. О том, о чем вам самой захочется.

Я покорно подчинилась. Сопротивляться не было сил. Она взяла меня под локоть и увела в гостиную, аккуратно притворив за собой тяжелую дубовую дверь.

Этот час пролетел как в тумане. Шацкая не задавала глупых вопросов в лоб. Она не спрашивала про Марка, не просила вспомнить детали предательства Кристины. Вместо этого она рассматривала корешки книг на полках, спрашивала меня о моей учебе, просила рассказать об акварелях на стенах. Её вопросы были тонкими, как иглы. Она просила меня описать, что я чувствую, когда смотрю на любимые картины родителей. А я... я понимала, что не чувствую ничего. Мир вокруг меня потерял краски, став черно-белым и плоским. Еда казалась безвкусной, книги — набором пустых знаков, а будущее — серым, бесконечным туманом. Я говорила тихо, монотонно, почти не меняя выражения лица. Вероника Семеновна слушала, изредка делая едва заметные пометки в своем блокноте.

Ровно через час двери гостиной снова открылись. Виктор Николаевич, который все это время мерил шагами прихожую и то и дело смотрел на свои золотые часы, повернулся к нам. На его лице читалось напряженное ожидание.

Вероника Семеновна вышла первой, по-прежнему придерживая меня за плечо. Она не стала уводить Ардова в сторону или шептаться у вешалок. Она считала, что мне, как взрослому и умному человеку, необходимо знать правду о своем состоянии. Она выдала вердикт при мне.

— Ну что, Виктор Николаевич, — весомо произнесла Шацкая. — Чуда не произошло. У девочки глубокая депрессия. Клиническая форма.

Ардов побледнел. — Что это значит, Вероника Семеновна? — голос дрогнул, в нем послышался страх за меня. — Нужны лекарства? Клиника? Я могу организовать лучшую палату в Швейцарии или Израиле прямо сегодня...

— Подождите с клиниками, — мягко остановила его психолог. — Аня — глубокий, думающий гуманитарий. Её мозг сейчас включил психологическую защиту от невыносимой боли. Она заблокировала все эмоции, чтобы не сойти с ума от предательства. Препараты мы подберем, легкие антидепрессанты помогут выровнять общий фон и вернуть сон. Но одними таблетками тут не поможешь.

Она повернулась ко мне и сжала мои пальцы.

— Анечка, послушай меня. Тебе сейчас нельзя оставаться в этой пустоте. И в бизнес, который предлагает Виктор Николаевич, тебе идти нельзя — он тебя добьет. Твоему разуму нужна сублимация. Какая-то радикальная смена реальности. Место, где твой интеллект будет занят, но где не будет призраков прошлого, не будет воспоминаний о родителях, о Марке, о Кристине. Тебе нужно переключить мозг на совершенно иную задачу, понимаешь? Иначе ты просто угаснешь в этих стенах.

Я непонимающе смотрела на неё, а слова о «радикальной смене реальности» хоть и были мной услышаны, но их смысл ускользал.

Виктор Николаевич растерянно молчал, наверняка думая, куда еще он может спрятать меня, чтобы защитить. Он уже открыл было рот, чтобы предложить закрытый какой-нибудь швейцарский санаторий или уединенное палаццо в Тоскане, но Шацкая опередила его.

— Возможно вы, Виктор Николаевич, назовете меня сумасшедшей, — произнесла она. — И вы, Анечка, как историк искусства, можете счесть мой совет дикостью. Но послушайте. Есть проект, который бьет все мировые рекорды и меняет представление о человеческой психике. Виртуальный мир «Вальдира».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.