Пациент Х: Проект Аркадия

Предупреждение

Дорогой читатель!

Прежде чем вы погрузитесь в мир «Проекта Аркадия. Грань безумия», я считаю своим долгом предупредить вас: эта книга не для слабонервных.

Это история о любви, которая граничит с одержимостью. О травме, которая не заживает, а разрастается, как раковая опухоль, захватывая всё новые территории сознания. О безумии, которое не всегда можно отличить от реальности. И о границах, которые стираются, когда боль и страсть становятся неотличимы друг от друга.

В тексте присутствуют:

— Сцены физического и психологического насилия, включая жестокие убийства и сцены пыток;

— Откровенные эротические сцены, многие из которых носят характер жесткого доминирования и граничат с насилием;

— Подробные описания медицинских экспериментов над людьми, включая детей, вдохновленные реальными историческими событиями;

— Темы сексуального насилия, похищения и лишения свободы;

— Психотические расстройства, бредовые состояния и потеря связи с реальностью;

— Травматические воспоминания и посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР);

— Беременность в условиях психологического насилия;

— Сцены суицидальных мыслей и попыток членовредительства.

Эта книга НЕ является:

— Романтизацией абьюзивных отношений;

— Попыткой оправдать насилие;

— Медицинским или психологическим пособием.

Напротив, я стремилась показать, как травма и боль искажают восприятие любви, превращая её в разрушительную силу. Через историю Виктора и Анны я исследую границы человеческой психики — ту тонкую грань, где заканчивается здоровое чувство и начинается одержимость.

Многие сцены в этой книге созданы так, чтобы вы чувствовали себя неуютно. Это сознательное решение. Иногда, чтобы увидеть свет, нужно пройти через тьму.

Я не рекомендую эту книгу:

— Лицам младше 18 лет;

— Людям, пережившим травматический опыт, связанный с насилием или похищением;

— Тем, кто страдает от тяжелых психических расстройств без поддержки специалистов;

— Читателям, ищущим лёгкое романтическое чтение.

Если вы чувствуете, что какие-то из этих тем могут быть для вас триггерными, пожалуйста, отложите эту книгу или читайте с осторожностью, делая перерывы. Ваше ментальное здоровье важнее любого текста.

Отдельное примечание

Некоторые сюжетные линии и персонажи основаны на реальных исторических событиях — в частности, на послевоенной операции «Скрепка» (Operation Paperclip), в рамках которой нацистские ученые были переправлены в США. Однако «Проект Аркадия» и все связанные с ним эксперименты являются художественным вымыслом. Тем не менее, зло, которое совершают люди во имя науки, — к сожалению, не выдумка. Эта книга — в том числе и размышление о том, как легко человек может оправдать чудовищные поступки высокими целями.

Пролог

«Мой разум — гость в разрушенном дому,

Где правит сон, тревожный и бесплотный;

И я бреду неведомо к чему,

Влекомый волей тайной и безотчётной.

Быть может, страсть — лишь форма пустоты,

Что жаждет плоть наполнить отраженьем;

Но отчего тогда твои черты

Мне кажутся последним откровеньем?

И я живу на грани двух начал:

Меж знаньем, что всё тленно и случайно,

И верой в то, что я тебя встречал

Ещё до звёзд, ещё до мирозданья.»

Виктор Хилл.

Энни

Раньше я мало думала о любви…

Дофамин, окситоцин, серотонин, набор нейромедиаторов, который эволюция придумала, чтобы мы не сожрали собственных детей и хотя бы иногда размножались. Я раскладывала чувства на молекулы, препарировала их скальпелем рациональности и прятала в формальдегид профессионального цинизма. Любовь — это иллюзия, конструкт, удобная сказка, которой люди оправдывают свою глупость.

Я ошибалась. Любовь не химия. Любовь — пытка. Сейчас я лежу на жёсткой койке в комнате без окон, с мягкими стенами, как когда-то было у него… Смирительная рубашка давно снята — теперь мои руки свободны, но от этого не легче. Капельница в локтевом сгибе тонкой змейкой вползает в вену, и каждый час я слышу, как капает что-то, что должно сохранить жизнь внутри меня. Жизнь, которую я не планировала. Которую не хотела. Которую за меня спланировали еще задолго до того, как я научилась ходить.

Вся моя жизнь — ложь. И даже моя любовь к нему. Красивая, безумная, уничтожающая любовь к Виктору оказалась не моим выбором. Не любовью. А экспериментом. Запрограммированным сродством двух образцов одного биологического проекта. Он не выбирал меня. Я не выбирала его. Нас просто поставили в один резонанс, как два камертона, и ждали, когда мы завибрируем в унисон. Потому что они знали, что нас сможет заинтересовать та не естественная больная психика, которую в нас заложили. Мы словно пазлы одной картины, и никто более не подходит нам, как мы сами.

Теперь я здесь. Уже кажется почти две недели. Врачи приходят ко мне каждый день. Они берут кровь из вены, из пальца. Делают УЗИ — холодным гелем мажут живот, водят датчиком, перешёптываются. Я знаю, что внутри меня растёт не просто ребёнок. Растёт монстр их будущих злодеяний. Потому что от союза двух искусственных тварей может родиться только третья. Я должна была бы плакать, но мои глаза сухие. Стерильность сознания — вот что они во мне вырастили. Я чувствую только глухую, пульсирующую ненависть. К ним. К себе. К жизни, которая ещё даже не начала биться сердцем, а уже пугает меня до оцепенения. Я не выбирала становится матерью, и я не знаю, что я буду испытывать к тому существу, что появится на свет. Буду ли я любить его? Будет ли он способен любить? Кем он станет? И что с ним сделают нацистские твари? Этими вопросами я задаюсь каждый день, и каждый день, я тщетно ищу на них ответы.

Я думаю о Викторе каждую свободную минуту. Где он сейчас? Я не знаю, жив ли он. Не знаю, думает ли он обо мне. Узнает ли когда-нибудь, что я ношу под сердцем его… ребёнка. Наследника двух линий безумия, выведенных в пробирке и закалённых болью.

Родители ни разу не пришли ко мне. Я не удивлена. Я даже не злюсь. Я просто знаю — они наблюдают. Смотрят через камеры, которых здесь, в отличие от палаты Виктора, наверняка полно. Им не нужно ко мне приходить. Я их не жду. Им никогда не нужна была дочь, они никогда не любили меня по-настоящему. Я всегда была для них лишь инкубатором. И им всегда нужна была лишь моя способность выносить и родить то, ради чего они всё это затеяли.

Я иногда думаю об Эрике. Знает ли она? Ищет ли меня? Что с Маркусом и Вивиан — их убрали, как и всех, кто подошёл слишком близко к этим экспериментам? Или они сами в бегах?

Знаете, раньше я думала, что самое страшное — это осознать своё безумие. Теперь я знаю: страшнее, когда понимаешь, что весь мир, намного безумнее, чем ты можешь себе представить…

Глава 1

Лос-Гатос, Калифорния. 2006 год

Лабораторный комплекс на окраине Лос-Гатоса не имел официального названия. Для посвящённых он существовал как объект «Аркадия-Запад». Для всех остальных — как заброшенное складское помещение, обнесённое тройным рядом колючей проволоки и охраняемое частной компанией.

Алекс Миллер припарковал свой чёрный «Линкольн» у служебного входа. Выключил двигатель и повернулся к дочери. Энни сидела на заднем сиденье, пристёгнутая детским креслом, и смотрела в окно. Её бледно-голубые глаза, большие и кукольные, не отражали ни любопытства, ни страха, ни скуки, как это обычно бывает у детей ее возраста. Только тихое, вселенское спокойствие.

Энни было пять лет. Но она вела себя так, будто за свой столь юный возраст, она успела познать всю суть человеческого существования. Она не вертелась, не задавала вопросов, только сидела, сложив руки на коленях, и ждала.

— Энни, — отец открыл дверь, помог ей выбраться из машины. — Сейчас мы зайдём к одному хорошему дяде доктору. Он посмотрит тебя, задаст несколько вопросов, может быть, возьмёт немного крови. Ничего страшного. А потом поедем домой, к маме. Я куплю тебе что-нибудь по дороге. Что хочешь?

Анна подняла на него равнодушный взгляд.

— Чупа-чупс, — нелепо произнесла она.

— Чупа-чупс, — повторил Алекс с натянутой улыбкой. — Договорились. За твою храбрость.

Она кивнула и взяла его за руку, цокая маленькими белыми сандалиями по серому бетону. Охрана на входе — двое мужчин в чёрных костюмах, без опознавательных знаков — кивнули Миллеру. Один из них приложил электронную карту к считывателю. Стеклянные двери разъехались в стороны.

— Доброе утро, доктор Миллер, — сказал второй.

— Доброе, — Миллер прошёл внутрь, ведя Анну за собой.

Она смотрела по сторонам с тем же отсутствующим выражением. Белые коридоры. Лампы дневного света, запах дезинфекции, такой густой, что, казалось, его можно было резать ножом. Энни поправила рукой светлую косичку, застрявшую под ее синим воротничком. Они дошли до лифта. Миллер нажал кнопку «-2» и вставил в специальную прорезь на панели красную пластиковую карту. Лифт мягко ухнул вниз. Двери открылись в длинный коридор, освещённый холодным неоном. По обе стороны — стеклянные стены лабораторных боксов, за которыми мерцали мониторы и двигались фигуры в белых халатах. Доктор Хилл ждал их в конце коридора, у дверей с табличкой «BSL-3. Только для авторизованного персонала».

Майкл Хилл, высокий, поджарый мужчина 35 лет с зачёсанными назад тёмно-русыми волосами. Он носил идеально выглаженный белый халат и почти всегда держал руки в карманах.

— Алекс, — Хилл улыбнулся. — Рад тебя видеть.

— Майкл, — Миллер пожал протянутую руку.

Хилл опустил взгляд на девочку. Та смотрела на него без страха и без интереса.

— Какая красавица, — сказал он, и в его голосе послышалось то, что у нормальных людей называлось бы теплотой. — Вылитая мама. Вирджиния в молодости — то же лицо, те же глаза.

Анна моргнула.

— Здравствуйте, — сказала она вежливо.

— Здравствуй, малышка, — Хилл присел перед ней на корточки, заглядывая в лицо. — Ты не боишься?

— Чего? — спросила она.

— Уколов.

Она подумала секунду.

— Нет.

— Хорошая девочка, — Хилл выпрямился, кивнул Миллеру. — Проходите.

Осмотр занял около часа. Анну усадили в кресло, которое трансформировалось в кушетку. Сначала они взяли кровь — из локтевой вены. Игла входила в её бледную кожу, и девочка смотрела на это с отстранённым любопытством, как будто наблюдала за опытом на ком-то другом. Потом — электроэнцефалограмма. Медсестра в стерильных перчатках натянула на её голову шапочку с электродами. Анна сидела неподвижно, пока на мониторе бежали разноцветные линии мозговой активности. Хилл и Миллер стояли у экрана, переглядываясь.

— Посмотри на бета-ритм, — тихо сказал Хилл. — Почти полное отсутствие фоновой тревожной активности. Миндалевидное тело подавлено. Это не просто иммунитет к вирусу — это идеальная стерильность эмоционального центра.

— Она всегда была такой, — Миллер сложил руки на груди. — Почти не плакала даже младенчестве.

— Это результат, — Хилл почти благоговейно коснулся экрана пальцем. — Вирус, переданный внутриутробно, не убил её. Он создал её. Анна — наша маленькая эволюция.

Хилл подошёл к девочке, взял её за подбородок, поворачивая голову из стороны в сторону. Проверил реакцию зрачков на свет — фонариком, три раза. Анна не щурилась. Её зрачки сужались и расширялись с механической точностью, без малейшего дискомфорта.

— А теперь, — Хилл убрал фонарик, — сделаем МРТ. Ты когда-нибудь лежала в большой стиральной машине, Анна?

— Нет, — ответила она.

— Не бойся. Громко, но не страшно. Представь, будто бы ты путешественник между мирами и летишь в космос на своей собственной ракете, - Хилл подмигнул девочке.

— Я и не боюсь, — сказала она. И это была чистая правда.

Магнитный резонанс длился сорок минут. Анна лежала неподвижно, как кукла, уставившись в бледно-голубое небо, нарисованное на внутренней стороне томографа. Когда её выкатили, Миллер погладил её по голове.

— Умница, Энни.

— Можно чупа-чупс? — спросила она.

— После.

Анна повернула голову. Они были в большой комнате с высоким потолком, заставленной аппаратурой. Справа — ряд мониторов, слева — стерильный стол с инструментами. И где-то там, за углом, где стена переходила в бокс с тонированным стеклом, она заметила движение. Тень. Маленькая фигура в серой футболке. Мальчик. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на неё. Ему было, наверное, шесть или семь — чуть старше Анны. Светлые волосы, бледное лицо и неестественно яркие, пронзительно-синие глаза, которые светились даже в тусклом свете лаборатории.

Анна замерла. От интереса — того редкого, почти невозможного для нее чувства, которое иногда ещё просыпалось в её стерильном сознании. Она медленно подняла руку и помахала ему. Мальчик дёрнулся и спрятался за стену.

— Папа, — Анна дёрнула отца за рукав. — Там мальчик. Кто это?

Миллер напрягся и переглянулся с Хиллом.

— Ах, — Хилл прищурился, проследив за взглядом девочки. — Это Виктор. Ты хочешь с ним подружиться, Анна?

Она пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Он прячется. Он что боится меня?

— Он просто стеснительный, — Хилл улыбнулся, подошёл к углу и позвал: — Виктор, иди сюда.

Мальчик не вышел.

— Виктор, — голос Хилла стал жёстче. — Я сказал, иди сюда.

Из-за угла показалась худая фигура. Мальчик ступал осторожно, словно каждое движение могло стать ошибкой. Он остановился в трёх метрах от Анны. Смотрел на неё волчьим взглядом — пустым и недоверчивым.

— Это Анна, — представил Хилл. — Она пришла в гости. Поздоровайся. Будь вежливым.

Виктор молчал. Анна посмотрела на него снизу вверх, чуть склонив голову набок.

— Привет, — сказала она.

Он не ответил. Анна полезла в карман своего розового кардигана. Нащупала леденец, который папа давал ей в прошлый раз. Карамелька в ярко-красной обёртке смотрелась в стерильной лаборатории почти неприлично ярко.

— Держи, — она протянула леденец мальчику.

Виктор посмотрел на неё, а потом перевёл взгляд на отца. Хилл кивнул. Мальчик медленно, будто ожидая подвоха, взял леденец и сжал в кулаке.

— У тебя красивые глаза, — сказала Анна. — Как океан. Ты когда-нибудь плавал с рыбками в океане? Мы с мамой ездили в прошлом году на пляж, там я видела желтую рыбу с красными полосками.

Виктор не ответил. Он посмотрел на неё странным почти болезненным взглядом. Алекс Миллер и Майкл Хилл отошли к мониторам. Хилл развернул к себе коллегу, понизив голос до шёпота.

— Ты видел её показатели? Это совершенство, Алекс.

— Я знаю, — Миллер не сводил глаз с дочери.

— Она сможет принимать решения, которые другим кажутся чудовищными. Холодная голова — это наше всё.

— А он? — Миллер кивнул в сторону Виктора, который всё ещё стоял с леденцом в руке, глядя на Анну с нечитаемым выражением. — Его показатели?

— У него другая ветка. Искусственное подавление болевых центров, высокая регенерация, обострённые сенсоры.

— Они встретились раньше срока, — Миллер нахмурился. — Это не по плану.

Хилл усмехнулся.

— План корректируется. Ты же знаешь главное правило проекта «Аркадия»: результат важнее графика.

— А если она запомнит его?

Хилл посмотрел на Анну. Девочка стояла напротив Виктора и улыбалась — впервые за весь день.

— Не запомнит, — сказал Хилл спокойно. — Я сотру ей память после того, как мы закончим сбор данных. Пара сеансов транскраниальной магнитной стимуляции, и она не вспомнит ни этой комнаты, ни меня, ни Виктора. Её мозг пластичен, как воск. Мы можем лепить из него всё, что захотим.

— Этически… — начал Миллер.

— Этически, — перебил Хилл, — мы создаём новую расу. Этику придумали слабаки, чтобы оправдать свою беспомощность. Ты так не думаешь, Алекс?

Миллер молчал несколько секунд. Потом посмотрел на Анну, которая стояла в двух шагах от мальчика, чьё существование было государственной тайной.

— Ты прав, — сказал Миллер. — Делай что нужно.

Он подошёл к детям.

— Энни, нам пора.

Анна обернулась.

— А он поедет с нами?

— Нет, дорогая. Он остаётся здесь. Попрощайся.

Анна посмотрела на Виктора. Тот сжимал леденец так сильно, что красная обёртка начала трещать.

— Пока, — сказала она.

Виктор ничего не ответил. Но когда она уже взяла отца за руку и пошла к выходу, он вдруг разжал пальцы и посмотрел на леденец. Потом — ей вслед. В его синих глазах на мгновение зажглась искра и он прошептал: «Пока Энни…»

Анна не обернулась. Она не знала, что даже не запомнит этот момент своей жизни, потому что её память сотрут через несколько сеансов. И она не узнает, что этот мальчик будет ждать её пятнадцать лет. Пятнадцать лет в бетонной клетке, с единственной мыслью о девочке, которая подарила ему леденец и сказала, что у него красивые глаза, тем самым подарив надежду на то, что не все люди в этом мире настолько же гадкие как его собственный отец. Но это будет потом. А пока дверь лаборатории закрылась за ними с тихим шипением пневматики. И где-то на нижнем уровне, в комнате без окон, семилетний мальчик развернул наконец карамельку и положил её в рот. Клубничный вкус оказался единственным сладким воспоминанием, которое у него появилось за долгое время.

Глава 2

Вашингтон, округ Колумбия. Здание Министерства юстиции имени Роберта Ф. Кеннеди. Наши дни.

Серый гранит фасада на Пенсильвания-авеню, казался высеченным из самой субстанции государственной власти — тяжеловесной, непроницаемой, привыкшей к тому, что её приказы не обсуждают. Строение, возведённое ещё в тридцатые годы прошлого века, дышало историей, которая давила на плечи каждого, кто переступал его порог. Внутри, за стенами, помнящими холод войны и шепотки Уотергейта, царила своя, особая атмосфера — сдержанная, почти пуританская, где даже воздух, казалось, был пропитан запахом старой бумаги, полироли и невысказанных угроз.

Вивиан Рейнольдс шла по коридору седьмого этажа. Каблуки её неброских, но дорогих туфель глухо стучали по мраморному полу, заглушаемые толстым ковром, который, впрочем, не мог скрыть эхо её шагов в этой гулкой тишине. Она знала это здание вдоль и поперёк — каждый закоулок, каждую дверь, каждую табличку с названием отдела. За плечами у неё было больше пятнадцати лет работы в Управлении по уголовным делам — ведущем прокурорском органе в сфере исполнения федерального уголовного законодательства. Она видела досье на военных преступников, которые десятилетиями скрывались под чужими именами, на торговцев оружием, на серийных убийц. Но то, что лежало сейчас в кожаном портфеле, который она прижимала к груди, было иным. Это было не просто дело. Это был клубок лжи, тянущийся из самого сердца нацистской Германии, через операцию «Скрепка», через десятки лет молчания и соучастия — прямо в настоящее.

Сегодня её путь лежал в кабинет, где стены были обиты тёмным деревом, а на столе неизменно стоял портрет президента в тяжелой рамке. Помощник заместителя генерального прокурора по Уголовному департаменту Эндрю Коллинс — солидный мужчина с густыми седыми бровями и цепким, оценивающим взглядом — ждал её. На столе, помимо официальных бумаг, лежала раскрытая папка с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Вивиан узнала её. Это было досье на Виктора Хилла.

— Садитесь, Рейнольдс, — сказал он. — Я прочитал ваш рапорт.

Она села на стул напротив, положив портфель на колени. В кабинете было тихо — только тикали старые напольные часы в углу да где-то далеко, за толстыми стенами, гудел кондиционер.

— Вы предлагаете привлечь к сотрудничеству субъекта, который находится под нашей «опекой», — начал он, и в его голосе, ровном и спокойном, явственно слышался металл. — Субъекта, который абсолютно не стабилен и его невозможно держать под контролем.

— Я помню это, сэр, — ответила Вивиан, выдерживая его взгляд.

— Тогда вы должны понимать, о чём я говорю. — Он перелистнул несколько страниц в папке, пробежался глазами по строкам. — Он опасен. Очень опасен. И вы хотите выпустить его из-под контроля? Дать ему возможность… сотрудничать с нами?

Вивиан глубоко вздохнула. Она готовилась к этому разговору несколько дней, перебирая в голове аргументы, взвешивая каждое слово.

— Я хочу дать ему возможность помочь нам закрыть то, что мы не могли закрыть десятилетиями, сэр. — Она открыла портфель, достала тонкую папку с грифом «Аркадия» и положила её на стол поверх его документов. — Мы знаем, что проект «Аркадия» существует. Мы знаем, что он является прямым продолжением экспериментов, которые нацистские врачи ставили в концлагерях. Курт Бломе, Вернер фон Браун, Артур Рудольф — все они были переправлены в США по программе «Скрепка». И все они продолжали свою работу. Не только в ракетостроении. Но и в том, что касается человеческого сознания.

Помощник заместителя нахмурился, но не перебил.

— Мы знаем, что Кейт один из них, — продолжила Вивиан. — Что его отец лично участвовал в организации переправки нацистских учёных после войны. Что клиника, которую он возглавлял, была прикрытием для лабораторий, где ставили эксперименты над людьми. Над детьми. — Её голос дрогнул. — Мы знаем всё это. Но у нас нет доказательств. У нас нет структуры. А Виктор… Виктор был там. Он вырос в этом аду. И его «сверхспособности» не могут не подкупать. Согласитесь, он мог бы отправиться на многие операции, на которые не смогли бы пойти наши солдаты из-за опасности.

— Он — убийца, Рейнольдс, — жёстко сказал начальник. — Вы сможете его контролировать? Хоть кто-нибудь сможет? Я так не думаю… — он покачал головой.

— Он горит своей целью, — возразила Вивиан. — Он хочет спасти Анну Миллер. И пока он будет думать, что мы помогаем ему в этом, он будет подчиняться и будет помогать нам.

Помощник заместителя долго молчал, глядя на неё немигающим взглядом. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Он медленно провёл пальцем по корешку папки «Аркадия».

— Я не могу обещать ему свободы, Рейнольдс, — наконец сказал он, и в его голосе звучала сталь. — Надеюсь, вы это понимаете. Даже если он поможет нам и будет подчиняться, как вы говорите, он все равно должен будет быть заключен под стражу. — Он поднял на неё глаза. — Он опасен для общества. И он не похож на того, кто станет нам помогать по доброй воле. Он будет играть в свои игры. Вы готовы к этому?

— Я готова, — ответила Вивиан, и в её голосе не было ни капли сомнения.

— Вы ручаетесь за него?

— Я ручаюсь за то, что он может спасти сотни жизней. Возможно, тысячи. Пусть даже и не осознанно. — Она подалась вперёд. — Я не оправдываю его. Но я говорю, что он наша лучшая карта. Единственная, которая у нас есть. И если мы её не разыграем… мы будем искать вслепую ещё десятилетия.

Начальник откинулся на спинку массивного кресла, и оно жалобно скрипнуло под его весом. В кабинете повисла тишина. Эндрю Коллинс смотрел на неё изучающим взглядом. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, Рейнольдс, — сказал он. — Я дам вам зелёный свет. Но запомните: за него отвечаете вы. Лично. Если он сорвётся — если хотя бы один невинный человек пострадает из-за вашего решения, — вы отправитесь вслед за ним. В клетку. Это понятно?

— Абсолютно, сэр.

— Свободны.

Вивиан поднялась, чувствуя, как внутри неё разливается странное, почти болезненное облегчение. Она взяла портфель, кивнула начальнику и вышла из кабинета. Тяжёлая дверь за ней закрылась с глухим, окончательным щелчком. В коридоре она остановилась на мгновение, прижавшись спиной к прохладной стене, и закрыла глаза. В груди колотилось сердце — быстро, неровно, как у человека, который только что прыгнул с обрыва и не знает, есть ли вода внизу.