Пациент Х: Проект Аркадия

Глава 3

Виктор

Я уже начинаю понимать одну вещь о людях: они обожают переименовывать клетки. Если назвать тюрьму «центром временной защиты», бетон не перестанет быть бетоном. Если повесить на дверь табличку Министерства юстиции и заставить охрану ходить в выглаженной форме, страх внутри здания не станет менее вонючим. Здесь всё пропитано страхом — стены, коридоры, лифты, воздух в вентиляции. Я чувствую его даже ночью, когда весь этаж затихает и только лампы аварийного освещения продолжают гореть мертвенно-жёлтым светом под потолком.

Этот комплекс находится где-то среди лесов северной Калифорнии. Снаружи место выглядит как правительственный исследовательский центр: серое прямоугольное здание без вывесок, парковка, камеры через каждые несколько метров, двойной забор с датчиками движения. Такие здания люди обычно не замечают, когда проезжают мимо. В этом и смысл. Самые страшные места всегда выглядят скучно.

Внутри ещё хуже. Здесь нет ничего личного. Комнаты похожи на гостиницу, которую проектировал человек, ненавидящий всё человеческое. Серые стены, серое постельное бельё, серый кафель в ванной. Даже еда здесь на вкус серая. Иногда мне кажется, что, если остаться в этом месте достаточно долго, то кожа тоже станет серой, как у трупа, пролежавшего несколько дней в морге. Наверное, обычный человек чувствовал бы себя здесь в безопасности. Я — нет. Безопасность — очень хрупкая иллюзия. Я вырос среди людей, которые могли вскрыть человеческий череп так же буднично, как другие открывают консервную банку. После такого сложно поверить в спасение за бронированной дверью и кодовым замком.

Маркус живёт этажом ниже вместе с семьёй. Иногда я слышу детей в столовой. Их сын всегда замолкает, когда я захожу внутрь. Мальчик смотрит на меня так, будто родители случайно поселили рядом с ними заражённое животное. Наверное, он не так уж и неправ. Дети вообще чувствуют вещи точнее взрослых. Взрослые слишком много врут себе, чтобы сохранить способность нормально жить. Сам Маркус после ранения начал выглядеть старше лет на десять. Пуля прошла навылет, но дело не в ней. Некоторые события просто ломают внутри человека что-то такое, что потом уже невозможно срастить. Он старается держаться ради жены, ради детей, но я вижу, как у него дрожат руки, когда он думает, что никто не смотрит. Особенно по вечерам. Особенно после разговоров с Вивиан.

Вивиан вообще почти не спит. Она курит возле служебного выхода по ночам, листает папки с документами, разговаривает по телефону и всё время делает вид, будто контролирует ситуацию. Хотя ситуация давно уже никому не принадлежит. Иногда я думаю, что именно это и сводит её с ума сильнее всего. Люди вроде неё строят всю жизнь вокруг идеи контроля, а потом сталкиваются с чем-то, что невозможно удержать ни законом, ни оружием, ни приказами.

Когда я проснулся в доме Энни и понял, что её нет рядом, я не испытал паники в привычном человеческом смысле. Скорее возникло ощущение, будто у меня из грудной клетки вытащили что-то жизненно важное и оставили внутри пустую дыру. Очень похожее чувство я испытывал ребёнком после её ухода из лаборатории. Тогда я ещё несколько недель ходил по коридорам и ждал, что она снова появится из-за угла. Это смешно. Человек может пережить электрический ток, операции без анестезии, месяцы изоляции, бесконечные медицинские эксперименты, но потом оказывается полностью уничтожен одной маленькой девочкой, которая однажды сказала ему, что у него красивые глаза.

Иногда мне кажется, что именно в этом и заключается самая жестокая ошибка моих создателей. Они научили меня не чувствовать боль, но забыли, что существуют вещи намного хуже боли.

Я поехал искать её в тот офис в Сан-Хосе, над которым круглосуточно гудели старые лампы кондиционеров. Помню, меня тогда поразила одна совершенно идиотская мысль: люди обсуждают секретные государственные эксперименты по созданию искусственных психопатов в помещении с дешёвыми пластиковыми жалюзи и кофейными пятнами на столе. Всё великое зло в этом мире почему-то всегда происходит в невероятно уродливых интерьерах. Маркус попытался меня остановить почти сразу. Начал говорить что-то про ФБР, про расследование, про необходимость действовать рационально. Я даже не слушал его толком. Люди вроде него до последнего верят, что, если достаточно долго разговаривать с чудовищем спокойным голосом, чудовище тоже начнёт играть по их правилам.

Вивиан поняла главное почти мгновенно: мне абсолютно плевать на их систему. На суды, протоколы, расследования, свидетельские показания и всю эту цивилизованную конструкцию, которой люди так гордятся. Вся их цивилизация десятилетиями финансировала «Аркадию», перевозила нацистских учёных через океан, строила лаборатории, выращивала детей как биологический материал, а теперь внезапно решила поиграть в мораль.

Смешно. Единственное, чего я тогда хотел — найти Энни и исчезнуть вместе с ней. Уехать куда-нибудь, где никто нас не знает. В Мексику, например. Я плохо понимаю мир, но однажды видел фотографии маленьких приморских городов на юге — облупленные дома, океан, старые лодки, солнце, люди, которым плевать на твоё прошлое, пока ты платишь наличными и не создаёшь проблем. Иногда по ночам я представляю, как Энни сидит где-нибудь на террасе у воды в большом растянутом свитере. Наверное, это звучит жалко. Монстр, созданный как оружие, мечтает о самом обычном человеческом покое. Но именно такие вещи почему-то и оказываются для нас недостижимыми.

Дом Энни уже ждал меня пустым. Федералы сидели там, как охотники в засаде. Я плохо помню саму перестрелку. Такие моменты мозг воспринимает иначе — не как последовательность событий, а как вспышки света. Красные точки лазерных прицелов на стенах. Разбитое стекло. Крики. Чужая кровь на полу кухни. Маркус, согнувшийся возле машины с прострелянным боком. Вивиан, орущая на агентов так, будто ненависть в её голосе могла остановить пули. Она спасла меня тогда.

Сейчас между нами существует что-то вроде сделки. Они помогают мне искать Энни, а я помогаю им уничтожить «Аркадию». Потом меня, скорее всего, ждёт либо пожизненная психиатрическая клиника, либо федеральная тюрьма. Вивиан осторожно пытается убедить меня, что сможет добиться смягчения приговора. Иногда она говорит это таким тоном, будто сама хочет в это верить. Но дело в том, что меня никогда особенно не пугала клетка, ведь я родился в ней. Единственное, чего я действительно боюсь — это что они доберутся до Энни раньше меня и превратят её во что-то настолько сломанное, что даже я уже не смогу вернуть её обратно.

***

Я сидел за столом в общей гостиной уже несколько часов и перебирал бумаги, которые принесла Вивиан. Карты северной Калифорнии, старые маршруты поставок «Аркадии», схемы заброшенных медицинских объектов, спутниковые снимки. Вивиан была уверена, что Кейт не стал бы держать Энни в крупном федеральном городе. Скорее всего — старый объект за пределами крупных трасс, возможно, бывшая исследовательская база или закрытая клиника. Что-то достаточно удалённое, чтобы продолжать эксперименты. Я проводил пальцем по отмеченным точкам на карте и пытался думать логически, но каждый раз мысли всё равно возвращались к Энни. К тому, как она выглядела в последний раз. К её голосу. К тому, как дрожали её пальцы, когда она пыталась делать вид, будто совсем меня не боится. Иногда меня пугало собственное сознание. Не потому, что внутри было слишком много жестокости. К жестокости я привык. Пугало другое — насколько быстро все остальные мысли исчезали рядом с ней. Мир сужался до одной-единственной цели с почти животной простотой: найти, забрать и сбежать с ней.

Вдруг я услышал легкие шаги. Потом рядом со столом появилась Эмили. Она стояла молча несколько секунд, разглядывая меня с той детской бесцеремонностью, на которую взрослые уже не способны. В ней вообще не было страха. Только любопытство. Светлые волосы были заплетены в неаккуратную косу, на пижаме — какие-то дурацкие жёлтые звёзды. В руках она держала плюшевого кролика без одного глаза. В отличии от своего брата Ричарда она была смелой девочкой.

— Почему у тебя такие глаза? — вдруг спросила она.

Я медленно поднял голову.

— Какие?

— Синие. Очень синие. У обычных людей таких не бывает.

Я хмыкнул.

— Ты уверена?

Она серьёзно кивнула и подошла ближе, опираясь ладонями на край стола.

— Ричард говорит, что ты носишь линзы.

— Ричард по-твоему много знает обо мне?

Эмили внимательно смотрела на меня ещё несколько секунд, будто пыталась разгадать какую-то сложную загадку.

— Так это линзы?

Я сам не заметил, как уголок рта дёрнулся вверх.

— Нет, — тихо сказал я, чуть наклонившись к ней. — На самом деле я волшебник.

Её глаза моментально расширились. Господи. Дети действительно готовы поверить во что угодно.

— Правда?!

Я пожал плечами.

— В каком-то смысле.

Она восторженно ахнула и быстро оглянулась по сторонам, будто боялась, что нас подслушают.

— А ты умеешь колдовать?

— Смотря что тебе нужно.

Эмили придвинулась ещё ближе и шёпотом сказала:

— Сделай так, чтобы у Ричарда вырос свинячий хвост.

Несколько секунд я просто смотрел на неё, а потом неожиданно для самого себя засмеялся. Без злости и сарказма. Эмили тут же захихикала вместе со мной, явно довольная собственной гениальной идеей.

— Это очень сложное заклинание, — сказал я. — Тут нужен как минимум месяц подготовки.

— А ты сможешь?

— Возможно.

— А уши свиные тоже можно?

— Нет. Это уже высшая магия.

Она снова расхохоталась, закрывая рот ладонями. И именно в этот момент в гостиную вошёл Маркус. Он остановился в проходе и несколько секунд молча смотрел сначала на меня, потом на дочь. У него было то выражение лица, которое появляется у людей, когда они видят змею рядом с ребёнком.

— Эмили, — резко сказал он. — Иди к себе.

Она сразу нахмурилась.

— Но мы разговариваем.

— Сейчас же.

— Пап—

— Эмили.

Она недовольно вздохнула, прижала к груди своего кролика и всё-таки пошла к выходу. Уже у двери обернулась ко мне:

— Ты потом покажешь ещё магию?

— Если твой отец не сдаст меня инквизиции.

Она улыбнулась, но Маркус даже не посмотрел на неё. Когда девочка ушла, он медленно подошёл к столу.

— Не приближайся к моим детям, — тихо сказал он.

Я откинулся на спинку стула.

— Твои дети сами ко мне подходят.

— Мне плевать. То, что мы сейчас вынуждены работать вместе, не делает тебя нормальным человеком.

Что-то внутри меня сразу начало закипать. Я почувствовал это почти физически — как жар под кожей.

— Осторожнее, Маркус.

— Нет, это ты послушай меня внимательно, — его голос стал жёстче. — Я знаю, кто ты такой. И мне всё равно, насколько ты полезен Вивиан. Ты убийца. Психопат. И я не хочу, чтобы мои дети находились рядом с тобой хоть секунду дольше необходимого.

Злость всегда приходила ко мне слишком быстро, настолько быстро, что это было трудно контролировать. Будто внутри головы существовал выключатель, который невозможно удержать.

— Тогда держи своих мелких выродков подальше от меня, — холодно сказал я.

Тишина после этих слов стала тяжёлой. Даже я понял, что сказал лишнее. Но было уже поздно. Лицо Маркуса исказилось так резко, будто я ударил его.

— Не смей, блядь, так говорить о моих детях.

Я резко встал. Стул с грохотом отъехал назад.

— А ты не смей указывать мне, что делать.

Мы стояли почти вплотную друг к другу. Я видел, как у него дёргается челюсть. Чувствовал запах адреналина, страха и ярости. Люди думают, что гнев ослепляет. Наоборот. В такие моменты я начинаю замечать всё слишком отчётливо. Шрам у него под подбородком, пульс на шее, напряжение в плечах. Достаточно одного движения. Одного.

В комнату быстро вошла Эрика.

— Господи, что происходит?!

Она сразу подошла к мужу и попыталась взять его за руку, но Маркус раздражённо дёрнулся.

— Не лезь, Эрика.

Я уже собирался уйти. Правда. Потому что чувствовал — ещё немного, и всё закончится плохо. Но потом Маркус бросил мне в спину:

— То, что ты творил с Анной, не называется любовью.

Я остановился.

— Что?

— Ты слышал меня. Насилие — не любовь. Ты ломал её психически так же, как и физически. Ты просто ещё один монстр, который решил назвать свою одержимость красивым словом.

Последнюю фразу я почти не помню. Помню только, как что-то внутри меня оборвалось, а потом я уже впечатал Маркуса в стену. Эрика закричала. Мы рухнули на пол, сшибая стол. Карты разлетелись по комнате белым дождём. Маркус ударил меня куда-то в челюсть, но это только сильнее разозлило меня. Я перехватил его руку, вжал колено ему в грудь и стиснул пальцы на его шее. Я чувствовал, как под моей ладонью бьётся его пульс, как хрип рвётся из горла. Ещё немного — и шея сломалась бы. Хрустнула бы так же просто, как сухая ветка. И в какой-то момент я действительно захотел это сделать, но потом я услышал плач. Я поднял голову. Эмили стояла в дверях, прижимая к груди кролика. По её лицу текли слёзы. Она смотрела на меня так, будто только что увидела, как фокусник на детском празднике внезапно превратился в настоящее чудовище. И, наверное, именно это я и сделал. Мои пальцы разжались. Маркус закашлялся, хватая воздух ртом. Я медленно поднялся на ноги. В комнате стояла такая тишина, будто весь воздух выжгло изнутри. Эмили больше не смотрела мне в глаза. Только тогда я понял, что всё ещё тяжело дышу, как зверь. Я ничего не сказал, просто вышел из комнаты, оставив карты валяться на полу среди осколков стекла и детских слёз.

Глава 4

Лос-Гатос, Калифорния. 2006 год

В детстве Энни плохо ладила с другими детьми. Она не считала их плохими. Скорее — бессмысленными. В детском саду они постоянно кричали, плакали, дрались из-за игрушек, ябедничали воспитателям, а потом через пять минут снова дружили за руки, будто ничего не произошло. Эта хаотичная эмоциональность утомляла её уже тогда, хотя сама Энни ещё не умела объяснить это словами. Воспитательницы говорили её матери, что девочка «слишком закрытая». Другие родители — что «слишком странная». Дети просто чувствовали разницу инстинктивно и старались держаться от неё подальше. Анна редко плакала, редко смеялась, почти никогда не капризничала.

Единственным ребёнком, рядом с которым ей не хотелось притворяться нормальной, был Виктор. В лаборатории она чувствовала себя спокойнее, чем среди сверстников. В тот день Алекс Миллер снова привёз дочь на обследование. Анна уже знала привычный маршрут. Её снова водили на анализы, брали кровь, заставляли лежать неподвижно внутри шумного аппарата МРТ, а потом оставили ждать отца в исследовательском секторе.

Анна этому даже обрадовалась. Потому что там ее ждал Виктор. Он сидел на полу у стены, когда она вошла в комнату. Маленький, худой, в светлой больничной одежде, которая висела на нём почти как пижама. В лаборатории всегда было прохладно, но Виктор будто никогда этого не замечал. Он вообще мало замечал вещи, которые должны были причинять обычным людям дискомфорт.

Услышав шаги, он поднял голову и сразу же улыбнулся. Энни быстро закрыла за собой дверь и с важным видом подошла к нему, прижимая к себе маленький рюкзак.

— Я тебе кое-что принесла.

Виктор заинтересованно посмотрел на рюкзак. Анна тут же опустилась рядом с ним на пол и начала вытаскивать конфеты — шоколадные батончики, карамельки, мармелад в ярких упаковках, маленькие леденцы, которые стащила дома из кухонного шкафа, пока няня разговаривала по телефону.

Глаза Виктора расширились почти по-детски.

— Это всё тебе, — серьёзно сказала Анна.

Он осторожно взял одну карамельку, будто ему редко позволяли трогать что-то красивое.

— Ты украла их?

— Немножко.

— Это плохо.

— Я знаю.

Несколько секунд они молчали. Потом Виктор тихо сказал:

— Спасибо, Энни.

Анна внимательно наблюдала, как он разворачивает конфету. Его движения всегда казались ей странными — слишком аккуратными, слишком осторожными, словно он постоянно боялся сделать что-то неправильно. Он никогда не смеялся громко, никогда не кричал и почти всегда смотрел людям прямо в глаза так долго, что взрослым становилось не по себе. Но Анне рядом с ним было легко. Наверное, потому что он тоже был неправильным.

— Почему ты никогда не выходишь отсюда? — вдруг спросила она.

Виктор замер. Он опустил взгляд на конфету в руках.

— Отец не выпускает меня.

Анна нахмурилась.

— Совсем?

Он покачал головой. Она задумалась на несколько секунд, болтая ногами.

— Даже гулять нельзя?

— Нет.

— Это грустно.

— Наверное.

Виктор сказал это так спокойно, будто уже привык, что некоторые вещи в жизни просто недоступны ему по умолчанию. И именно это почему-то показалось Анне самым печальным. Она не до конца понимала, почему. В её собственном доме тоже не было особенно много тепла. Родители почти всегда работали. Мать относилась к ней скорее как к хрупкому дорогому предмету, который нельзя уронить, а отец — как к проекту, результаты которого необходимо контролировать. Но при всём этом Анна всё-таки могла выйти на улицу, ходить в детский сад, видеть солнце, чувствовать ветер. Виктор — нет.

— У меня на следующей неделе день рождения, — вдруг сказала Анна. — Мне исполнится шесть.

Виктор поднял на неё взгляд.

— Правда?

Она кивнула.

— Будет торт и клоуны, и куча шаров.

— Я бы хотел прийти, — тихо сказал Виктор.

И это прозвучало так искренне, что у Анны вдруг странно сжалось сердце.

— Тогда приходи.

Он слабо улыбнулся и покачал головой.

— Не получится.

— Почему?

— Отец не разрешит.

Анна нахмурилась сильнее. В её понимании существовало только одно объяснение, почему родители могут надолго запретить ребёнку выходить из дома.

— Ты наказан?

Виктор несколько секунд молчал, будто обдумывал ответ. Потом тяжело вздохнул.

— Видимо, да.

— За что?

Он пожал плечами.

— Не знаю.

Анна смотрела на него, пытаясь понять, как можно не знать, за что тебя наказали. Когда она делала что-то плохое, мать всегда объясняла причину. Иногда очень холодно и грубо, но объясняла.

— Твой папа злой? — осторожно спросила она.

Виктор не ответил сразу. За дверью коридора кто-то прошёл. Послышались приглушённые голоса врачей. Где-то в глубине лаборатории коротко запищал медицинский прибор. Мальчик медленно повернул в руках красный леденец, который принесла Анна. Потом очень тихо сказал:

— Иногда мне кажется, что отец смотрит на меня так, будто вовсе никогда меня не любил.

Энни осторожно подвинулась ближе к Виктору и вдруг взяла его за руку. Наверное, любой другой ребёнок на его месте просто улыбнулся бы. Но Виктор застыл так резко, словно никто никогда раньше не делал этого с ним добровольно. Его пальцы были ледяными. Анна нахмурилась.

— У тебя руки холодные.

— Здесь всегда холодно.

Она немного подумала, а потом серьёзно сказала:

— Когда я вырасту, я тебя отсюда заберу.

Виктор посмотрел на неё так внимательно, будто пытался понять, можно ли верить таким словам. Дети часто обещают невозможное, но Анна произнесла это без улыбки. Как факт и именно поэтому он ей поверил.

***

Вирджиния Миллер медленно сняла латексные перчатки, пока доктор Хилл изучал результаты анализов Анны под светом настольной лампы. В комнате стояла почти абсолютная тишина. Только гул вентиляции и едва слышное потрескивание старого монитора. Хилл выглядел довольным.

— Показатели стабильны, — наконец произнёс он, не отрывая взгляда от документов.

— Иммунный ответ?

— Лучше, чем мы прогнозировали.

Он поправил очки и перевернул страницу.

— Организм адаптировался быстрее остальных образцов.

Вирджиния подошла ближе к столу. На фотографиях МРТ серыми пятнами светился детский мозг Анны. Маленький и идеальный. Иногда Вирджиния сама не понимала, почему её до сих пор завораживает вид человеческого мозга. Наверное, потому что именно там рождается всё — страх, вера, любовь, жестокость, память, личность. Достаточно немного изменить химический баланс, электрические импульсы, нейронные связи — и человек превращается в совершенно другое существо. Большинство людей этого не осознают. Им нравится думать, будто душа — нечто отдельное от биологии. Смешно.

— Значит, пора переходить ко второму этапу? — спокойно спросила она.

Хилл поднял взгляд. Несколько секунд он молчал, словно мысленно просчитывал последствия, а потом медленно кивнул.

— Да. Думаю, дальнейшее пребывание Анны здесь уже нежелательно.

Где-то за стеклом исследовательского сектора сейчас сидела её дочь и разговаривала с Виктором. Она уже несколько раз замечала, как девочка ищет встречи с мальчиком. Любой другой родитель насторожился бы. Но Вирджиния смотрела на это иначе. Привязанность была частью процесса. Связи между субъектами формировались даже успешнее, чем ожидалось, но для этой связи было еще очень рано.

— Она слишком хорошо его запоминает, — произнёс Хилл, будто читая её мысли. — Для ребёнка её возраста эмоциональная фиксация развивается слишком быстро.

— Это опасно?

— Пока нет. Но если связь закрепится окончательно, в будущем мы можем получить неконтролируемые реакции.

Он говорил об этом тем же тоном, каким другие люди обсуждают настройку оборудования. Вирджиния к этому привыкла давно.

— Анна ничего не вспомнит, — продолжил Хилл. — Через несколько лет эти эпизоды превратятся в разрозненные фрагменты. Детская память нестабильна. Особенно после медикаментозной коррекции.

Он снова перевёл взгляд на снимки.

— Для неё лаборатория станет чем-то вроде смутного сна.

Вирджиния медленно сложила руки на груди.

— А Виктор?

— Виктор — другое дело, — спокойно ответил он. — У него память работает иначе. После того, что мы сделали с его нервной системой, эмоциональные фиксации закрепляются глубже нормы. Он её не забудет, но нам это и на руку.

Вирджиния почувствовала раздражение. Иногда её поражало, насколько легко Хилл воспринимает людей как материал. Даже ей — человеку, который много лет участвовал в проекте, — временами становилось не по себе рядом с ним. Хотя, возможно, именно поэтому он и был незаменим. Некоторые научные открытия требуют полного отсутствия морального рефлекса.

— Я привезу новую группу к концу месяца, — сухо сказала она, меняя тему.

Хилл кивнул так, будто речь шла о поставке оборудования.

— Сколько?

— Пока троих. Возможно, четверых.

— Возраст?

— Новорождённые.

Он сделал короткую пометку в документах. Вирджиния подошла к окну наблюдательной комнаты. За стеклом Анна сидела рядом с Виктором на полу и что-то оживлённо ему рассказывала, размахивая руками. Мальчик смотрел на неё с такой сосредоточенностью, будто кроме неё в мире больше ничего не существовало.

— Отказники? — спросил Хилл за её спиной.

— Да.

Она произнесла это совершенно спокойно. За много лет слово перестало вызывать в ней хоть какие-то эмоции. Дети, которых матери оставляли в роддоме сразу после рождения. Иногда — из-за наркотиков. Иногда — из-за бедности. Иногда потому, что ребёнок родился больным, или просто ненужным. Большинство людей даже не представляют, как легко исчезает человек, если у него нет никого, кто станет его искать.

— Документы? — уточнил Хилл.

— Как обычно. Осложнения при родах, внутриутробная инфекция, остановка дыхания.

Он удовлетворённо кивнул. Вирджиния сама разработала эту систему. Поддельные свидетельства о смерти, кремация без тел, фиктивные медицинские архивы. Иногда ей казалось почти забавным, насколько государственная система уязвима для людей в белых халатах. Все верят врачам.