Волшебная птица Петутукан. Сказки

– А теперь, – внезапно прервал он свой рассказ, – пора спать, уже поздно.

– Мне идти спать? – уточнил Матильда.

– Да, конечно, – ответил король. – Я рассказываю эту печальную историю всем чужестранцам, потому что надеюсь, что кто-нибудь из них окажется умным и спасет меня. Вот ты, например, очень милая девочка. Как думаешь, ты умная?

Очень приятно, даже если кто-то просто интересуется, умна ли ты? Тетушка Уиллоуби, например, ничуть не сомневалась в обратном. Но короли умеют говорить приятные вещи, и Матильда была польщена.

– Не думаю, что я умна, – честно ответила она, но тут хриплый хохот неожиданно разнесся по залу. Матильда схватилась за голову.

– О Боже! – воскликнула она. – Я так странно себя чувствую. Ой! Что это?

Она замолчала ненадолго, потом взглянула на короля и произнесла:

– Ваше Величество, я ошиблась. Я умна, и теперь понимаю, как плохо засиживаться допоздна. Спокойной ночи. Утром, надеюсь, я все еще буду умной и смогу вам помочь, если, конечно, птица не обхохочет меня снова, и я не приобрету какие-нибудь другие способности.

Утром Матильда проснулась с удивительно ясной головой. Она сразу же наметила несколько планов спасения короля и его королевства, но когда спустилась к завтраку, обнаружила, что Петутукан, скорей всего, смеялся ночью еще раз, потому что прекрасный дворец превратился в мясную лавку. Мудрый правитель решил не противиться судьбе и, подвернув королевскую мантию, взвешивал шесть унций великолепной баранины какому-то ребенку с корзинкой.

– Не знаю, есть ли сейчас смысл в планах спасения, – грустно сказал он. – Пока дворец остается лавкой, не стоит и пытаться изображать из себя короля, можно только попробовать стать хорошим мясником. Ты можешь вести учетные записи, пока птица не вернет мне дворец обратно.

Итак, король занялся работой, весьма уважаемой его подданными, многие из которых после колдовства Петутукана поменяли профессии и не один раз. А Матильда вела учетные записи и выписывала счета. Одним словом, оба они были при деле. Придмор, превращенная в автомат, привлекала в лавку покупателей. Многие приводили детей и заставляли невинных малюток бросать в автомат пенсы, а потом читать «хорошие советы», которые им выдавала Придмор. Родители бывают так жестоки! А принцесса сидела в саду с Петутуканом, и Матильда играла с ней каждый день.

Однажды король ехал через соседнее королевство, и король соседнего королевства выглянул в окно своего дворца, засмеялся и крикнул: «Мясник!» Король-мясник не обиделся, потому что это было правдой, хоть и высказанной несколько грубо. Но когда тот король крикнул: «Почем кошачье мясо?», наш король очень рассердился, потому что продавал он мясо всегда лучшего качества. Когда он рассказал обо всем этом Матильде, она посоветовала: «Объявите ему войну». Король послал свою армию в соседнюю страну, и враг был разбит. В этот раз птица засмеялась вовремя: мясная лавка исчезла, а король снова восседал на троне. Он тут же объявил день победы над врагом государственным праздником и приказал устроить грандиозный прием в честь своих солдат. Матильда помогала королю подготовить все лучшим образом. Она наслаждалась новым непривычным ощущением собственной разумности, поэтому почувствовала острое разочарование, услышав смех Петутукана как раз, когда все было готово для пышного торжества. Птица засмеялась, и государственный праздник превратился в подоходный налог. Королевская милость оказалась, вдруг, королевским взысканием, а солдаты – капризными мальчишками, которых пришлось накормить плюшками и силой утащить домой с криками и слезами.

– Надо что-то делать, – произнес король.

– Что ж, – сказала Матильда, – если вы назначите меня гувернанткой принцессы, я что-нибудь придумаю. Я достаточно умная для этой работы.

– Необходимо получить одобрение парламента, – сказал король, – внести изменение в Конституцию.

Итак, правитель поспешил в парламент, чтобы открыть заседание, но, когда он проходил мимо птицы, она склонила голову на бок и расхохоталась. И тут королевская корона выросла до невероятных размеров и вся покрылась дешевыми блестками самого безвкусного типа. Королевская мантия вместо бархатной, обитой горностаем, стала байковой, на кроличьем меху, а скипетр удлинился на двадцать футов, так, что его стало неудобно держать в руках. Король, однако, не сомневался, что голубая кровь осталась при нем.

– Ни одна птица, – заявил он, – не помешает мне исполнить свой долг и открыть парламент.

Но когда он подошел к зданию парламента, он был слишком взволнован, чтобы вспомнить каким ключом открываются двери и в результате сломал замок, засунув в него не тот ключ. Теперь члены парламента были вынуждены произносить речи на улице, чем сильно затрудняли движение транспорта. А несчастный король ушел домой в слезах.

– Матильда, – воскликнул он, – это последняя капля! Ты всегда поддерживала меня. Ты осталась со мной, когда я был мясником, ты выписывала счета, ты считала прибыль, ты вела учет. Если ты действительно умная, ты мне поможешь, иначе конец всему! Уйду в мясники, уеду куда-нибудь в захолустье, и другая маленькая девочка, не ты, будет заполнять мои бухгалтерские книги.

Этого Матильда не могла допустить.

– Хорошо, Ваше Величество, – сказала она, – тогда позвольте мне слоняться ночью по дворцу. Возможно, я сумею обнаружить нечто, что заставляет Петутукана смеяться, и тогда мы сумеем поймать это нечто и не допустить его больше к птице.

– Ох, – вздохнул несчастный король, – если бы только у тебя получилось!

Тем вечером Матильда поднялась в спальню, но не заснула. Она лежала и ждала, пока все обитатели дворца погрузятся в сон, потом бесшумно, как мышка, прокралась в сад, где стояла клетка с Петутуканом, и спряталась за кустом белых роз. Забрезжил серый рассвет, и Петутукан проснулся. Взошло яркое красное солнце, и что-то тихонько, крадучись, выползло из дворца, что-то, похожее на полтора ярда белой ленты. Это была принцесса. Она бесшумно подошла к клетке и протиснулась между ее прутьями. Расстояние между прутьями было довольно узким, но белой ленте под силу протиснуться сквозь любую щель, в любую клетку. Принцесса подошла к Петутукану и пощекотала его под крыльями, она щекотала его до тех пор, пока он не расхохотался. И не успел еще замолкнуть хохот птицы, как принцесса выскользнула наружу и убежала в свою комнату. А Матильда вернулась в свою. На следующий день все воробьи превратились в лошадей, и по улицам стало невозможно ходить из-за тесноты.

В тот день Матильда как всегда пришла поиграть с принцессой и вдруг спросила ее:

– Принцесса, а почему вы так худы?

Принцесса схватила руку Матильды и с благодарностью сжала ее.

– Матильда, – сказала она, – у тебя благородное сердце! Никто ни разу не спросил меня об этом, все пытались только вылечить. А разве я могла объяснить, что происходит, раз меня не спрашивали? Разве могла? Это грустная, очень грустная история, Матильда. Когда-то я была такая же толстая, как ты!

– Я совсем не толстая! – возмутилась Матильда.

– Я хочу сказать, – нетерпеливо вздохнула принцесса, – что была довольно полной, а потом похудела.

– Но почему?

– Потому что они не давали мне каждый день мой любимый пудинг.

– Какая жалость! – сказала Матильда. – А какой у вас любимый пудинг?

– Хлебный, конечно, обсыпанный розовыми лепестками и с грушевыми леденцами внутри.

Матильда отправилась к королю, но едва она сделала несколько шагов, как Петутукан вновь засмеялся. Поэтому, когда она нашла короля, он был не в состоянии заказывать обед, так как превратился в огромную виллу, весьма современную, со всеми удобствами. Он грустно стоял в парке, и Матильда узнала его только по криво торчащей на одном из дымоходов короне, и еще по краю горностаевой мантии, стелющейся вдоль садовой дорожки. Она сама заказала любимый принцессин пудинг, и весь двор поглощал его каждый день на обед, пока не осталось ни одного придворного способного не испытывать отвращения к хлебу. И все они согласны были пробежать милю, лишь бы никогда больше не пробовать грушевых леденцов. Да и сама Матильда устала от однообразного питания, хотя была теперь умной девочкой, и понимала, как полезен хлеб.

А принцесса становилась все толще и толще, и все румяней с каждым днем. Ее платье приходилось распускать все больше, пока уже не осталось швов, которые можно было распустить. Тогда ей пришлось надевать старые платья, которые носила Матильда, а потом и они оказались малы. С полнотой принцесса обрела и доброту, и Матильда полюбила ее от всей души.

А Петутукан за целый месяц ни разу не засмеялся.

Когда принцесса округлилась до подобающего любой принцессе размера, Матильда как-то пришла к ней, нежно обняла и поцеловала. Принцесса поцеловала Матильду в ответ и сказала:

– Ах, мне так жаль, но придется во всем сознаться. Петутукан никогда не смеется, если его не пощекотать. Он, честно говоря, ненавидит смеяться.

– Но вы ведь больше не будете его щекотать? – спросила Матильда.

– Конечно, не буду, – уверила ее принцесса, – я вредничала, потому что была тощей, а теперь я полная и хочу, чтобы все были счастливы.

– А как всем стать счастливыми? – сурово спросила Матильда. – Ведь все превратились во что-то, во что совершенно не планировали. Ваш отец теперь великолепная вилла, премьер министр был маленьким мальчиком, и едва он успел обрести свой подлинный облик, как превратился в здание Оперы. Половина горничных дворца стали губками для мытья посуды и трутся об эту посуду. Бравые моряки военно-морского флота теперь французские пудели, а все солдаты королевской армии – немецкие сосиски. Ваша любимая няня превратилась в цветущее белье, а я, увы, слишком умна. Сможет эта жуткая птица вернуть все обратно?

Услышав, каким стало ее королевство, принцесса залилась слезами.

– Нет, – всхлипнула она, – он как-то объяснил мне, что, когда смеется, только поначалу знает во что кто превратится, а потом колдовство творит само, что захочет. Единственный способ вернуть все, как было, это если… Но это невозможно! Если заставить его посмеяться вверх тормашками. Это загадка. Он так сказал мне, но я не понимаю, что это значит. А ты понимаешь, Матильда?

– Нет, – сказала Матильда, – но позвольте прошептать вам на ухо, чтобы птица не услышала. Придмор знает. Она часто говорила мне: «Ты у меня посмеешься вверх тормашками!» У меня есть план!

Девочки шептались друг с другом, а Петутукан как ни напрягал слух не смог ничего услышать. Подружки оставили его в неведении.

Через какое-то время птица услышала странный шум. Четверо мужчин ввезли в сад на тачке что-то большое и красное. Они поставили эту штуковину перед Петутуканом, и тот в ярости затанцевал на жердочке.

– Ой, – вскрикнул он, – если сейчас кто-нибудь заставит меня засмеяться, эта жуткая штука превратиться во что-то, и я знаю, что превратиться она в нечто ужасное. Я чувствую это всеми своими перьями.

Принцесса отперла дверцу клетки ключом премьер-министра, который ей передал певец-тенор из Оперы. (Это был ключ и от Оперы тоже.) Она подкралась к Петутукану и пощекотала его под крыльями. Он зловеще уставился на красный автомат и громко расхохотался. На его глазах агрегат из железа и стекла превратился в Придмор. Ее щеки пылали от ярости, а в глазах, как в стекле, отражалось бешенство.

– Ну и манеры! – сказала она Петутукану. – Над чем ты хохочешь, хотела бы я знать? Ты у меня посмеешься вверх тормашками!

И она прыгнула в клетку и прямо на глазах у потрясенных придворных схватила Петутукана и начала трясти его, пока он и вправду не перевернулся вверх тормашками. Это было жуткое зрелище, и всем стало не по себе от странного смеха птицы. Но, в ту же минуту все, как по волшебству, вернулось на свои места. Белье превратилось обратно в няню, вилла стала королем, и все другие люди обрели свой прежний вид. А удивительная разумность Матильды растаяла как свечка.

Сам Петутукан распался на две части. Одна его часть стала туканом, обыкновенным, которого ты сто раз видела в Зоопарке, (а если не видела, то недостойна вновь побывать в этом прекрасном месте), а вторая оказалась петушком-флюгером, который, как ты знаешь, вертится в разные стороны меняя, таким образом, направление ветра. Так что теперь их стало двое и с тех пор бедняжка раздвоенный Петутукан ни разу даже не улыбнулся.

Король в благодарность отправил целую армию, больше уже не напоминавшую кучу сосисок, в провожатые Матильде и Придмор. Солдаты надели свою лучшую форму, стучали в барабаны и размахивали флагами. Но Матильде очень хотелось спать. Она слишком долго была умной и просто выбилась из сил. Разум – очень утомительная вещь, не сомневаюсь, что ты знаешь об этом. Солдаты, видимо, тоже устали от всех этих приключений, потому что пока Матильда с Придмор добрались до дому, от целой армии остался только один, и то это был полицейский на углу их улицы.

На следующий день Матильда попробовала поговорить с Придмор о Зеленой Стране и о Петутукане, и о короле, превратившемся в виллу, но няня перебила ее.

– Полная чушь! – сказала она. – Не болтай ерунды.

Матильда поняла, что Придмор не хочет вспоминать то время, когда она была ворчливым автоматом, и как воспитанная девочка, она больше не поднимала эту тему. Никому дома она не рассказала о своих приключениях, потому что все считали, что Матильда была в гостях у двоюродной тетушки Уиллоуби, а если бы она сказала, что ее там не было, ей пришлось бы снова отправляться к тетушке, чего девочке совсем не хотелось.

Она много раз пыталась сбить Придмор с толку, чтобы та вновь перепутала омнибус, и они бы попали в Зеленую Страну, но только однажды ей это удалось, и омнибус привез их не в заветное место, а к метро, в центр Лондона. Однако, бедной Матильде не стоило так стараться. Ни одна девочка не может посетить Зеленую Страну больше, чем один раз в жизни. А многие из нас и вовсе никогда там не бывали.

Кудахочешьпопасть или Прыгучий мячик

Очень обидно провести лето в Лондоне, особенно если привыкли ездить к морю, сколько себя помните, только из-за того, что дядюшка с тетушкой решили погостить недельку другую и посетить Королевскую Академию Художеств, а еще все летние распродажи. Селиму и Томасине, во всяком случае, смириться с этим было совсем не просто. Тем более, что это были не самые милые их тетушка и дядюшка. Если бы это была тетя Эмма, которая шьет платья для кукол и рассказывает сказки, или дядя Реджи, который может взять с собой на прогулку в Хрустальный Дворец и подарить сразу пять шиллингов, а потом ни разу не спросить, на что ты их потратил, тогда другое дело. Но это были дядя Томас и тетя Селина.

Тетя Селина была маленькой и круглой. Она сидела всегда очень прямо и любила говорить о том, что детям всегда надо слушать внимательно, когда им что-то объясняют взрослые. Селим был назван в честь нее, а Томасина была названа в честь дяди Томаса. Он был глухим и любил рассказывать, в чем мораль каждой истории, а горничная как-то назвала его «скрягой».

– Да, он очень невезучий, – согласилась Томасина.

– Я имею в виду, мисс, – сказала горничная, – что ему жалко своих денег.

Селим фыркнул.

– Он лишь однажды дал мне шиллинг, – сказал он, – я не смог купить на него даже лимонаду.

Дети никак не могли понять, почему дяде и тете позволено вмешиваться во все их дела, они приняли твердое решение, что когда вырастут, не пустят их даже на порог своего дома. О том, что они сами, к тому времени, могут стать тетушкой и дядюшкой, малыши, похоже, не догадывались.

В тот год в Лондоне стояло жаркое лето. Мостовая дымилась, как горячий пирог, а асфальт казался мягким, как только что приготовленный пудинг. Странный ветер носился по городу, он собирал пыль, солому и грязную бумагу, а когда ему надоедала эта коллекция, выбрасывал все накопленное прямо на людей или в палисадники приличных домов. Шторы в детской так и не повесили после того, как Селим и Томасина сорвали их, чтобы сшить занавес для пьесы, которую собирались написать, поэтому солнце невыносимо жгло через незанавешенное окно. Детям становилось все жарче и жарче и, в конце концов, Селим ударил Томасину по руке, а Томасина пнула Селима ногой. После этого они уселись в разных углах детской и заревели во всю мочь. Они кричали и ругались и сетовали на то, что до сих пор живы, что было, конечно, очень неразумно с их стороны, но ты же помнишь, какая жара стояла в Лондоне.

И когда они перепробовали все обзывательства, Томасина вдруг сказала:

– Ладно, Силли (таким было уменьшительно-ласкательное прозвище Селима) утешься!

– Слишком жарко, чтобы утешиться, – хмуро ответил Селим.

– Мы вели себя очень капризно, – сказала Томасина, вытерев глаза платком, – но это все из-за погоды. Я слышала, как тетя Селина говорила маме, что из-за жары у нее все нервы натянуты, как струны на скрипке. Это значит, что она очень сердита.

– Что ж поделать, – сказал Селим. – Говорят, что надо быть хорошим, чтобы стать счастливым. А дядя Реджи говорит: «Будь счастливым и, возможно, ты станешь неплохим человеком». Я бы стал хорошим, если бы был счастлив.

– И я, – согласилась Томасина.

– А что может осчастливить тебя? – послышался вдруг хриплый голос из шкафа с игрушками.

Большой зелено-красный каучуковый мячик выкатился оттуда, тот, который прислала тетя Эмма на прошлой неделе, и похоже, что голос принадлежал именно ему. Детям не часто приходилось играть в мяч, потому что в саду было слишком жарко и солнечно, а когда они один раз захотели поиграть с ним на улице, в тенечке, тетя Селина сказала, что приличные дети так себя не ведут. Одним словом, им не позволили играть в мячик на улице.

Селим встал и вежливо поздоровался, как полагается.

Селим встал и вежливо поздоровался, как полагается.

– Привет! – сказал он.

А Томасина ответила на вопрос мячика:

– Мы хотели бы оказаться у моря. И чтобы никаких тетушек, дядюшек и всего, что мы не любим.

– Что ж, – сказал мяч, – если вы обещаете быть хорошими, можете пустить меня вскачь.

– Нам не позволено играть в доме, – заметила Томасина, – из-за бьющихся игрушек, которые мне часто дарят на день рождения.

– Можно пойти на улицу, – предложил мячик, – на тенистую сторону.

– Приличные дети не играют на улице, – грустно сказал Селим.

Мяч расхохотался. Если ты никогда не слышал, как хохочет каучуковый мячик, тебе будет трудно представить его смех. Это похоже на быстрый-быстрый, мягкий-мягкий стук об пол, когда мяч уже напрыгался и снижает скорость.

– Значит, выйдем в сад, – предложил он.

– Я не прочь поиграть с тобой, – добродушно согласился Селим.

Они взяли мячик, вышли в сад и стали бросать его на желтую, выжженную солнцем, траву.

– Повторяйте за мной! – сказал мячик.

– Что? – удивились дети.

– Повторяйте, скачите, как я! Вот так, выше, выше!

И дети запрыгали так, словно их ноги превратились вдруг в каучуковые мячики. Вы и представить себе не можете, как это приятно подпрыгивать высоко-высоко!

– Еще выше, еще! – азартно кричал зелено-красный мячик. – А теперь за мной, выше, выше.

И он запрыгал прочь по гравиевым дорожкам, а дети за ним, визжа от восторга. Прежде чем перепрыгнуть через стену они оглянулись напоследок, и увидели, как дядя Томас сердито стучит в окно и кричит: «Нельзя!».

Как же это восхитительно подлетать высоко в воздух, вместо того, чтобы устало и капризно волочить ноги по земле. Каждый раз приземлившись, взлетаешь все выше и совсем не чувствуешь утомления. Вы, наверняка, слышали, дети, об одном греческом джентльмене, который обретал силу, припадая к земле. Его звали Антей и, скорей всего, он тоже был каучуковым мячиком, зеленым с той стороны, которой соприкасался с землей и красным с той, с которой его грело солнце. Однако, достаточно классических аллюзий на сегодня.

Томасина и Селим скакали за прыгучим мячиком. Они преодолевали заборы, стены, выжженные солнцем сады и раскаленные улицы. Они проскакали сквозь местность, где капустные поля и желтые кирпичные домики проводят черту между Лондоном и его окрестностями.

Они проскакали мимо пыльных ухоженных палисадников с геранью, мимо окон с полуопущенными шторами. Чем дальше они скакали, тем реже попадались им фонарные столбы, зеленее становилась трава и плотней живые изгороди. Все выглядело настоящим, обычная дорога превратилась в уютные тропинки, и по этим тропинкам прыгал зелено-красный мячик, а дети за ним. На Томасине было белое накрахмаленное платье с колким воротничком, а Селим облачился с утра в будничный матросский костюм, немного узкий. Он успел уже из него вырасти, и воскресная одежда мальчика была на размер больше. Никто из окружающих, похоже, не замечал ребят, а сами они с жалостью разглядывали бедных детишек, которых «вывели на прогулку» на пыльную песчаную дорогу.

– Куда ты ведешь нас? – спросили, наконец, дети.

И мячик, сверкнув зелено-красной улыбкой, ответил им:

– В самое прекрасное место на земле!

– Как оно называется? – поинтересовался Селим.

– Кудахочешьпопасть, – ответил мяч и поскакал дальше.

Это было удивительное путешествие. Вверх-вниз, вверх-вниз. Дети могли заглядывать поверх изгородей и в окна верхних этажей. Вверх-вниз, вверх-вниз. Прыг, прыг, прыг!

Наконец, они добрались до моря, и прыгучий мячик сказал:

– Ну вот, мы на месте! Ведите себя хорошо, потому что здесь есть все, чтобы сделать вас счастливыми.

После этого он закатился в тень мокрого заросшего водорослями камня и заснул. Все-таки непросто доскакать до самого прекрасного места на земле.

Дети остановились и огляделись.

– Ах, Томми! – воскликнул Селим.

– Ах, Силли, – откликнулась Томасина.

И было отчего прийти в восхищение. Даже в самых дерзких снах они не видели ничего подобного. Дети чувствовали себя так, словно провели много дней в жарком грязном поезде, где все злились друг на друга, особенно из-за маленькой коричневой сумки, которую забыли на станции, а потом, наконец, добрались до места, и мама разрешила вдруг побежать к морю и поиграть там, пока вместе с няней она распакует вещи. Только ни в коем случае не опаздывать к чаю.

Но у Томасины и Селима не было утомительного путешествия, и они вовсе не собирались поселяться в неуютном душном доме и пить там чай с бутербродами, намазанными жирным маслом и джемом.

– Сколько же здесь песка! – воскликнула девочка.

– И камней! – сказал мальчик.

– И скал!

– И пещер в этих скалах!

– И как в них прохладно! – сказала Томасина.

– И уютно, и тепло, – сказал Селим.

– А сколько ракушек!

– И водорослей!

– И холмы позади!

– И деревья вдали!

– А вот и собака, мы будем кидать ей палочки! Сюда, Ровер, Ровер.

Большая черная собака сразу же откликнулась на зов, потому что это был ретривер, а всех ретриверов зовут Ровер.

– И лопатки, чтобы копать! – обрадовалась девочка.

– И ведерки, чтобы сыпать в них песок! – засмеялся мальчик.

– А какие красивые маки здесь растут! – заметила Томасина.

– И корзинка с едой! – обрадовался Селим.

При виде корзинки с едой ребята решили перекусить. Давно их не угощали так вкусно. Раки и мороженое (клубничное и ананасовое), а еще ириски и горячие тосты с маслом, и имбирное пиво. Они ели и ели, и вспоминали, что дядя с тетей остались дома вместе с фаршем из телятины и пудингом из саго. Наконец, дети были счастливы.

Они съели все, до последней крошки, и тут заметили, что-то кто-то плещется и ныряет в море, недалеко от берега. Ребята тут же сорвали с себя одежду и бросились в воду. Это оказался тюлень, очень добрый ласковый тюлень. Он показал детям, как правильно нырять и плавать.

– А нам не станет плохо, мы ведь только что поели? – спросила Томасина.

– Нисколько, – сказал тюлень, – здесь вам никогда не станет плохо, если только вы не начнете капризничать. Хотите, научу вас играть в подводную чехарду. Это прекрасная игра, такая веселая и захватывающая. Вам понравится.

Потом тюлень сказал:

– Вижу, вы носите человеческую одежду. Она очень неудобная. Двое моих старшеньких недавно сбросили мех. Хочу вам его подарить.

Он уплыл и вскоре вернулся с двумя пальтишками золотистого цвета, и дети надели их.

– Спасибо большое, – сказали они, – вы очень добрый.

Не сомневаюсь, что тебе никогда не приходилось носить меховое пальтишко, удобное, как собственная кожа, которое не пачкается ни от песка, ни от воды, ни от варенья, хлеба, молока – всего, что ты обычно проливаешь на красивые наряды, купленные заботливыми родственниками. Можешь представить, как обрадовались дети такому подарку.

Весь день Томасина и Селим играли на пляже, а когда устали забрались в пещеру, в которой их ждал ужин: лосось с огурцом, гренки с сыром и лимонад. А потом они улеглись спать в огромном ворохе из соломы, травы, папоротника и опавших листьев – всего, на чем так мечтают спать дети, но им никогда не позволяют.