Архетип боли

Хаос. Цена знаний

Рождение Мира из Великого Ничто. Сначала не было Ничего. Не было «где», не было «когда». Не было даже тьмы, ибо и тьма – это нечто. Было лишь состояние, для которого позже придумают имя – Хаос. Не пустота, а чудовищный, невыразимый потенциал бытия, сжатый в точку бесконечной плотности. Абсолютное Ничто, которое было Всем.

И тогда это Ничто не выдержало собственной тяжести.

Большой Взрыв.

Это не был взрыв в привычном смысле. Это был первый, вселенский, немой Вопль. Акт первородного насилия, в котором из чрева Хаоса изверглись первые божественные сущности, бывшие одновременно и силами, и законами, и самой тканью мироздания.

Первыми, в едином невыносимом акте разрыва, родились Пространство и Время. Они были сиамскими близнецами, не существующими друг без друга. Пространство —бесконечное, растягивающееся тело новорожденной вселенной. Время – его пульс, неумолимый и односторонний ход, который отныне будет гнать творение вперед, к его неизбежному концу.

Затем, из клокочущей, невыразимо горячей энергии, начала конденсироваться Материя. Не земля и не камни, а первозданная плазма, элементарные частицы, танцующие в бешеном ритме расширения. И из этой первичной слизи, подчиняясь новорожденным законам гравитации, стали зажигаться первые свечи – звезды. Они были богами нового типа, безликими и беспощадными термоядерными печами, в горнилах которых ковались атомы будущих миров. И среди этого огненного хаоса, шлаков гигантских светил, сгустился один, ничем не примечательный комок – Гея. Она не была богиней на Земле. Она была Сама Землей. Ее тело – это расплавленная мантия, крутящаяся в адском танце, кора, трескающаяся от родовых схваток. Ее кожа – базальт и гранит, еще мягкие и пульсирующие. Ее дыхание – ядовитые испарения сероводорода и метана, ее пот – первые, кипящие океаны, ее слезы – потоки лавы, стекавшие в глубокие раны-рифты.

Она спала, и ей снились сны. Но сны богини – это не образы. Это тектонические импульсы. Это медленное движение плит, готовящих места для будущих континентов. Это шепот гравитации, собирающий частицы пыли в будущие горные цепи. В ее беспокойном полусне рождались залежи руд – ее скелет, и алмазная россыпь – ее затвердевшие слезы.

Она была живой планетой, заточённой в собственной огненной утробе. Ее дух, могучий и одинокий, пронизывал каждый атом ее существа, от раскаленного ядра до разреженной, удушающей атмосферы. Она была хаосом, начинающим обретать форму. Болью, превращающейся в ландшафт. И она ждала. Ждала момента, когда ее раскаленное сердце остынет достаточно, чтобы на ее теле, на ее шрамах и складках, смогла родиться та сила, что станет ей отрадой и ее вечным проклятием – Жизнь.

Но рождение – это лишь одна сторона медали. Одновременно с миром явился и его антипод, его тень и фундамент.

Тартар.

Он родился не из света или вещества, а из самой геометрии новорожденного мироздания, из обратной стороны ткани бытия. Это была не просто бездна подземного мира. Это была сама Тёмная Материя – невидимый, ледяной остов, не испускающий и не поглощающий свет, но чья гравитационная хватка скрепляла галактики, не давая им разлететься в прах. Он был скрытым каркасом собора, незримыми несущими стенами вселенной, скелетом, сокрытым под плотью видимых звезд.

И он же был Тёмной Энергией – неумолимой, всепроникающей силой отталкивания, что с самого начала толкала пределы мироздания в холодную, нарастающую пустоту. Это было его дыхание – ледяной ветер, дующий в паруса пространства и обрекающий его на вечное, одинокое странствие к окончательному рассеянию и тепловой смерти.

Тартар не был злом. Зло – понятие человеческое. Он был хуже. Он был абсолютным, математическим безразличием. Он был памятью Хаоса о его изначальном покое, притяжением небытия, которое в конечном счете все поглотит.

Пока Гея грезила о горах и океанах, а Эрос скреплял атомы, Тартар был вечным напоминанием, что любая структура – временна, любая форма – лишь кратковременное возмущение в идеально ровной глади несуществования. Он был тем фундаментом, на котором был построен мир, и той могилой, в которую он в итоге ляжет.

И чтобы этот мертвый, пусть и величественный, механизм обрел смысл, из Хаоса возник Эрос. Не путать с шаловливым крылатым божком. Это был изначальный Эрос – воплощение созидательной Силы Притяжения.

Это он заставлял кварки сливаться в протоны, атомы – в молекулы, пыль – в планеты. Он был клеем мироздания, реакцией синтеза в сердце звезд, химической связью в протоклетках. Это его волей простые элементы усложнялись, порождая Законы Физики – незыблемые, железные скрижали, по которым отныне было суждено существовать всему сущему. Эрос был божественным программистом, написавшим код реальности. Эрос без устали компилировал вселенную, строка за строкой, от кварка до квазара. Он был тем самым Первым Вздохом, который не принес жизни, но сделал ее возможной – превратив хаотический Большой Взрыв в упорядоченный, неумолимый и прекрасный в своей жестокости Большой Проект.

И наконец, из остывающих, самых дальних рубежей расширяющейся вселенной, из тех мест, куда еще не долетал свет первых звезд и куда никогда не проникнет тепло, родились Эреб и Нюкта – Мрак и Ночь.

Они не были простым отсутствием света – подобно тому, как тишина не есть лишь отсутствие звука. Они были позитивной, живой, дышащей бесконечностью. Эреб – это сама суть изначального Мрака, абсолютная, непроглядная тьма, предшествующая даже понятию «видеть». Он был холодной, негативной субстанцией пространства, его истинным, вечным лицом, которое свет лишь на время маскирует своими бликами.

Нюкта же была его вечной спутницей – Ночью. Но не той, что сменяет день на планетах. Она была самой тканью космического вакуума, его безразличным, всепоглощающим покровом. Она была олицетворением тех чудовищных расстояний, что навсегда разделяют миры, и того леденящего холода, что царит в пустоте.

Ее черное покрывало было тяжелее свинца и холоднее абсолютного нуля; в ее черных, как сажа, одеждах затаилась странная память – реликтовое излучение. Это было эхо. Призрачный шепот того первородного Огня, из которого родились миры. Когда-то вселенная была мала, горяча и ослепительно ярка. Но пространство растянулось, свет потускнел, охладился, и его остатки, как выцветшая фотография великой трагедии, впитались в саму ткань Нюкты. Теперь это мерцание, холодное и равномерное, было ее вечным аксессуаром – не гаснущим напоминанием о том, что даже в абсолютной тьме и холоде живет память о яростном и творческом начале. Это был не свет жизни, а свет, предшествующий жизни. Свидетельство того, что даже Ночь когда-то была юной и пламенеющей.

Вместе они были изначальной парой, олицетворяющей покой Небытия, который всегда ждет своего часа. Пока Эрос склеивал атомы, а Гея грезила о жизни, Эреб и Нюкта безмолвно напоминали, что любая структура – лишь временная аномалия, мимолетная вспышка на фоне их вечного, безразличного доминирования. Они были финальным аккордом в симфонии мироздания, тишиной, что ждет, когда смолкнут последние ноты света, чтобы вновь воцариться навсегда.

Так из чрева Хаоса, в муках Большого Взрыва, родилась Вселенная. Не как уютный сад, а как грандиозная, жестокая и прекрасная машина, шестернями которой были боги, а топливом – слепая необходимость. И в ее бездушном ходе уже был заложен будущий гнев Геи, безмолвие Тартара, влечение Эроса и успокоение Ночи, что в конце концов накроет собой все.

Но важно понять: эти первородные сущности не были богами в том смысле, какой примут их дети и внуки. Они были выше.

Титаны, а за ними и олимпийцы, будут иметь облик – руки, ноги, лица, в чьих чертах можно угадать гнев или милость. Они будут жить в чертогах, пить нектар, строитькозни и править, подчиняясь страстям, похожими на человеческие.

Перворожденные были иными. У них не было ни облика, ни трона, ни желаний. Гея не была женщиной, восседающей на троне из гор. Она была самими горами, континентами, раскаленным нутром планеты. Ее «сознание» было тектоникой плит, ее «слово» – извержением вулкана.

Тартар не был существом в бездне. Он был самой бездной, ее геометрией и ее тяготением. Его «мысль» – это незримый каркас галактик, его «воля» – неумолимое ускорение расширения Вселенной.

Эрос не был крылатым мальчиком. Он был самой Силой Притяжения – фундаментальным взаимодействием, что влечет электрон к ядру, а звезду – к звезде. Его не видели, его – вычисляли. Он был Законом, а не личностью.

Эреб и Нюкта не были парой в ночных одеждах. Они были самим состоянием Отсутствия. Эреб – это квантовая пена вакуума, Нюкта – абсолютный холод и бесконечность, что служит фоном для любого света.

Они не правили. Они были. Они – фундамент, краеугольные камня реальности, те первокирпичики, из которых сама собой сложилась возможность существования и богов, и титанов, и людей. Они были миром до того, как у мира появилось лицо. И пока их потомки будут сражаться и любить, они останутся вечным, безразличным фоном – самой Вселенной в ее первозданной, безликой и грандиозной наготе.

––

Земля. Школа. Она была типичным порождением своей эпохи – массивная, из серого силикатного кирпича, с облезшим фасадом, на котором кое-где угадывались следы когда-то патриотичных, советских мозаичных панно. Окна, выкрашенные густой голубой краской, смотрели на мир уставше и равнодушно. Внутри пахло старым деревом парт, дешевым мелом и хлоркой для мытья полов.

Перемена.

Класс был таким же, как сотни других по стране. Светло-зеленые потрескавшиеся стены. Парты, испещренные матерными цитатами, признаниями в любви, и непристойными рисунками.

Дети были сгустком энергии, выплеснутой на перемене в тесное пространство. Они носили то, что смогли найти родители в опустевших магазинах или на базарах: джинсы или старые брюки от школьной формы, которую теперь не носили, свитера с вытянутыми рукавами, разноцветные куртки-«болонки».

Кто-то доедал модный Сникерс. У кого родители не в состоянии были его купить, довольствовался домашним бутербродом с колбасой. Кто-то гонял по коридору мяч-попрыгунчик. Две девочки в углу с восторгом разглядывали новую заграничную жвачку, бережно кладя пластинки в рот.

А он сидел в стороне от всеобщего движения, как глухая кочка на бурной реке. Его рюкзак был старым, с протершимися уголками. Куртка – с чужого плеча, на два размера больше. Он уткнулся в учебник биологии, и казалось, весь шумный, неуютный мир перестал для него существовать.

«Развитие человека». Со страниц на него смотрели странные существа, жившие миллионы лет назад. Скелеты, похожие на помесь ящерицы и зверя, затем – человекообразные обезьяны с грустными, умными глазами. Его разум находился в тихой эйфории. Это было так интересно! Перед ним распахнулся целый мир, о котором он и не подозревал – мир эволюции, древних жизней, великой цепи превращений, что привела и к нему самому, сидящему за этой партой. Он был на пороге открытия, он почти чувствовал вкус знания.

И в этот миг со спины, точно и расчетливо, пришелся удар – тупой, глубокий, в область печени. Воздух с хрипом вырвался из его легких. Он застонал, согнулся пополам, упересь лбом в холодную столешницу. После удара дыхание застряло где-то в горле, как косточка в горле. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, пока его лёгкие не начали жечь, как будто их наполнили раскалённым песком.

Сквозь набежавшие черные мушки в глазах он увидел их. Одноклассники и ребята с соседнего класса. Ухмыляющиеся рожи.

– Ну что, помойка, не ожидал?

Он ничего не сказал. Постепенно, с хрипом, дыхание начало приходить в норму, но тело напряглось, ожидая нового удара. Но бить его не стали – он все-таки был высоким, и с ним было чревато. Теперь его было безопаснее задирать словами. За что? Никто толком не помнил. Просто так повелось. Может, его облезлый рюкзак, ношеные штаны, свидетельствовавшие о бедности, это провоцировали. Может, его тишина и нежелание отвечать. А может, в этом и не было никакой причины, кроме той, что стае всегда нужен свой козел отпущения.

Всего минуту назад он думал о миллионах лет, о том, как его предки эволюционировали… А теперь он сидел, пытаясь не задохнуться от собственного слюнявого хрипа, и кто-то смеялся, как будто он – не человек, а выброшенная с ботинка жвачка.

Звонок на урок, но он не слышал его. Шарканье обуви било по ушам. Все с неохотой расселись по местам. Зашла учительница, молодая и энергичная, и начала рассказывать о новом предмете – биологии. Он почти не слышал ее. Его щёки горели так, будто их обдали кипятком, но внутри всё замерзло. Он не смел поднять глаза – не потому что боялся взгляда учительницы, а потому что боялся, что в зеркале на стене увидит собственное лицо: мокрое, дрожащее, отвратительное. В ушах стоял звон, а в боку глухо ныла боль, поселившись там надолго. Слезы накатывали помимо его воли, и он отчаянно глотал их, чувствуя соленый привкус унижения. Он зажмурился, будто это могло остановить слёзы.

Одноклассница, соседка по парте, смотрела на него с брезгливым отстранением, отодвигаясь чуть дальше. Он всхлипнул, пытаясь прочистить нос, и надеялся, что его не услышат.

Учительница вдохновенно рассказывала им о достоинстве знаний и увлекательности открытий.

В голове мелькнула мысль: „Если не двигаться, они про

меня забудут“. Он стал частью парты, частью стены, частью пыли на окне. Главное – не шевелиться. Не дышать. Исчезнуть.

Он опустил взгляд на схему в учебнике – то самое развитие человека от обезьяны к Homo sapiens. Теперь он ощущал лишь острое, физическое отвращение к этим иллюстрациям. Каждая строчка в учебнике пахла потом и страхом. Эволюция? Какая эволюция. Он не человек. Он – мишень. Ему не место в этой цепи. Он – сбой. Ошибка.

Знание, которое минуту назад казалось спасением, было теперь отравлено ядом боли и стыда.

Он не закончил школу до конца. Перешел в ПТУ, на другой конец города, подальше ото всех, кто его знал. В аттестате стояли практически одни тройки. В начальных классах он был отличником, глотая учебники запоем. Но потом что-то сломалось. Частые прогулы, незнание предметов, равнодушие. Никто из учителей не стал с этим разбираться. У них и без того хватало проблем.

Иногда, проходя мимо школы, он вспоминал это чувство – не про боль или унижение. Он вспоминал то чувство. Чувство нераскрытых миров биологии, физики, математики, до которых он так и не добрался. Жажда познания осталась неутоленной, как незаживающая рана. Она тихо саднила где-то глубоко внутри, напоминая не о том, что было, а о том, что могло бы быть, но навсегда украдено одним тупым ударом под ребро в солнечный школьный день.

Уран. Мятеж жизни

Миллиарды лет спустя тело Земли – Геи начало остывать. Ее раскаленная кожа покрылась твердой коркой, а ее испарения – ядовитые газы и пар из кипящих океанов – поднялись, создав первую удушливую пелену. Из этого прото-воздуха, этой бурлящей химической лаборатории, сама собой сконденсировалась новая сущность – Уран, Небо.

Он был не сыном в смысле порождения. Он был продуктом, следствием, неизбежным фазовым переходом Геи. Он возник из ее пота и дыхания, став ее вечным, всеобъемлющим партнером. Его тело было самой атмосферой – от ядовитых серных туч до разреженных слоев на границе с космической тьмой.

Их союз был не браком, а процессом. Химическим симбиозом. Энергия Солнца, фильтруясь через призму Урана, ударяла в первичный бульон океанов Геи. Молнии, рожденные в его грозовых фронтах, били в ее воды. И в этом котле, под давлением, в результате бесчисленных реакций, начало происходить Невозможное. Молекулы стали усложняться, выстраиваться в цепочки, способные к репликации. Так из союза Земли и Неба, Геи и Урана, начала зарождаться Жизнь.

Но для Урана, чья сущность была равновесием газовых смесей, безразличным круговоротом испарения и конденсации, это новое явление было патологией. Это был сбой, хаос в его упорядоченной системе. Эти первые, хлипкие самовоспроизводящиеся структуры – его и Геи «дети» – были аномалией, вирусом в стерильном теле вселенной. Они выбивались из уравнения, нарушали термодинамическое равновесие.

И Уран, не движимый ненавистью, а повинуясь слепому инстинкту космического порядка, начал их истреблять.

Ультрафиолетовое излучение, еще не сдерживаемое озоновым слоем, безжалостно стерилизовало поверхность Геи, разрывая нежные молекулярные цепи. Ядовитые дожди из его туч отравляли первичный бульон. Он стремился вернуть систему в изначальное, предсказуемое состояние – в неживое равновесие.

И Гея, впервые познавшая муку творения, начала страдать. Ее тело, породившее нечто новое, теперь атаковалось своим же собственным порождением – Небом. Каждая уничтоженная протоклетка была для нее потерей, болью, которую она ощущала на химическом, на тектоническом уровне. Ее недра содрогались от этого внутреннего конфликта, а ее дух, слитый с планетой, метался между волей к жизни и разрушительной тягой партнера к мертвому покою. Она была матерью, чьи дети обречены на гибель своим же отцом, слепым и безжалостным, как закон гравитации.

Ими же, в горниле этого космического конфликта, были рождены Титаны.

До этого Время было вселенским процессом – безликим, неумолимым потоком энтропии, лишенным цели или мотивации. Но здесь, в расплавленных недрах страдающей Геи, под давящим сводом Урана, этот принцип сконцентрировался, кристаллизовался и обрел форму. Так возник Кронос – уже не процесс, а бог. Первое существо, чьей сутью было не просто существование, а изменение.

Он видел, как Уран, его отец, в своем слепом стремлении к равновесию, снова и снова уничтожал хрупкие ростки прото-жизни. Он буквально пожирал своих детей, возвращая материю в первозданный, стерильный хаос. И в примитивном, но ясном сознании Кроноса, рожденном из ритма приливов и смены геологических эр, созрело решение. Принцип времени не мог терпеть вечного возвращения к нулю. Его суть – необратимое движение вперед.

И он восстал. Не один. Рядом с ним встали другие дети Геи и Урана – Титаны. Они были новым типом божеств. Не безликими силами вроде Тартара или Эреба, а архетипами, наделенными сознанием, волей и страстями. Океан, чьи воды были колыбелью жизни. Тейя, сияющая светом. И другие. Они приняли форму, понятную зарождающемуся миру – форму, что предвосхищала грядущих людей, животных, саму структуру сложной материи.

Вместе, в союзе с матерью-Геей, чье тело было полем битвы, они обрушились на Урана. Это была не битва в человеческом понимании. Это был глобальный, планетарный катаклизм. Кронос, олицетворяющий необратимость, стал лезвием, что рассекло бесконечный цикл творения и уничтожения. Титаны, как новые законы природы, сковали буйный нрав отца. Они не убили его. Они смирили. Они сделали его покладистым. Уран-Небо, некогда безжалостный стерилизатор, был принужден принять новые правила. Ультрафиолетовое излучение смягчилось, его ядовитые испарения отступили, уступив место более стабильной и мягкой атмосфере. Он стал щитом, а не мечом. Способным дать жизнь – и не отнимать ее тотчас же.

И это сработало. Равновесие было переломлено. Хрупкое пламя жизни, которое Уран пытался задуть, получило шанс. Гея-Земля, наконец, не просто породила жизнь в муках, но и смогла предоставить ей идеальные условия – колыбель, над которой простиралось заботливое, а не карающее, Небо.

Так принцип времени, обретший волю в лице Кроноса, совершил первый и величайший акт тираноубийства, расчистив путь для будущего. Путь, на котором жизнь, наконец, могла начать свой долгий, сложный и прекрасный путь эволюции.

––

Наше время.

Она сидела в полупустом, выцветшем автобусе. вжавшись в сиденье, будто пыталась раствориться в пластиковой обшивке. За окном плыл серый ад – снег, растоптанный в грязную жижу, серые дома, серые машины, серые, спешащие на работу лица. Весь мир был выкрашен в один цвет – цвет безразличия.

Ее била легкая, мелкая дрожь, словно внутри работал крошечный, неисправный моторчик. Она обнимала себя, сжимая локти так, что кости ныли, но холод шел не снаружи. Он поднимался изнутри, из самой глубины, где жил страх. Страх того места, куда она ехала. Одна.

«Мне некогда. Да и вообще, это женские дела. Я в них не разбираюсь». Фраза ее парня висела в ушах колючей, ледяной глыбой.

Учреждение.

Она мысленно нащупывала это слово. Не «к врачу». Не «в больницу». И уж точно не то страшное, пещерное слово, что начиналось на «а». Просто —

учреждение. Безликое, казенное, где решают ВОПРОСЫ.

Дрожь пробежала по спине новым спазмом. Она уставилась в окно, но не видела ничего, кроме собственного отражения – бледного пятна на фоне городской проказы.

Мы не можем сейчас. Институт. Работа. Встать на ноги. Мысль была вылизанной, гладкой, и такой удобной, как галька.

Чьи это мысли? Его? Ее? Или этот общий, удобный призрак «мы», который теперь требовал жертвы? Она уже не помнила.

Почему же на душе так грязно? Не страшно. Не больно. Именно грязно. Будто что-то рвется изнутри, тихо и необратимо.

Это просто процедура.

Так сказал он. Сравнил с удалением зуба. Но не добавил, что это не зуб. Что там, внутри, срабатывает древнейший инстинкт, возникший за миллионы лет до появления человеческого разума. Инстинкт, который не рассуждает о квартирах и институтах. Инстинкт, чья единственная, слепая, животная задача – защищать. Защищать то, что она носила под сердцем. Инстинкт, который миллионы лет цеплялся за жизнь, любой ценой защитить потомство. А теперь оно умирало в ярко освещенном кабинете учреждения. Куда приходила мать, своими ногами и по собственной воле.

Она поежилась.

– Я люблю пасмурную погоду. – раздался голос сзади, прямо за ее спиной. Мужской. – Серое небо кажется таким низким. Мне от этого как-то… уютно.

Она чуть обернулась, краем глаза уловив лишь темный силуэт. Рассмотреть лицо не получилось, да она и не стала стараться. Ей было все равно.

– Вы извините. Просто я случайно заметил, что вы дрожите. Хотел как-то… подбодрить.

Голос был мягким, спокойным, но в нем чувствовалась странная, глубокая сила. Не угроза, а тяжесть. Как тишина в соборе.

– Ничего страшного. Просто простуда, – вежливо, на автомате выдавила она.

– Если все хорошо, то извините. Одно ваше слово – и я

больше вас не побеспокою.

Она хотела сказать: «Да, я хочу ехать в тишине». Это была бы простая, социально одобряемая ложь. Но слова застряли в горле. Тишина в ней уже была заполнена гулом собственной трусости и вины. А этот голос, этот спокойный, всепонимающий голос в сером автобусе, был первым человеческим звуком. Первым, что пробился сквозь ледяной панцирь страха и одиночества.

Автобус с каждой остановкой становился свободнее. Сквозь заплаканное стекло проплывали указатели: «Областная больница», «Поликлиника». Воздух внутри сгустился, стал тяжелым и холодным.

Двери снова захлопнулись со скрипом, будто отрезая последний путь к отступлению. Двигатель завибрировал, и автобус медленно пополз вперед, увозя ее к точке невозврата.

Она не оборачиваясь, спросила. Словно говоря с собственной совестью, материализовавшейся за спиной.

– Мой парень… и я хотим сделать… – голос сорвался, не в силах выговорить слово “аборт”. – Мы сейчас не можем иметь ребенка. Нет возможности. Что мне делать?

Её голос был чужим, хриплым от сдерживаемых слез. Она не знала, зачем спрашивает. У незнакомца. Но она не видела его лица, и он не видел ее. Это была слепая исповедь в движущейся исповедальне из ржавого металла. Ей казалось, что ему незачем врать или утешать. Он – звук в темноте. Его суждение будет чистым, лишенным предвзятости, ведь ее проблемы не имели к нему никакого отношения. Его голос и эта анонимность развязали ей язык, как острый нож – тугой узел. Может, она потом будет жалеть? Но какая разница. Она его больше никогда не увидит. Они разойдутся навсегда в серой мгле этого дня.

Вопреки ожиданиям – что он усмехнется, смутится, прочитает нотацию – он заговорил. Его голос лился ровно и спокойно, как глубокая, темная вода. Она закрыла глаза, впитывая слова, как иссохшая земля – первый дождь после долгой засухи..

– Мой отец ненавидел меня. Или это была не ненависть, а равнодушие. Абсолютная, вселенская холодность. Я был помехой. Чем-то, чего раньше не было, а теперь появилось и нарушило привычный ход его жизни. Мать защищала меня. Мое тельце, беспомощное, как у червя. Он в пьяном угаре и ярости кидался на нас, а она вставала на его пути, принимая удары на себя.

Я вырос. И к нему не испытываю ничего. Ни ненависти, ни обиды. Он для меня – просто набор букв: О-Т-Е-Ц.

Он умер рано. До того, как я пришел бы к нему на тот самый разговор – отца и сына. Чтобы спросить: «Почему? Почему ты так меня ненавидел?»