- -
- 100%
- +
Что это?
Амаду знал Φ-спектры. Он знал их, как музыкант знает ноты – по форме, по звучанию, по тому, как они складываются в паттерны. Он знал, как выглядит стандартная парциальная: рваное облако с характерными провалами на частотах 40-100 Гц (область гамма-осцилляций, корреляты сознательного внимания) и пиками на 4-8 Гц (тета-ритмы, эмоциональная память). Он знал, как выглядит шум: хаотичный, бесструктурный, равномерно распределённый по спектру.
То, что он видел – не было ни тем ни другим. Структура в области 0.01-0.1 Гц – ультранизкочастотная зона, которая в стандартной Φ-диагностике считалась мёртвой. Ничего интересного: фоновая активность нейроглии, сосудистые пульсации, остаточные биоритмы. Шум, который фильтруется при анализе. Ни один диагност не смотрит на эту область – нечего смотреть.
Но.
Амаду проверил контейнеры шестнадцать, восемнадцать и девятнадцать. Тот же бугорок – на грани разрешения, еле различимый, но – Амаду совместил четыре спектра – одинаковый. Не шум. Шум не повторяется.
Он откинулся в кресле – ремни натянулись, удержали, в невесомости «откинуться» означало слегка отплыть и зависнуть. Потёр глаза. Посмотрел снова.
Бугорок никуда не делся.
– Послушайте, – сказал он монитору, – это, вероятно, артефакт. Калибровка датчика. Тепловой дрейф. Остаточная намагниченность корпуса контейнера. Что угодно.
Монитор не ответил. Бугорок – тоже.
Амаду открыл журнал и записал: «Контейнер #17 (также #16, #18, #19) – микроаномалия в низкочастотной области Φ-спектра (0.01-0.08 Гц). Характер: регулярная структура, не соответствующая известным биофизическим процессам. Интенсивность: на грани разрешения дистанционного датчика. Гипотеза: артефакт? Тепловой дрейф? Проверить калибровку датчика при следующем обслуживании. Приоритет: низкий.»
Приоритет: низкий. Потому что у него был другой приоритет.
Он закрыл спектры и открыл энергетические данные. 1.13 кВт лишней мощности. Переборка без заклёпок. Гудение за стеной.
Амаду выключил экран. Посидел в темноте – лаборатория без света была чёрной, абсолютно, как капсула в сенсорной депривации. Только зелёная точка индикатора на планшете – крошечная, как далёкая звезда.
Он включил свет. Открыл шкаф с оборудованием.
Диагностический датчик Φ-активности – портативный, размером с толстую книгу, масса два килограмма. Разрешение – ниже, чем у стационарного оборудования, но достаточное для полевой работы: определение наличия или отсутствия Φ-паттерна, грубая оценка целостности, базовая классификация – парциальная или полная. Амаду привёз его с собой – официально, для контроля целостности штатных контейнеров. Неофициально – для того, чтобы найти то, что искал.
Он взял датчик, проверил заряд – семьдесят процентов, достаточно для нескольких часов – и вернулся в контейнерный отсек.
Отсек был пуст – экипаж «Лагранж-3» не появлялся здесь без необходимости. Для гражданских контейнерный отсек был складом: холодным, гудящим, неуютным. Они заходили раз в неделю для визуальной проверки – посмотреть, не течёт ли, не мигает ли аварийная индикация – и уходили. Амаду оставался здесь по два часа в день. Они привыкли. Перестали обращать внимание.
Он проплыл через весь отсек – мимо рядов контейнеров, мимо пара жидкого гелия, который стелился между рамами как перевёрнутый туман, – к дальней переборке. Шесть метров пустого пространства. Стена без заклёпок.
Амаду выключил свет.
Темнота наступила мгновенно – полная, плотная, физическая. Не «стало темно» – «мир исчез». В невесомости темнота была абсолютной: ни пола, ни потолка, ни стен – ничего, кроме собственного тела, которое плавало в пустоте, как в утробе. Амаду почувствовал, как желудок сделал медленный оборот – рефлекс, вестибулярный, мозг искал ориентир и не находил.
Он включил датчик. Экран вспыхнул – зелёный свет, резкий, единственный источник в абсолютной темноте. Свет лёг на лицо Амаду – зелёная маска на чёрном фоне, глаза, щёки, лоб, подбородок – и на переборку перед ним, превратив серый металл в зелёную стену.
Амаду приложил датчик к переборке. Плоскость сенсора – к металлу. Холод проник через корпус прибора в ладонь, несмотря на перчатку. Гудение криосистем ощущалось теперь не только рёбрами – через датчик, через руку, через кости, прямо в зубы: частота была на грани слышимости, и тело не могло решить, слышит оно или чувствует.
На экране появилась шкала: интенсивность Φ-поля. Стрелка стояла на нуле. Амаду ждал – секунду, две, пять. Датчику нужно было время: он слушал квантовые корреляции через сантиметр алюминия, через вакуумный зазор, через обшивку контейнера – если за стеной были контейнеры. Слабый сигнал, фоновый шум, нужно накопить.
Десять секунд.
Стрелка дрогнула.
Пятнадцать.
Стрелка сдвинулась – медленно, как стрелка компаса, ищущего север. Вправо. Выше нуля. Сигнал есть.
Двадцать секунд.
Стрелка ушла вправо – не на один пиксель, не на два. Она ушла до середины шкалы и продолжала расти. Амаду смотрел на неё, и зелёный свет экрана лежал на его лице как хирургическая лампа – ровно, безжалостно, высвечивая каждую складку, каждый мускул, каждое движение зрачков.
Тридцать секунд. Стрелка стабилизировалась. На экране – данные.
Φ-поле: обнаружено. Источников: ≥12. Расстояние до ближайшего: ~2.0 м (через переборку). Тип: криоквантовая ячейка, стандартный форм-фактор. Целостность: высокая (>95%).
Двенадцать.
Минимум двенадцать источников Φ-поля. За переборкой, которой не было на чертежах. Двенадцать криоквантовых контейнеров, которых не было в манифесте. Двенадцать единиц Φ-субстрата, о которых не знал никто – ни командир эскорта, ни Конвойный корпус, ни ОЕС.
Или кто-то знал.
Амаду висел в темноте, одной рукой прижимая датчик к переборке, другой – цепляясь за раму ближайшего контейнера, и зелёный свет экрана рисовал на его лице маску, в которой были только глаза – широко открытые, неподвижные, как у человека, который увидел то, что искал, и теперь жалеет, что нашёл.
Двенадцать контейнеров. Их нет в манифесте.
Гудение криосистем – за стеной и вокруг – было одинаковым. Тот же тон. Та же частота. Те же стабилизаторы. Тот же субстрат.
Или не тот же.
Амаду медленно отнял датчик от стены. Экран погас – темнота вернулась, полная, безусловная. В темноте были только звуки: гудение, собственное дыхание, стук пульса в висках – быстрый, слишком быстрый, 90 ударов, 95, тело реагировало раньше, чем мозг успевал решить, нужно ли бояться.
Он включил свет.
Переборка – серая, гладкая, без заклёпок. Сварной шов – свежий. За ней – двенадцать контейнеров, которых не существовало.
Амаду убрал датчик в карман комбинезона. Достал планшет. Записал – медленно, точно, каждое слово выверяя, как выверяют формулировку диагноза:
«День 30. Обнаружена скрытая полость за переборкой контейнерного отсека грузовика «Лагранж-3». Переборка – нестандартная, установлена позже заводской сборки (свежий сварной шов, отсутствие заклёпок). За переборкой – минимум 12 криоквантовых контейнеров с Φ-субстратом, не указанных в манифесте. Целостность Φ-паттернов – высокая. Энергопотребление скрытых контейнеров – предположительно +1.13 кВт, что объясняет аномалию в показаниях криосистемы. Характер субстрата (парциальная/полная экстракция) – невозможно определить дистанционно. Необходим вскрытие переборки и прямая диагностика. Рекомендация: уведомить командира эскорта. Приоритет: максимальный.»
Он сохранил запись. Поставил пароль – не от паранойи, а от привычки: данные защищаются, это первое, чему учат в лаборатории. Потом закрыл планшет, привязал к запястью и посмотрел на стену – в последний раз, как будто хотел убедиться, что она настоящая, что он не выдумал, что двенадцать контейнеров за переборкой – не артефакт воображения, уставшего от месяца одиночества и рециркулированного воздуха.
Стена была настоящая. Сварной шов – тоже. Гудение – тоже.
Амаду развернулся и поплыл к выходу из отсека. Мимо рядов штатных контейнеров – белых, промаркированных, учтённых. Мимо пара гелия – медленных облаков, которые расступались перед ним и смыкались за спиной. Мимо кабелей и труб, мимо стерильного света и стерильного холода, мимо сорока пяти единиц Φ-субстрата, каждая из которых стоила годовой бюджет колонии.
У выхода он остановился. Обернулся. Отсек лежал перед ним – длинный, ровный, холодный. Контейнеры гудели. Дальняя стена – ровная серая поверхность – молчала.
За ней были ещё двенадцать. Как минимум.
Двенадцать – чего? Стандартных контейнеров, которые забыли вписать в манифест? Резервных ячеек? Контрабанды?
Или двенадцать – кого?
Амаду выключил свет в отсеке и закрыл дверь. Щелчок замка. Тишина.
Он стоял в коридоре жилой секции «Лагранж-3» – узком, тёплом по сравнению с отсеком (плюс восемнадцать вместо минус тридцати), пахнущем едой из камбуза (сублимированная паста, белковый концентрат – одинаковый запах каждый день, запах, который через месяц становится фоном, а через два – тошнотой). Где-то за переборкой – голоса экипажа, кто-то смеялся, кто-то звякал посудой.
Он пошёл в лабораторию. Закрыл дверь. Сел. Пристегнулся. Включил экран. Открыл данные – энергопотребление, спектры, запись обхода.
И задал себе вопрос, на который, он знал, не хотел получать ответ:
Что в этих контейнерах – и кто поставил их туда?
Глава 4: Контакт
Сорок семь дней – и ничего.
Это было хуже, чем что-то. Сорок семь дней разгона: 0.15g, ровных, монотонных, как капельница. Земля давно перестала быть диском – стала точкой, потом – ещё одной звездой среди звёзд, потом Инга перестала искать её на экране задней камеры. Конвой шёл по синей линии маршрута, как поезд по рельсам: шесть кораблей, растянутых на пятьсот километров, каждый – маленькое тёплое пятно в бесконечном холоде. Скорость – 1 840 километров в секунду. Шесть десятых процента скорости света. Достаточно, чтобы долететь от Земли до Луны за три с половиной минуты. Недостаточно, чтобы почувствовать движение: на мостике «Стокгольма» – те же экраны, тот же гул, тот же запах рециркулированного воздуха и пакетированного кофе, те же лица, те же числа.
Рутина.
Инга жила по расписанию, вбитому в мышечную память десятью годами службы: подъём в 06:00, вахта с 06:30 до 14:30, обход корабля – инженерная секция, жилая секция, мостик, – ужин, тренировка (велотренажёр, тридцать минут, борьба с атрофией мышц при пониженной гравитации), отчёт «Арбитру», сон. Каждый день – одинаковый. Каждый день – на один ближе к «Янусу». И на один – ближе к тому, что ждало на маршруте, если верить досье с сорокапроцентным ростом рейдерской активности.
Инга верила.
В 11:47 бортового времени дня сорок семь она сидела в командирском кресле – привычно, ремни застёгнуты, планшет на колене, кофе в пакете в правой руке – и просматривала недельный отчёт «Арбитра» по энергетике конвоя. Рутина. Цифры. Графики.
Прия – на тактической консоли. Навигатор Чен – за своей. Связист Корнеева – на частотах. Олег – в инженерной, как обычно: чинил что-то, что ещё не сломалось, потому что если ждать, пока сломается, чинить будет поздно.
Жёлтый свет индикаторов. Гул вентиляции. Вибрация факела – 0.15g, постоянная, как давление воздуха. Тело привыкло и перестало замечать; только если выключить двигатель, только если 0.15 превратятся в ноль – тогда тело вспомнит, что привыкло, и вспомнит с тошнотой.
– Контакт.
Голос «Арбитра» – ровный, без модуляции, без паузы между слогами. Одно слово, после которого на мостике изменилось всё: воздух, звук, температура – нет, температура осталась прежней, но тело решило, что стало холоднее.
Инга поставила кофе в держатель. Движение заняло полсекунды. Она не торопилась – торопливость в бою убивает, это одно из немногих правил, которые не нуждались в уставе.
– Докладывай, – сказала она.
– Обнаружены две тепловые сигнатуры. Пеленг 227, склонение минус 14. Дистанция: 8 200 километров. Ускорение: 0.18g, стабильное. Тепловой профиль соответствует буксирам класса «Хорнет» или аналогичным малым судам с термоядерным приводом. Курс: сближение с конвоем. Расчётное время до огневого рубежа: 4 часа 42 минуты при текущих параметрах.
Четыре часа сорок две минуты. Инга посмотрела на тактический экран. Две красные точки – маленькие, яркие, как угли. Далеко: восемь тысяч километров – это свет за двадцать семь секунд. То, что она видела на экране, – картинка двадцатисемисекундной давности. Там, где точки сейчас, – их уже нет. Но вектора ускорения говорили: они идут сюда.
– Рамачандран, – сказала Инга. – Подтверждение.
Прия уже работала – пальцы на сенсорах, глаза на экране. Её лицо в синем свете консоли было как гравюра: острые линии, никакого лишнего.
– Подтверждаю. Два объекта, тепловая сигнатура – плюс-минус «Хорнет-IV». Масса – ориентировочно триста-четыреста тонн каждый. Вооружение – неизвестно, но стандартная конверсия шахтёрского буксира допускает монтажный рэйлган или импровизированное кинетическое вооружение. Торпеды – маловероятно, но не исключено: «Хорнеты» могут нести одну-две лёгкие торпеды на внешних подвесках.
– Курс.
– Оба объекта – на сближение с конвоем. Точка пересечения… – пальцы мелькнули по сенсорам, – …проходит через зону «Лагранж-3» и «Лагранж-4». Не через центр конвоя – через хвост.
Инга стиснула зубы. Хруст в челюсти. Две секунды тишины – мостик ждал.
– «Арбитр». Варианты.
– Вариант Альфа: перехватный курс обоими корветами. Расход дельта-V: 18 метров в секунду. Время выхода на огневой рубеж: 2 часа 10 минут. Вероятность нейтрализации обеих целей: 89%. Вероятность сохранности конвоя: 94%. Риск: грузовики без эскорта в течение 2 часов 10 минут. При наличии третьего объекта, не обнаруженного сенсорами, – уязвимость критическая.
– Дальше.
– Вариант Браво: оборонительная позиция. Оба корвета остаются с конвоем. Расход дельта-V: 5 метров в секунду. Время до контакта: 4 часа 42 минуты. Вероятность отражения атаки: 74%. Вероятность повреждения грузовика: 26%. Риск: противник выбирает дистанцию и время боя.
– Дальше.
– Вариант Чарли: уклонение всем конвоем. Изменение вектора ускорения на 8 градусов. Расход дельта-V: 31 метр в секунду. Вероятность разрыва контакта: 52%. Риск: расход дельты критичен для дальнейшего маршрута. Потеря 31 м/с на данном этапе сокращает запас торможения на 4.2%. Нерекомендуемо. Рекомендация: Альфа. Обоснование: максимальная вероятность нейтрализации при минимальном расходе дельты. Риск – приемлемый при условии отсутствия третьей цели.
Отсутствие третьей цели. Инга посмотрела на тактический экран. Две красные точки. Больше ничего. Но «ничего» в космосе – это не «ничего»: это четыре миллиарда кубических километров пространства, в которых может прятаться что угодно, если оно выключило двигатель и стало холодным камнем среди холодных камней.
Она не могла знать. Она могла решать.
– Альфа, – сказала Инга. – «Бхопал» – перехватный курс, левый фланг. «Стокгольм» – правый. Грузовикам – снизить ускорение до ноль-ноль-пять g и держать строй. Рамачандран – расчёт огня. Корнеева – передать приказ.
Мостик ожил. Не рывком – плавно, как двигатель, набирающий обороты. Корнеева передала приказ по лазерной связи – узкий луч к «Бхопалу», задержка меньше секунды. Прия заполняла тактический экран расчётами: линии перехвата, конусы поражения, вероятности – цифры, которые были жизнью и смертью, записанными языком математики.
– Перехватный курс заложен, – доложил «Арбитр». – Манёвр через 40 секунд. Ускорение: 0.25g, длительность 12 минут. Расход дельты: 18 м/с. Остаток после манёвра: 13 940 м/с – 98.2% стартового запаса.
Два процента. Восемнадцать метров в секунду – цена знания. Цена того, чтобы выйти навстречу и посмотреть, кто к тебе летит, вместо того чтобы сидеть и ждать.
– Манёвр, – сказал «Арбитр».
Факел «Стокгольма» изменил тональность – гул сместился вниз, стал гуще, утробнее. Ускорение выросло: 0.15 стало 0.25, и разница – десять сотых g, пятьдесят килограммов лишнего веса на каждые сто килограммов массы тела – легла на плечи, на грудь, на бёдра, как невидимый рюкзак. Не больно. Не опасно. Но ощутимо: тело знало, что корабль ускоряется, и тело не одобряло.
– «Бхопал» подтверждает, – доложила Корнеева. – Перехватный курс, левый фланг. Нгуен готов.
Инга кивнула. Два корвета расходились – «Стокгольм» вправо, «Бхопал» влево, создавая «клещи»: классическая тактика перехвата, две точки огня с расхождением двадцать-тридцать градусов, противник между ними. Учебник, параграф четвёртый, раздел второй: «Перехват малых целей в открытом пространстве». Инга знала его наизусть. Рейдеры – тоже, если у них был учебник. Но учебник не летает. Летают люди.
Два часа десять минут.
Ожидание перед боем – хуже самого боя. Это тоже было в учебнике, но учебник описывал это сухо: «Период предконтактного ожидания характеризуется повышенной тревожностью экипажа…» Повышенной тревожностью. Инга усмехнулась бы, если бы умела усмехаться в рабочее время.
Два часа – сто двадцать минут, семь тысяч двести секунд. Каждая – как вдох через соломинку: можно, но неприятно. На мостике было тихо – рабочая тишина, не мёртвая. Прия считала: пальцы на сенсорах, глаза на экране, губы – чуть двигались, как у человека, который произносит числа про себя. Чен молча корректировал курс – микроправки, десятые доли градуса, реакция на обновлённые данные сенсоров. Корнеева слушала эфир – открытые частоты, шахтёрские диапазоны, аварийные каналы. Тишина. Рейдеры молчали.
Инга просматривала данные «Арбитра» – обновление каждые шесть секунд. Две красные точки: дистанция 7 400 километров, скорость сближения – 42 километра в секунду. Нет, не скорость сближения – разница в скоростях, проекция на линию визирования. Реальная картина сложнее: корабли движутся по параболам, кривым, орбитам – космос не знает прямых линий, даже снаряды рэйлгана летят по кривым, потому что ничто не летит по прямой, когда есть масса и время.
– Рамачандран. Расчёт.
– Огневой рубеж – 1 200 километров, – Прия говорила быстро, как выстреливала данные, каждое слово – снаряд. – При текущем расхождении – 1 200 км через 94 минуты. Рассеяние рэйлгана на этой дистанции: 0.36 миллирадиана. Вероятность попадания одиночным снарядом по цели размером с «Хорнет»: 7.1 процента. При серии из пяти – 31 процент попадания хотя бы одним. При серии из десяти – 52 процента. Рекомендую: серии по пять, интервал две секунды, две цели поочерёдно.
– Принято. Боекомплект на двадцать серий.
– Двадцать серий – сто снарядов. Половина боекомплекта на два буксира. Математика… приемлемая, коммандер. Не хорошая.
Не хорошая. Инга знала – математика в бою никогда не хорошая. Хорошая математика – это когда у тебя тысяча снарядов на одну цель, и ты не промажешь, потому что статистика на твоей стороне. Двести снарядов на две цели – это компромисс. Компромисс между «хватит» и «может, хватит». Двести снарядов – это всё, что у неё будет на весь маршрут. Каждый потраченный – минус один от числа, которое не пополняется. Магазин рэйлгана не перезаряжается в полёте. Фабрики снарядов на борту нет.
Она посмотрела на часы: 12:31. Бой – через час с небольшим.
– Рамачандран. Режим.
– Боевая тревога?
– Боевая тревога.
Прия нажала – и «Стокгольм» изменился.
Свет мостика переключился: синий – в красный. Аварийное освещение – тусклое, злое, цвета артериальной крови. Глаза адаптировались за секунду – красный свет не слепил, не убивал ночное зрение, но мир в нём выглядел иначе: лица – бледные, тени – глубокие, экраны – яркие до боли. Сирена – не звук, а вибрация: три коротких импульса, переданных через корпус, ощутимых подошвами и рёбрами. Экипаж «Стокгольма» – четырнадцать человек – знал, что это значит: герметизация скафандров, задраивание переборок, занятие боевых постов.
Инга застегнула шлем. Визор опустился – прозрачный, с проекцией тактических данных на внутренней поверхности. Теперь она видела мир через слой цифр: дистанция до целей, вектора, вероятности. Числа наложились на красный свет мостика, как татуировка на кожу.
Щелчок в наушниках: Олег из инженерной.
– Так, инженерная – готово. Реактор на боевом режиме. Рэйлган запитан, конденсаторы – полный заряд. Лазер PD – прогрет, теплоотвод чистый. Торпеды – на подвесках, взведены. Ну, не взведены, взвожу по команде. Вопросы?
– Нет вопросов, – сказала Инга. – Дьяченко, будь на связи.
– А куда я денусь, коммандер. Стою тут, как… ну, стою.
Инга переключилась на канал «Бхопала». Нгуен – голос ровный, чёткий, как линия на экране:
– «Бхопал» в боевой готовности. Рэйлган и PD – норма. Дистанция до целей – 7 100 по нашим данным, расхождение с «Арбитром» – 14 километров, в пределах погрешности. Жду команды.
– Принято, «Бхопал». Огонь по моей команде. Цель распределение: «Стокгольм» – цель один, ближняя. «Бхопал» – цель два, дальняя. Переключение – по ситуации. Подтвердите.
– Подтверждаю.
Инга откинулась в кресле. Красный свет. Гул факела. Вибрация. Числа на визоре: 6 800 километров, 38 км/с скорость сближения, 74 минуты до огневого рубежа. Два буксира, два корвета. Арифметика в пользу конвоя – два военных корабля против двух переоборудованных шахтёрских лоханок. Но арифметика не учитывала отчаяния. Арифметика не знала, что люди на тех буксирах летят, возможно, в один конец – и это делало их опаснее, чем любой профессиональный противник. Профессионал бережёт себя. Отчаявшийся – нет.
Семьдесят четыре минуты.
Инга ждала.
На дистанции 2 000 километров «Арбитр» обновил данные.
– Цель один: ускорение увеличено до 0.22g. Курс не изменён. Цель два: ускорение стабильное, 0.18g. Курс – лёгкая коррекция, 1.2 градуса вправо. Новая точка пересечения: зона грузовика «Лагранж-3». Обе цели конвергируют к «Лагранж-3».
К «Лагранж-3».
Не к конвою. Не к ближайшему грузовику. Не к корветам. К одному конкретному кораблю из шести.
– Рамачандран, – сказала Инга. – Подтверди точку пересечения.
Прия считала три секунды.
– Подтверждаю. Экстраполяция курсов обеих целей – пересечение в радиусе 200 километров от «Лагранж-3». При текущих параметрах они выйдут на дистанцию абордажа через… – пауза, – …110 минут, если мы не вмешаемся. Коммандер, они идут не на конвой. Они идут на грузовик.
– На один грузовик.
– На один. Третий.
Инга стиснула зубы. Два удара пульса. Три. Потом – ледяное спокойствие, знакомое, как форменная куртка: надел – и ты офицер.
– Без изменений. Курс – перехватный. Огонь – на 1 200.
Прия кивнула, уже не глядя на неё – глаза на экране, пальцы на консоли, тело – часть корабля. На тактическом экране две красные точки ползли к зелёной – «Лагранж-3», – а две синие – «Стокгольм» и «Бхопал» – двигались наперерез, как два пальца, смыкающихся в щипок.
1 800 километров. 1 600. 1 400.
Рэйлган «Стокгольма» был заряжен. Двести снарядов в барабане – вольфрамовые стержни, 50 граммов каждый, 12 сантиметров длины, скорость при вылете – 15 км/с. На такой скорости снаряд не нуждался в боеголовке: кинетическая энергия при попадании эквивалентна нескольким килограммам тротила. Достаточно, чтобы пробить корпус буксира, как палец – бумагу. Достаточно, чтобы убить.
1 300 километров.
– Рубеж, – сказала Прия. – Дистанция до цели один – 1 220. До цели два – 1 340. Огневое решение готово. Серия пять, интервал две секунды, цель один.
– Огонь по готовности, – сказала Инга.
Прия нажала.
Рэйлган «Стокгольма» выстрелил – и мостик содрогнулся.
Не звук – удар. Электромагнитный ускоритель выбросил пять снарядов за десять секунд, и каждый раз, каждый выброс – отдача передавалась через конструкцию корабля, через сварные швы, через переборки, через палубу, через кресло – в тело. Как удар кувалдой по рельсу, на котором стоишь. Зубы звенели. Кости гудели. На консолях – дрожь, экраны мигнули – электромагнитный импульс, побочный эффект, три десятых секунды помех на собственных сенсорах. Три десятых секунды слепоты после каждого залпа.
Пять снарядов ушли в темноту. Невидимые – 50 граммов вольфрама на 15 км/с не светятся. Их нельзя увидеть. Их можно только рассчитать: вот они были здесь, через секунду – там, через восемьдесят секунд – на дистанции цели. Может быть. Семь процентов вероятности на каждый. Тридцать один – на серию. Кости, брошенные в темноту.
– Серия ушла, – доложила Прия. – Время до контакта с целью: 81 секунда. «Бхопал» – огонь по цели два.
Связист:
– «Бхопал» открыл огонь. Серия пять.
На тактическом экране – линии: белые пунктиры от синих точек к красным. Траектории снарядов. Веер – расхождение, рассеяние, неизбежная неточность: снаряд летит по прямой, но цель маневрирует, и между выстрелом и попаданием – восемьдесят одна секунда, за которые буксир может сместиться на сотни метров.