Конвой 71: Субстрат

– Он будет стрелять. На дистанции шестьсот километров – четыре процента на цель. Может быть, чуть больше – мы ближе, чем в первый раз. Но он один, а нас двое. Он должен выбрать: стрелять по мне или по тебе. Математика – на нашей стороне.

– Математика, – повторила Марта. – Четыре процента – это значит: на каждые двадцать пять снарядов – один в нас. Это не математика, Кейлин. Это рулетка.

– Рулетка, в которую мы играем вчетвером, а они – одним шариком. Стволом. Чем угодно. Метафора дерьмовая, но расклад – наш.

Шипение в эфире. Кто-то тяжело дышал – Хансен, судя по хрипу.

– А первая пара, – сказал он. – Мы. Что с нами? «Бхопал» придёт – и что? Мы уклоняемся? Дерёмся? Умираем красиво?

– Уклоняетесь, – сказала Кейлин. Твёрдо. – Ваша задача – не бой. Ваша задача – оттянуть «Бхопал» как можно дальше от конвоя. Не принимать огневой контакт. Маневрировать. Использовать дельту на уклонение, не на сближение. Как только мы с Мартой подойдём к «Лагранж-3» – вы выключаете двигатели и уходите в дрейф. Всё.

– Всё, – повторил Хансен. В его голосе – не согласие, а что-то другое. Что-то острое, как кромка бурового резца. – Мы – приманка.

– Вы – тактическое отвлечение.

– Мы – приманка, – повторил он. – Называй как хочешь.

– Хансен. Ты летал в поясе двадцать лет. Ты маневрировал между булыжниками, каждый из которых мог тебя размазать. Корвет «Бхопал» – это один булыжник. Большой, со стволом, но один. Ты справишься.

Пауза. Хансен не ответил. Вместо него – Ду Фэй, тихо, ровно:

– Я приняла. Выполним.

Кейлин кивнула – бессмысленный жест, никто не видел, – и продолжила:

– Главное. Цель операции – не бой. Не уничтожение конвоя. Не захват всех четырёх грузовиков. Цель – «Лагранж-3». Один грузовик. Один отсек. Добраться, пристыковаться, высадить абордажную группу. Взять то, что внутри. Это всё.

– Что внутри-то? – спросил Хансен. Вопрос, который висел в эфире с первого дня. Вопрос, от которого Кейлин уворачивалась, как от бурового обломка, – не потому что не хотела отвечать, а потому что ответ не был её. Ответ принадлежал Юне.

– Доказательства, – сказала она. – Полная экстракция. Нелегальная. Скрытый отсек с контейнерами, которых нет в манифесте. Внутри – субстрат людей, которых убили для продажи. Это не слухи. Мой контакт подтвердил.

Тишина. Длиннее обычного. Статика шипела – монотонно, равнодушно, как вода в трубах.

– Двенадцать, – сказала Ду Фэй. Не вопрос – утверждение. – Слышала о таких партиях. На чёрных форумах Пояса. «Чистый» субстрат. В десять раз дороже стандартного. Покупает Сеть – неофициально, через посредников.

– Ты знала? – Марта, резко.

– Я знала, что бывает. Не знала, что это конвой.

Кейлин перебила:

– Неважно, кто что знал. Важно – что делаем. Контейнеры – это доказательство. Если мы их достанем – это конец «Нексум Фарма». Конец нелегальной экстракции. Конец… – она осеклась. Слова «конец» звучали слишком легко. Как будто достаточно произнести – и всё закончится. Ничего не заканчивалось от слов. Юна сидела в палате на «Кобальте-12» и плела браслеты, и ни одно слово в мире не могло вернуть ей то, что забрали.

– Конец чего? – спросил Хансен. Его тон изменился – стал тяжелее, медленнее. – Кейлин, мне плевать на доказательства. Я здесь не ради суда. Я здесь, потому что мне обещали грузовик с субстратом на шестьдесят миллионов кредитов. Мои люди летели четырнадцать месяцев. Дженнингс потерял корабль. Нойман чуть не задохнулся, когда фильтр отказал на третьем месяце дрейфа. Мы – не революционеры. Мы – шахтёры, которым нечего терять. И мне нужна компенсация.

Кейлин закрыла глаза. Одну секунду. Две. Открыла.

– Хансен. Сто восемьдесят контейнеров в штатном грузе. Каждый – триста пятьдесят тысяч кредитов на чёрном рынке Пояса. Мы берём «Лагранж-3» – сорок пять штатных контейнеров. Шестнадцать миллионов. Делим на четыре экипажа. Четыре миллиона каждому. Хватит?

– Хватит, – сказал Хансен. Быстро. Без паузы. – Но контейнеры из скрытого отсека – тоже наши.

– Нет.

– Нет?

– Нет. Скрытые контейнеры – доказательства. Они не продаются. Они идут в открытый доступ. В прессу, в Генеральную Ассамблею, в Сеть – куда угодно, лишь бы мир узнал.

– Кейлин…

– Это не обсуждается.

Голос Хансена – стальной, хриплый, опасный:

– Ты командуешь, потому что мы тебе позволяем. Не забывай.

– Я командую, потому что знаю маршрут, знаю цель и знаю, какой грузовик брать. Без меня вы стреляете вслепую. С моим контактом – бьёте в точку. Хочешь командовать? Найди свой контакт.

Шипение. Пять секунд. Десять. Кейлин считала – привычка, оставшаяся от шахты: считай секунды, пока ждёшь, жив ли человек на другом конце кабеля. Если молчит дольше пятнадцати – беги проверять.

– Принято, – сказал Хансен. Слово – как камень, уроненный в колодец.

Кейлин выдохнула. Не облегчение – просто выдох. Разговор с Хансеном был как проводка буксира через узкую расщелину: один неверный поворот – и зацепишь стенку.

Ду Фэй – тихо:

– Абордажная группа. Кто идёт?

– Я, – сказала Кейлин. – И Марта. Леон остаётся на «Пепельнице» – управление и сенсоры. Марта стыкует «Искру» к техническому шлюзу «Лагранж-3» – это грузовой шлюз, стандартный, «Искра» подойдёт по стыковочному узлу. Я перехожу с «Пепельницы» на «Искру» перед стыковкой. Мы – вдвоём – входим на «Лагранж-3».

– Вдвоём, – повторила Марта. Голос – без выражения. – На грузовик с экипажем. Девять человек.

– Девять гражданских. Не солдаты. Капитан, два инженера, четыре техника, нейрофизик, грузовой помощник. Вооружение – скорее всего, одна-две единицы короткоствольного, если есть вообще. Грузовики «Нексума» не возят арсеналы.

– А если возят?

– Тогда мы это узнаем быстро.

Марта хмыкнула. Тот самый звук – пятьдесят процентов скепсиса, пятьдесят – «ладно, чёрт с тобой». Кейлин знала его наизусть.

– Хансен, – сказала Кейлин. – Повторяю задачу. Вы с Ду Фэй – отвлечение. Расходящийся курс, двадцать градусов от конвоя, ускорение ноль-один-пять. «Бхопал» уйдёт за вами – он должен, это его работа, он не может игнорировать две цели на фланге. Не стреляйте первыми. Маневрируйте. Тяните время. Если «Бхопал» выходит на огневую – уклоняйтесь. Не играйте в героев. Мёртвые не тратят деньги.

– Я помню, – сказал Хансен.

– Ду Фэй – прикрываешь Хансена. Если он получит повреждение – подбираешь экипаж. Не наоборот.

– Поняла.

– Марта, мы с тобой – прямой курс к «Лагранж-3» на максимальной тяге. Ускорение ноль-два. Длительность – сорок минут. Потом – выключаем двигатели и идём по инерции.

– Тепловая сигнатура?

– Сорок минут тяги – мы засветимся, да. «Стокгольм» нас увидит. Но к тому моменту «Бхопал» уже уйдёт за Хансеном, и у «Стокгольма» будет выбор: стрелять по нам или держать строй. Одно из двух.

– А если и то, и другое?

– Тогда – четыре процента на цель, помнишь? Математика.

– Математика, – Марта сказала это слово так, как произносят имя человека, который тебя подвёл.

Кейлин выключила микрофон.

Тишина «Пепельницы» была не тишиной – она никогда не была тишиной, за четырнадцать месяцев Кейлин это поняла окончательно, навсегда, до костей. Буксир жил: скрипел, стонал, щёлкал. Металл сжимался и расширялся от перепадов температуры – солнечная сторона плюс восемьдесят, теневая минус сто двадцать, и между ними – корпус, который крутил суставами, как старик. Компрессор гудел – ровно, басовито, с подрагиванием на каждом третьем цикле, и Кейлин знала, что подрагивание – не норма, что подшипник греется, что через двести-триста часов работы компрессор встанет, и это будет означать не смерть – смерть далеко, – а неудобство: кислород придётся гнать вручную, через аварийный контур, который Леон починил три месяца назад скотчем и проклятиями.

Леон сидел за терминалом – спиной к ней, плечи сгорблены, пальцы на клавиатуре. Не стучал – лежали, неподвижные. Он смотрел на экран, и Кейлин видела, что экран показывает не тактическую карту и не таблицу данных, а счётчик кислорода. Красные цифры на чёрном фоне. 43:16:00. Сорок три дня, шестнадцать часов при текущем расходе. При текущем – это значит: при минимальном движении, при температуре плюс восемь, при том, что три человека – Кейлин, Леон и Дженнингс, бывший пилот потерянного буксира, который перешёл к ним после первой атаки, – дышат медленно, едят мало, спят много.

Сорок три дня. До точки перехвата – сутки. Бой – от часа до трёх, если верить модели. Стыковка с «Лагранж-3» – от двадцати минут до… неопределённо. Допустим, всё пройдёт гладко: бой, стыковка, абордаж, захват. Допустим, они берут грузовик. Тогда – дельта-V грузовика, кислород грузовика, еда грузовика. Они спасены.

А если нет?

Если бой затянется. Если «Стокгольм» окажется быстрее, точнее, злее. Если стыковка не удастся. Тогда – сорок три дня. Минус расход на маневрирование (двигатели жрут кислород через теплообменник). Минус стресс (адреналин ускоряет дыхание). Минус непредвиденное – всегда есть непредвиденное, потому что в космосе «непредвиденное» – это закон природы.

Реально – тридцать дней. Может быть, двадцать пять. Ближайшая станция – «Кобальт-17», дрейфующая на орбите пятого спутника Тау Кита e. Дельты до неё – нет. Ни при каком раскладе. Они могли бы позвать на помощь – если бы помощь могла прийти. Но в системе Тау Кита не было никого, кроме них, конвоя и станции «Янус» на другом конце системы. Ни спасателей, ни патрулей, ни случайных кораблей. Двенадцать световых лет от Земли. Самое одинокое место, в котором Кейлин когда-либо была.

Атака в один конец. Если не захватить грузовик – обратного пути нет.

Кейлин смотрела на затылок Леона – на волосы, которые отросли за четырнадцать месяцев и теперь плавали вокруг головы, как водоросли, – и думала о том, что он это знал. И Марта знала. И Хансен, и Ду Фэй, и все остальные – знали. Никто не говорил вслух, потому что в космосе не говорят вслух о вещах, которые нельзя починить. Говорят о компрессорах, о дельте, о расходе кислорода – потому что это числа, а числа можно считать, а то, что нельзя посчитать, – молчи и работай.

– Леон.

Он обернулся. Лицо – худое, бледное, с тёмными кругами, которые за последние три месяца стали не кругами, а впадинами. Четырнадцать месяцев в жестянке четыре на три, при плюс восемь, на урезанном пайке. Он потерял семь килограммов. Марта – девять. Кейлин не взвешивалась, потому что весы были на «Кобальте», а здесь весов не было, и это было одним из немногих преимуществ невесомости: ты не знаешь, сколько от тебя осталось.

– Да? – сказал Леон.

– Модель сенсоров «Стокгольма». Обновлённая. После первого боя.

Леон кивнул. Пальцы – на клавиатуру. Стук. Экран сменился.

– Вот. «Фрея» – два режима сенсоров. Активный – радар и лидар, дальность до пятнадцати тысяч километров, разрешение – метры. Пассивный – инфракрасный, дальность зависит от тепловой сигнатуры цели. Наш «Хорнет» при выключенном двигателе – обнаружение на двух тысячах. При включённом – мгновенно, на любой дистанции.

– Слепые зоны?

– Одна. При торможении – факел направлен вперёд по курсу. Задняя полусфера засвечена. Если мы подходим со стороны факела – нас ослепляет, но и их ослепляет. Обоюдная слепота. Но это – при торможении, а конвой сейчас на крейсерской тяге, ноль-один-пять.

– А что за пять минут после лазерного перехвата? Когда PD на охлаждении?

Леон помолчал. Пальцы прошлись по клавишам – короткая дробь.

– Лазер PD работает и как дальномер. Когда он на охлаждении – точность рэйлгана падает на двенадцать-пятнадцать процентов. Они переходят на радарное наведение – медленнее, грубее. Это окно.

Кейлин кивнула.

– Дженнингс, – позвала она.

Из спального отсека – шорох. Фигура выплыла из-за переборки: крупный мужчина, пятьдесят с лишним, с красным лицом и руками, которые были слишком большими для тесной кабины «Пепельницы» – он постоянно за что-то цеплялся, задевал, стукался. Бывший пилот потерянного буксира. Бывший бурильщик. Бывший бригадир на шахте «Тау Кита e-4». Бывший отец – дочь на Церере, фотография на внутренней стороне шлема, Кейлин видела.

– Слышал? – спросила Кейлин.

– Слышал, – сказал Дженнингс. Голос – глухой, тяжёлый. Он не хотел лететь. Он хотел домой. Но дома не было – его буксир был мёртвым обломком где-то позади, на орбите, которую никто не запоминал, потому что мёртвые корабли не имеют адресов. И вернуться на «Кобальт» не хватало дельты. Он был здесь, потому что больше негде.

– Ты остаёшься на «Пепельнице» с Леоном. Если мы не вернёмся…

– Я знаю. Кислород на сорок три дня. Дельты – ни на что. Аварийный маяк. Ждать.

– Маяк – крайний случай. Его услышит «Стокгольм».

– Или «Янус».

– Или «Янус». Но Янус – это Сеть. И ОЕС. И «Нексум». Тебя подберут – и спросят, откуда ты тут.

Дженнингс посмотрел на неё. В его глазах – не злость, не страх. Усталость. Глубокая, бездонная усталость человека, которого жизнь возила мордой по камням двадцать лет, и он перестал удивляться каждому новому камню.

– Я отвечу, – сказал он. – Мне есть что рассказать.

Кейлин кивнула. Повернулась к экрану. Четыре зелёные точки. Шесть – впереди. Девятнадцать тысяч километров.

Ночь. Условная – таймер показывал 22:40 по бортовому времени, которое было привязано к земным суткам не потому, что Земля имела значение, а потому что тело помнило: двадцать четыре часа, шестнадцать – бодрствование, восемь – сон. Тело помнило, даже если мозг давно забыл, как выглядит рассвет.

Леон спал – спальный мешок, стена, привязан, дыхание ровное. Дженнингс – тоже, в соседнем мешке, лицом к стене. Его дыхание – тяжелее, с присвистом на выдохе: хронический бронхит от двадцати лет шахтёрской пыли, который не лечился, а просто был, как шрам, как вмятина на корпусе.

Кейлин сидела в кресле. Не спала – не могла. Завтра. Через двадцать часов – начало. Через двадцать четыре – контакт. Через двадцать шесть – или они на борту «Лагранж-3», или они мертвы, или хуже: живы, без дельты, без кислорода, в жестянке посреди ничего, и счётчик на стене тикает вниз.

Она достала фотографию. Юна. Смеющаяся, в жёлтом комбинезоне. «Первый день на шахте! Я НАСТОЯЩИЙ ШАХТЁР! :)» Кривой смайлик. Один глаз больше другого.

Кейлин держала фотографию и думала о последнем визите.

Не том, который был перед вылетом – четырнадцать месяцев назад, на «Кобальте-12», когда Юна сидела на койке и плела браслет, и не узнала сестру, и Кейлин говорила с ней двадцать минут, а потом ушла и не плакала, потому что плакать было нечем, всё высохло. Нет. Визит до того. За неделю. Когда Кейлин решила.

Юна в тот день была в хорошей форме – насколько «хорошая форма» вообще применима к телу без личности. Она сидела ровно. Смотрела на Кейлин – не в глаза, а мимо, на стену за её плечом, на что-то, чего не было. Улыбалась – автоматически, рефлекторно, как улыбаются младенцы. Не потому что видит сестру, а потому что лицо напротив, и мозговой ствол посылает мышцам сигнал: улыбнись.

Кейлин сказала: «Юна, это я. Кейлин. Помнишь?»

Юна повернула голову. Медленно, плавно, как растение к свету. Посмотрела – не на Кейлин, а сквозь. Как будто Кейлин была окном, а за ней – что-то, на что стоило смотреть.

– Ка… – сказала Юна. Один слог. Первый слог имени – или не имени, а просто звук, который язык произвёл, потому что язык умел произносить звуки, и этот звук когда-то был частью слова «Кейлин», а теперь был ничем. Остатком. Эхом.

Кейлин взяла её за руку. Юна не отдёрнула – сжала. Крепко, сильно, бессмысленно, как сжимают что-то дети: не потому что хотят, а потому что ладонь может сжимать, и она сжимает. Хватка была сильной. У Юны всегда были сильные руки – от шахтёрской работы, от манипуляторов буксира, от плетения проволочных браслетов, которые требовали гибких, крепких пальцев.

Теперь пальцы сжимали руку Кейлин и не отпускали. И Кейлин сидела, и держала руку сестры, и смотрела на лицо, которое было Юниным и не было Юниным, – как дом после пожара: стены стоят, крыша на месте, окна – вот они, а внутри – пусто, выжжено, и запах гари, который не выветривается.

Врач сказала – та самая, независимая, за тысячу кредитов: «Восстановление невозможно. Нейронная матрица разрушена необратимо. Тело функционирует. Мозговой ствол цел. Но кортикальная активность – практически нулевая. Это не кома, не вегетативное состояние – это отсутствие. Человека больше нет. Осталась оболочка.»

Оболочка. Юна Рю, двадцать шесть лет, – оболочка. Тело, которое ест, дышит, спит, плетёт браслеты из проволоки и улыбается, когда видит лицо. Тело без человека. Как буксир без экипажа – дрейфует, вращается, отражает свет, но никуда не летит, потому что лететь некому.

Кейлин убрала фотографию. Застегнула карман. Положила ладонь на нагрудный карман – фотография не чувствовалась через ткань, но Кейлин знала: она там. Единственное физическое доказательство того, что Юна когда-то существовала. Не тело в палате – тело не было Юной. Фотография – была.

Она посмотрела на экран. Шесть точек конвоя – ближе, чем час назад. Семнадцать тысяч километров. Скорость сближения не менялась: оба – конвой и буксиры – летели по сходящимся курсам, и пустота между ними сжималась, как пружина, медленно и неумолимо.

Двадцать часов.

Кейлин положила ноги на педали. Педали были тугими – шахтёрские, для тяжёлой работы. Металл через подошвы ботинок: холодный, шершавый, знакомый. Десять лет. Десять лет ноги на этих педалях. Десять лет – развороты, стыковки, уходы от булыжников в поясе. И теперь – другое. Теперь педали вели не к руде, а к грузовику с мёртвыми людьми в контейнерах.

Она хотела, чтобы это было просто. Прилететь, пристыковаться, забрать контейнеры, улететь. Без крови. Без стрельбы. Без того, от чего потом просыпаешься в холодном поту и не можешь вспомнить, то ли это был сон, то ли это был ты.

Но Хансен хотел крови. Не буквально – он не был садистом, не был убийцей. Он был шахтёром, которого обокрали – система, корпорация, мир, – и который летел четырнадцать месяцев в жестянке, потерял буксир, потерял человека (Нойман едва выжил, когда фильтр отказал), потерял всё, что имел, ради одного шанса. И теперь – шанс. И если для этого нужно стрелять – Хансен будет стрелять. Не по злобе. По арифметике: моя жизнь стоит больше, чем твоя, потому что моя – моя.

Ду Фэй – тише, расчётливее, опаснее. Кейлин видела её один раз – на «Кобальте-17», при подготовке, – и запомнила: невысокая, тонкая, с лицом, которое не выражало ничего. Не спокойствие – пустота. Ду Фэй не злилась, не боялась, не надеялась. Она работала. Перехват конвоя был для неё работой – как бурение, как перевозка, как всё остальное. Деньги. Ничего личного. Кейлин не доверяла ей – потому что не доверяла людям, у которых нет причины рисковать жизнью, кроме денег. Деньги – слабый якорь. Когда становится по-настоящему страшно, деньги не держат.

Марта – другое. Марта была здесь, потому что была здесь Кейлин. Не из любви – из той странной связи, которая возникает между людьми, которые вместе дышали одним воздухом четырнадцать месяцев. Марта знала про Юну. Марта видела, как Кейлин возвращалась с «Кобальта» – молчаливая, с побелевшими скулами. Марта ни разу не спросила «ты в порядке?» – потому что ответ был очевиден, и задавать вопрос означало заставить Кейлин произнести его вслух, а вслух – больнее.

Четыре буксира. Четыре экипажа. Двенадцать человек. Двенадцать – и двенадцать в контейнерах. Совпадение, от которого Кейлин дёрнуло, когда она впервые посчитала.

Двенадцать живых – за двенадцать мёртвых. Арифметика.

Кейлин ненавидела арифметику.

Утро – таймер, шесть ноль-ноль, писк, от которого Дженнингс дёрнулся в мешке и выругался сквозь сон. Леон уже не спал – сидел за терминалом, пальцы на клавиатуре, на экране – обновлённая тактическая карта.

– Новое, – сказал он, не оборачиваясь.

Кейлин подтянулась к экрану. Шесть точек конвоя – ближе: четырнадцать тысяч километров. Расположение изменилось: грузовики сомкнули строй, расстояние между ними сократилось с пятисот до трёхсот километров. Корветы – по флангам, «Стокгольм» слева, «Бхопал» справа.

– Они перестроились, – сказал Леон. – Шесть часов назад. Грузовики ближе друг к другу. Корветы – шире. Оборонительное построение. Они нас ждут.

– Конечно, ждут. Мы не прячемся.

– Есть ещё кое-что.

Леон увеличил один сегмент карты. Грузовик – третий по порядку, обозначенный как «LG-3». «Лагранж-3».

– Энергетическая конфигурация, – сказал Леон. – Я мониторю тепловой профиль каждого грузовика с первого дня. Все четыре «Лагранжа» одинаковые: один реактор, одна тяговая система, одна криосистема. Тепловая сигнатура – стабильная, предсказуемая. Вот, – он вывел график. Четыре линии, почти параллельные: тепловое излучение каждого грузовика, день за днём. Ровные, как рельсы.

Кроме одной. «LG-3». Линия – та же, ровная, стабильная, месяц за месяцем. А потом – скачок. Маленький, на семь-восемь процентов, но резкий, отчётливый. Пять дней назад.

– Криосистема, – сказал Леон. – Теплоотвод «Лагранж-3» вырос на восемь процентов. Как будто кто-то подключил дополнительную нагрузку к охлаждению. Больше контейнеров – больше тепла – больше теплоотвод. Арифметика.

Кейлин смотрела на график. Скачок – пять дней назад. Пять дней. Сразу после первого боя. Сразу после того, как два буксира Хансена атаковали конвой и были отбиты.

Кто-то на «Лагранж-3» перенастроил криосистему. Подключил скрытые контейнеры к общему контуру охлаждения. Это означало одно: кто-то нашёл отсек. Кто-то вскрыл переборку, увидел двенадцать контейнеров и принял решение – не выбросить их, не игнорировать, а сохранить. Включить в систему. Защитить от деградации.

Они знают.

– Леон, – сказала Кейлин. Голос – тихий, контролируемый. Педали под ногами – холодный металл, знакомый, надёжный. – Подтверди.

– Подтверждаю. Энергоконфигурация «Лагранж-3» изменилась. Кто-то перенаправил мощность криосистемы. Восемь процентов – это ровно столько, сколько нужно для двенадцати дополнительных контейнеров. Совпадение исключено.

Кейлин откинулась в кресле. Ремни впились в плечи. Она смотрела на экран – на маленькую точку «LG-3», которая была не просто точкой, а грузовиком с девятью людьми и двенадцатью мёртвыми, – и думала.

Они нашли отсек. Они знают, что везут. Вопрос – что они с этим сделают? Если уничтожат контейнеры – доказательства пропадут. Если доставят на «Янус» – доказательства попадут к Сети. Если просто довезут и промолчат – ничего не изменится.

Но кто-то не промолчал. Кто-то подключил контейнеры к охлаждению. Кто-то – сохранил их. Это было не молчание. Это было решение.

И это меняло всё. Потому что теперь – люди на «Лагранж-3» не просто перевозчики, не просто экипаж, не просто цели. Теперь – среди них кто-то, кто знает правду и сделал выбор. Кто-то, кто, может быть, хочет того же, что и Кейлин: чтобы мир узнал.

Или – кто-то, кто хочет доставить доказательства сам. Без неё. Без рейдеров. Без крови.

И если так – если кто-то на «Лагранж-3» уже действует, – нужна ли атака?

Кейлин закрыла глаза. Секунда. Две.

Нужна. Потому что «кто-то» – это неизвестный. «Кто-то» может передумать. «Кто-то» может быть под давлением. «Кто-то» может сдаться, или испугаться, или продаться, или просто – не дожить. Четырнадцать месяцев пути. Четырнадцать месяцев, в которые любой «кто-то» может стать «никем». Доверять незнакомцу с правильным решением – роскошь, которую Кейлин не могла себе позволить. Юна доверила своё тело «Нексум Фарма». Посмотри, чем кончилось.

Она открыла глаза. Включила микрофон. Общий канал – четыре буксира, шипение, статика, дыхание.

– Всем, – сказала Кейлин. – Новые данные. «Лагранж-3» изменил конфигурацию криосистемы. Они нашли скрытый отсек. Они знают, что везут. План – без изменений. Повторяю: план без изменений. Время до контакта – четырнадцать часов. Готовность – по расписанию.

Шипение. Три секунды. Пять.

– Принято, – сказал Хансен.

– Принято, – сказала Ду Фэй.

– Принято, – сказала Марта. И добавила, тихо, только для Кейлин, на закрытом канале: – Кейлин. Если они знают и если они хотят довезти…

– Не знаю, чего они хотят. Знаю, чего хочу я. Закрытый канал – конец.

Щелчок.

Кейлин положила руки на педали. Тугие. Шахтёрские. Для тяжёлой работы. Четырнадцать часов. Четырнадцать тысяч километров. Двенадцать контейнеров. Двенадцать человек на буксирах. Одна Юна, которая не помнит, как звучит собственное имя.

Арифметика.

Педали под ногами были холодными. Экран перед глазами – красным и зелёным и чёрным. Буксир скрипел. Компрессор гудел. Счётчик кислорода отсчитывал минуты вниз.

Четырнадцать часов.