Музей живых экспонатов

Но разве у нее есть выбор? Разве у нее есть другой шанс?

– Я подумаю, – говорит она наконец. – Нужно выбрать правильный момент. Правильные слова.

– Не затягивай, – советует Михаил. – Чем раньше, тем лучше. Пока он еще не привык к тебе. Пока ты еще новинка. Пока твои слова имеют вес.

Стук в вентиляцию. Предупреждающий.

– Кто-то идет, – шепчет Михаил. – Охранник делает обход. Быстро в кровать. Притворись спящей.

Вера не задает вопросов. Возвращается к кровати. Ложится. Закрывает глаза. Дыхание ровное, глубокое. Притворяется спящей.

Через несколько минут слышит, как открывается смотровое окошко в двери. Кто-то заглядывает внутрь. Проверяет. Потом окошко закрывается. Шаги удаляются по коридору.

Вера выдыхает. Открывает глаза. Красные огоньки камер смотрят безучастно. Регистрируют, но не анализируют.

Она думает о словах Михаила. О метке на лице Виктора. О возможности использовать свой дар как оружие. О шансе на свободу, пусть и призрачном.

Тридцать два дня. Осталось тридцать два дня до смерти Виктора Неймана. До смерти человека, создавшего музей живых экспонатов.

Она не знает, как он умрет. Никогда не знает. Видит только неизбежность, не причину.

Но, может быть, она станет этой причиной. Может быть, ее предсказание станет началом конца. Началом освобождения.

Вера закрывает глаза. Пытается заснуть. Завтра важный день. День, когда она должна решить – использовать свой дар как спасение или как оружие. День, когда она может изменить судьбу всех обитателей подземного музея.

День, когда она предскажет смерть своему тюремщику.

Глава 4: "Диагностика"

Второе утро в подземном бункере начинается так же, как первое. Яркий свет, бьющий в глаза. Охранник с подносом. Пятнадцать минут на завтрак. Пять минут на гигиену.

Но Вера уже не та растерянная, испуганная женщина, которой была вчера. Теперь у нее есть план. Или, по крайней мере, его начало. Теперь у нее есть союзник – невидимый голос из вентиляции. И теперь у нее есть оружие – знание о смерти Виктора Неймана.

Она ест овсянку, думая о предстоящем дне. Как сказать Виктору о метке? Когда? Какими словами? Как использовать его реакцию?

Дверь открывается ровно через пятнадцать минут. На пороге – Виктор. Сегодня на нем темно-зеленый костюм. Такой же безупречно выглаженный, как и предыдущие. Такой же безукоризненный, как его прическа. Такой же идеальный, как маска на его лице.

– Доброе утро, Вера Алексеевна, – говорит он своим ровным, профессиональным голосом. – Сегодня у нас насыщенный день. Мы продолжим диагностику вашей способности.

Вера смотрит на его лицо. На метку, которая становится все отчетливее. Тридцать один день. Осталось тридцать один день.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает Виктор, заметив ее пристальный взгляд.

– Как может чувствовать себя человек в заключении? – отвечает она вопросом на вопрос.

Виктор слегка наклоняет голову, изучая ее, как редкий экспонат в своей коллекции.

– Это не заключение, Вера Алексеевна. Это привилегия. Вы – часть уникального эксперимента. Часть истории, которая будет изучаться долгие годы после нас.

– После вас, – поправляет его Вера. – Не после нас. После вас.

Что-то мелькает в глазах Виктора. Тень беспокойства? Раздражения? Сложно сказать. Его лицо быстро возвращается к обычной бесстрастной маске.

– Пойдемте, – говорит он, указывая на дверь. – Лаборатория готова.

Вера встает и следует за ним. Сегодня нет охранника. Только они вдвоем идут по длинному белому коридору. Мимо дверей с номерами. Мимо других камер. Мимо других экспонатов.

Она думает о них. О Михаиле, который помнит каждую секунду своей жизни. О Лизе с ее выдуманными воспоминаниями. О Глебе, который чувствует чужую боль как свою собственную. Восемь судеб. Восемь трагедий. Восемь жизней, украденных безумным коллекционером.

Они входят в лабораторию. Сегодня здесь иначе. В центре комнаты – стол с разложенными на нем фотографиями. Десятки фотографий людей разного возраста, пола, расы.

– Сегодня мы проверим точность вашего дара, – объясняет Виктор, указывая на фотографии. – Это снимки пациентов городской больницы №6, где вы работали. Все эти люди уже мертвы. Некоторые умерли от естественных причин, некоторые – в результате несчастных случаев или преступлений. Задача проста: скажите, на каких из них вы видите метку смерти.

Вера подходит к столу. Смотрит на фотографии. Лица мужчин и женщин. Молодых и старых. Больных и здоровых. Некоторых она узнает – они действительно были пациентами больницы. Некоторых видит впервые.

– Я не вижу метки на фотографиях, – говорит она. – Только на живых людях. Лицом к лицу.

Виктор кивает, как будто ожидал этого ответа.

– Интересно. Значит, ваша способность требует непосредственного контакта. Прямого наблюдения. Взаимодействия с аурой человека, если хотите.

Он убирает фотографии и достает из ящика стола планшет.

– В таком случае, перейдем к видео. Возможно, движущееся изображение активирует вашу способность.

Он включает планшет. На экране – запись из больничного коридора. Люди проходят мимо камеры. Пациенты. Врачи. Посетители.

– Это запись, сделанная за день до смерти нескольких пациентов, – поясняет Виктор. – Посмотрите внимательно. Вы видите метки?

Вера смотрит на экран. Наблюдает за движущимися фигурами. Ищет знакомое ощущение – то, что возникает, когда она видит метку. Но его нет. Только плоские изображения на экране. Только пиксели и свет.

– Нет, – отвечает она. – Я не вижу меток на видео. Только вживую.

Виктор выключает планшет. Делает пометку в своем блокноте.

– Очень интересно. Ваша способность имеет четкие ограничения. Работает только при прямом контакте. Это важная информация для понимания механизма.

Он откладывает блокнот и смотрит на Веру с новым интересом.

– Скажите, Вера Алексеевна, вы пытались когда-нибудь предотвратить смерть, которую предвидели?

Вера напрягается. Конечно, пыталась. Много раз. И каждый раз – безуспешно.

– Да, – отвечает она тихо. – В начале. Когда только обнаружила эту способность. Я предупреждала людей. Говорила им быть осторожнее. Менять планы. Отменять поездки. Обращаться к врачам.

– И что происходило?

– Никто не верил. Считали меня сумасшедшей. Или шутницей. Или пытались вызвать полицию. А потом… потом они все равно умирали. Даже если меняли планы. Даже если отменяли поездки. Даже если обращались к врачам. Смерть находила их. Другим способом. В другом месте. Но в тот же день.

Виктор кивает, как будто это подтверждает его теорию.

– Предопределенность. Неизбежность. Вы не создаете будущее своим предвидением. Вы просто… видите его. Как уже свершившийся факт.

Он делает еще одну пометку в блокноте.

– Давайте продолжим. У меня есть гипотеза, которую нужно проверить.

Виктор подходит к двери лаборатории. Открывает ее. Что-то говорит кому-то в коридоре. Через минуту в комнату входит Олег, а за ним – немолодая женщина в больничной пижаме. Седые волосы. Морщинистое лицо. Горящие глаза. Она двигается с неестественной грацией для своего возраста, как будто в трансе.

– Вера Алексеевна, познакомьтесь, – говорит Виктор. – Это Алла Петровна. Экспонат номер семь.

Алла смотрит на Веру без удивления, как будто ожидала этой встречи.

– Пророчица, – произносит она тихим, хриплым голосом. – Та, что видит конец пути. Та, что носит черное солнце в глазах.

Вера вздрагивает. Откуда эта женщина знает о ее способности? И что значит "черное солнце в глазах"?

Виктор наблюдает за их взаимодействием с явным интересом.

– Алла Петровна страдает религиозным бредом, – поясняет он. – Верит, что общается с ангелами. Что через нее говорит Бог. Очень интересный случай. Одна из жемчужин моей коллекции.

Он говорит об этой женщине как о вещи. Как о редкой книге или картине. Без тени эмпатии.

– Мне интересно, – продолжает Виктор, – видите ли вы метку смерти на других экспонатах коллекции. На людях с психическими отклонениями. Взгляните на Аллу Петровну. Что вы видите?

Вера смотрит на пожилую женщину. На ее морщинистое лицо. На ее горящие глаза. Ищет знакомое ощущение – то, что возникает, когда она видит метку.

И находит. Но это не обычная метка. Она слабая. Размытая. Неопределенная. Как будто смерть Аллы Петровны – не ближайшее событие, а отдаленная возможность.

– Да, – говорит Вера тихо. – Я вижу метку. Но она… странная. Не такая, как обычно. Более слабая. Более неопределенная.

Виктор подается вперед, его глаза сужаются от интереса.

– Что это значит? Когда она умрет?

Вера качает головой.

– Не скоро. Не в ближайшие дни. Может быть, недели. Может быть, месяцы. Метка слишком слабая, чтобы определить точно.

Алла Петровна улыбается, как будто услышала что-то забавное.

– Смерть играет со мной в прятки, – говорит она. – Приходит и уходит. Заглядывает в окно, но не входит в дверь. Ангелы держат ее за руки. Не дают забрать меня. Еще не время. Еще не конец истории.

Виктор игнорирует ее слова. Делает еще одну пометку в блокноте.

– А теперь, – говорит он, – самое интересное. Вера Алексеевна, посмотрите на меня. Что вы видите?

Вот оно. Момент, которого она ждала. Момент, о котором говорил Михаил. Шанс использовать свой дар как оружие.

Вера смотрит на лицо Виктора. На метку, которая становится все отчетливее с каждым днем. Тридцать один день. Осталось тридцать один день.

Сказать или нет? Сейчас или позже? Здесь, в присутствии Аллы Петровны и охранника, или наедине?

Она решает ждать. Еще не время. Нужен правильный момент. Правильные обстоятельства. Максимальный эффект.

– Ничего, – говорит она, глядя прямо в глаза Виктору. – Я не вижу на вас метки смерти.

Это первая явная ложь, которую она произносит с момента похищения. И Виктор, кажется, не верит ей. Его глаза сужаются еще сильнее.

– Вы уверены? Посмотрите внимательнее.

Вера не отводит взгляд. Не моргает. Не выдает себя ни единым движением.

– Абсолютно уверена. Никакой метки.

Алла Петровна вдруг смеется. Громко, хрипло, как ворона.

– Ложь, – говорит она, указывая скрюченным пальцем на Веру. – Ложь течет из твоих глаз, пророчица. Черное солнце видит правду. Черное солнце не может лгать.

Виктор переводит взгляд с Веры на Аллу и обратно. В его глазах – замешательство. Первая настоящая эмоция, которую Вера видит на его лице.

– Что вы имеете в виду, Алла Петровна? – спрашивает он осторожно.

Пожилая женщина поворачивается к нему. Ее глаза сверкают лихорадочным блеском.

– Ангелы говорят со мной, Виктор Андреевич. Говорят, что твоя нить коротка. Говорят, что ножницы Парки уже открыты. Говорят, что пророчица видит твой конец. Но молчит. Хранит тайну. Думает, что это оружие. Не понимает, что это дар.

Вера чувствует, как холодеет спина. Как эта женщина узнала? Как она прочитала ее мысли?

Виктор смотрит на Аллу с раздражением. Потом – на Веру с подозрением.

– Олег, – говорит он, не отводя взгляда от Веры, – отведите Аллу Петровну обратно в ее комнату. На сегодня достаточно.

Охранник кивает. Берет пожилую женщину под руку и выводит из лаборатории. Алла не сопротивляется. Только оборачивается в последний момент и подмигивает Вере, как будто они делят общий секрет.

Когда дверь закрывается, в лаборатории воцаряется тишина. Виктор и Вера смотрят друг на друга. Два противника, оценивающие силы друг друга перед решающей схваткой.

– Не обращайте внимания на Аллу Петровну, – говорит наконец Виктор. – Ее слова – просто бред. Религиозные метафоры, лишенные смысла.

Но Вера видит, что он не верит собственным словам. Видит тревогу в его глазах. Видит, как его пальцы слегка дрожат, когда он закрывает блокнот.

– Давайте продолжим диагностику, – говорит он, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. – У меня есть еще несколько тестов, которые мы должны провести.

Но момент упущен. Атмосфера в лаборатории изменилась. Между ними теперь не просто отношения похитителя и жертвы, исследователя и объекта исследования. Между ними – невысказанная истина. Истина о метке смерти на лице Виктора Неймана.

И они оба это знают.

Остаток дня проходит в напряженной тишине. Виктор проводит еще несколько тестов. Показывает Вере фотографии людей в разных эмоциональных состояниях, чтобы проверить, влияет ли это на восприятие метки. Включает разные типы освещения, чтобы определить, зависит ли ее способность от внешних условий.

Все это время он избегает прямого зрительного контакта с Верой. Не смотрит ей в глаза. Как будто боится того, что она может увидеть. Или уже увидела.

В конце дня он отводит ее обратно в камеру. Молча. Без обычных объяснений и комментариев. Просто открывает дверь, пропускает ее внутрь и закрывает замок.

Вера садится на кровать. Выдыхает. День был изнурительным. Физически и эмоционально. Но она выдержала. Не сломалась. Не выдала своего знания. По крайней мере, не напрямую.

Но Алла Петровна знает. Каким-то образом эта странная женщина с религиозным бредом прочитала ее мысли. Увидела ее план. Назвала ее "пророчицей" и сказала о "черном солнце в глазах".

Что это значит? И что значили ее слова о "даре", а не "оружии"? Как знание о чьей-то смерти может быть даром, а не проклятием?

Вера лежит на кровати, глядя в потолок, когда слышит стук. Тихий, металлический. Ритмичный. Из вентиляционной решетки. Три коротких. Два длинных. Три коротких.

Михаил. Экспонат номер один.

Она встает. Подходит к вентиляционной решетке. Становится на цыпочки.

– Я здесь, – шепчет она.

– Ты сказала ему? – спрашивает голос из темноты. Нетерпеливый. Взволнованный.

– Нет, – отвечает Вера. – Еще нет. Но он подозревает. И Алла… Алла знает. Она каким-то образом прочитала мои мысли.

Тихий смех из вентиляции.

– Алла Петровна. Наша пророчица. Она действительно что-то видит. Что-то чувствует. Не ангелы, конечно. Не Бог. Но что-то реальное. Что-то за пределами обычного восприятия.

Вера прислоняется к стене. Странно слышать, как один "экспонат" говорит о способностях другого как о чем-то реальном, а не как о психическом расстройстве.

– Ты веришь в ее дар? – спрашивает она.

– Я верю, что человеческий разум способен на большее, чем мы думаем, – отвечает Михаил. – Я верю, что границы между нормой и патологией, между реальностью и безумием не так четки, как нам хочется верить. Я верю, что Алла видит вещи, недоступные обычному восприятию. Как и ты. Как и я, в своем роде.

Вера думает об этом. О границе между даром и проклятием. Между особенностью и патологией. Между гениальностью и безумием.

– Она сказала, что метка на Викторе – это дар, а не оружие, – говорит Вера. – Что это может значить?

Пауза. Потом тихий вздох.

– Не знаю. Алла часто говорит загадками. Метафорами. Притчами. Иногда в них есть смысл. Иногда – только бред. Сложно отличить одно от другого.

Вера вспоминает слова Аллы. Нить жизни. Ножницы Парки. Древнегреческие метафоры смерти.

– Когда мне сказать ему? – спрашивает она. – Когда будет правильный момент?

– Скоро, – отвечает Михаил. – Очень скоро. Он уже подозревает. Уже боится. Нужно использовать этот страх. Усилить его. Довести до паники. До отчаяния.

Вера не уверена, что это правильно. Использовать чей-то страх смерти как оружие. Даже если этот человек – ее похититель. Даже если он держит людей в подземной тюрьме как экспонаты своей безумной коллекции.

– А что потом? – спрашивает она. – Что будет, когда я скажу ему?

– Он сломается, – уверенно отвечает Михаил. – Он потеряет контроль. Начнет делать ошибки. Создаст возможности для побега. Для нас всех.

Вера не так уверена. Виктор не похож на человека, который легко теряет контроль. Даже перед лицом смерти.

– А если нет? Если он просто станет более жестоким? Более опасным?

Пауза. Долгая пауза.

– Тогда мы в беде, – признает наконец Михаил. – Но какой у нас выбор? Сидеть здесь вечно? Ждать, пока он наиграется с нами и избавится, как от надоевших игрушек? Это наш единственный шанс, Вера. Единственный за все эти годы.

Он прав, думает Вера. Какой у нас выбор? Какие альтернативы? Только смирение и отчаяние. Только медленная смерть духа, а потом и тела.

– Я скажу ему завтра, – решает она. – Во время очередного теста. Когда мы будем наедине. Когда он снова спросит, вижу ли я метку на его лице.

– Хорошо, – одобряет Михаил. – Только будь осторожна. Он непредсказуем. Особенно когда боится.

Стук в вентиляцию. Предупреждающий.

– Кто-то идет, – шепчет Михаил. – Охранник. Быстро в кровать.

Вера не задает вопросов. Возвращается к кровати. Ложится. Закрывает глаза. Притворяется спящей.

Через несколько минут слышит, как открывается смотровое окошко в двери. Кто-то заглядывает внутрь. Проверяет. Потом окошко закрывается. Шаги удаляются по коридору.

Вера выдыхает. Открывает глаза. Красные огоньки камер смотрят безучастно. Регистрируют, но не анализируют.

Она думает о предстоящем дне. О разговоре с Виктором. О метке на его лице. О словах, которые она скажет. О реакции, которую они вызовут.

Тридцать один день. Осталось тридцать один день до смерти Виктора Неймана. И завтра он узнает об этом.

Ночью Вере снится сон. Она стоит на краю пропасти. Глубокой, бездонной пропасти, из которой поднимается туман. Белый, густой туман, похожий на дым.

Рядом с ней – Виктор Нейман. Он не смотрит в пропасть. Он смотрит на Веру. Его глаза – не холодные и бесстрастные, как обычно. Они полны страха. Ужаса. Отчаяния.

– Скажи мне, – просит он, и его голос дрожит. – Скажи мне, что ты видишь.

Вера смотрит на его лицо. На метку, которая теперь черная, как смоль. Как будто кто-то нарисовал ее углем. Выжег ее на коже.

– Я вижу твою смерть, – отвечает она. – Она близко. Совсем близко.

Виктор отступает на шаг. Еще на шаг. Край пропасти крошится под его ногами. Камешки падают вниз, исчезая в тумане.

– Нет, – говорит он. – Нет. Это невозможно. Я не могу умереть. Я не готов.

– Никто не готов, – отвечает Вера. – Никто никогда не готов.

И тогда Виктор делает еще один шаг назад. Последний шаг. Земля уходит из-под его ног. Он падает. Не кричит. Просто падает. Молча. С выражением удивления на лице. Как будто не верит, что это происходит с ним.

Туман поглощает его. Скрывает от глаз Веры. И она остается одна на краю пропасти. Глядя в белую бездну, которая только что забрала жизнь ее тюремщика.

И тогда из тумана появляется фигура. Не Виктор. Кто-то другой. Кто-то в белом халате. С сединой на висках. С добрыми глазами.

Отец Веры. Врач, который умер от инфаркта десять лет назад. Человек, который научил ее помогать людям. Лечить их. Спасать их.

– Дочка, – говорит он, и его голос звучит как из далекого прошлого. – Что ты наделала?

Вера просыпается с криком. Сердце колотится в груди. Пот стекает по спине. Она садится на кровати, пытаясь успокоить дыхание.

Сон. Это был просто сон. Но такой реальный. Такой яркий. Как предупреждение. Как предзнаменование.

Что ты наделала?

Эти слова звенят в ее ушах. Что она собирается сделать? Использовать свой дар как оружие? Напугать человека до смерти? Стать причиной его гибели?

Но разве у нее есть выбор? Разве есть другой путь к свободе? К спасению не только себя, но и других "экспонатов" безумной коллекции?

Вера ложится обратно. Закрывает глаза. Пытается снова заснуть. Но сон не идет. Мысли кружатся в голове, как птицы в клетке. Ищут выход. Ищут решение. Ищут оправдание.

Что ты наделала?

Голос отца. Голос совести. Голос клятвы Гиппократа, которую она давала, пусть и не формально, как медсестра.

Не навреди. Первый принцип медицины. Основа всего.

Но разве она навредит, если скажет правду? Если предупредит человека о том, что уже неизбежно? Если даст ему шанс подготовиться? Попрощаться? Закончить дела?

Может быть, в этом смысл слов Аллы? Может быть, метка – это не оружие, а дар? Не проклятие, а благословение? Шанс узнать о неизбежном заранее. Шанс подготовиться. Шанс прожить последние дни осознанно.

Вера не знает ответов на эти вопросы. Не знает, прав ли Михаил, считая, что Виктор сломается от страха смерти. Не знает, права ли Алла, говоря о "даре", а не "оружии".

Она знает только одно: завтра она скажет Виктору правду. Скажет ему о метке на его лице. О тридцати одном дне, которые у него остались.

А потом будь что будет.

Утро начинается с привычного ритуала. Яркий свет. Охранник с подносом. Пятнадцать минут на завтрак. Пять минут на гигиену.

Но сегодня Вера не может есть. Кусок не лезет в горло. Мысли о предстоящем разговоре с Виктором лишают ее аппетита. Она только пьет воду, готовясь к тому, что должна сделать.

Дверь открывается ровно через пятнадцать минут. На пороге – Виктор. Сегодня на нем черный костюм. Траурный цвет. Ирония судьбы или предзнаменование?

– Доброе утро, Вера Алексеевна, – говорит он своим обычным ровным голосом. Но Вера замечает темные круги под его глазами. Он плохо спал. Возможно, его тоже мучили кошмары. – Сегодня у нас запланирован важный эксперимент. Пойдемте.

Вера встает и следует за ним. Сегодня снова нет охранника. Только они вдвоем идут по длинному белому коридору. Мимо дверей с номерами. Мимо других камер. Мимо других экспонатов.

Но сегодня они идут не в лабораторию. Они проходят мимо массивной стальной двери, ведущей туда, и продолжают движение по коридору. Дальше. Глубже в подземный комплекс.

– Куда мы идем? – спрашивает Вера, чувствуя, как нарастает тревога.

– В специальное помещение, – отвечает Виктор, не оборачиваясь. – Для особого эксперимента.

Они доходят до конца коридора. Еще одна стальная дверь. Виктор прикладывает карту к считывателю. Дверь открывается с тихим шипением.

За ней – небольшая комната. Почти пустая. Только два кресла в центре, обращенные друг к другу. Между ними – маленький столик с двумя стаканами воды. На стенах – зеркала. Огромные зеркала, занимающие все пространство от пола до потолка.

Вера понимает, что зеркала, скорее всего, односторонние. С другой стороны кто-то наблюдает за ними. Возможно, даже не один человек. Возможно, целая аудитория.

– Присаживайтесь, – говорит Виктор, указывая на одно из кресел.

Вера садится. Что ей остается? Она смотрит на свое отражение в зеркалах. Бледное лицо. Темные круги под глазами. Серая безликая одежда заключенной.

Виктор садится напротив нее. Так близко, что их колени почти соприкасаются. Интимность этой позы контрастирует с холодной формальностью его тона.

– Сегодня мы проведем эксперимент по прямому взаимодействию, – объясняет он. – Я хочу, чтобы вы смотрели на меня. Внимательно. Долго. И говорили все, что видите. Без фильтров. Без утаивания. Абсолютно честно.

Вера смотрит в его глаза. Серые. Холодные. Как лед. Но под этим льдом – страх. Тщательно скрываемый, но все же заметный страх.

И на его лице – метка. Четкая. Отчетливая. Тридцать один день. Осталось тридцать один день.

Момент настал. Момент, которого она ждала. Момент, о котором говорил Михаил. Шанс использовать свой дар как оружие. Или как дар, как сказала Алла.

– Что вы видите, Вера Алексеевна? – спрашивает Виктор, и его голос, обычно такой ровный и контролируемый, слегка дрожит. – Что вы видите на моем лице?

Вера смотрит. Долго. Внимательно. Метка на его лице пульсирует, как живое существо. Становится то ярче, то тусклее. Но не исчезает. Никогда не исчезает.

Она делает глубокий вдох. Момент истины. Точка невозврата.

– Я вижу метку смерти, – говорит она тихо, но твердо. – На вашем лице. Очень четкую. Очень определенную.

Виктор не двигается. Не моргает. Не дышит. Как будто время остановилось для него.

– Когда? – спрашивает он наконец, и его голос звучит как скрип несмазанной двери. – Когда это произойдет?

– Через тридцать один день, – отвечает Вера. – Плюс-минус несколько часов. Метка становится все отчетливее. Все чернее. Все неизбежнее.

Виктор закрывает глаза. Открывает. Смотрит на Веру с новым выражением. Не страх. Не гнев. Что-то другое. Что-то более сложное. Смесь отрицания, любопытства и смирения.

– Вы уверены? – спрашивает он, и в его голосе больше профессионального интереса, чем личной тревоги. – Абсолютно уверены?

– Да, – отвечает Вера. – Я никогда не ошибаюсь. Метка всегда означает одно и то же. Всегда ведет к одному и тому же финалу.

Виктор встает. Делает несколько шагов по комнате. Останавливается перед одним из зеркал. Смотрит на свое отражение, как будто ожидает увидеть метку сам.

– Интересно, – говорит он, и его голос звучит почти нормально. Почти контролируемо. – Очень интересно. Это открывает новые горизонты для исследования.