Музей живых экспонатов

Алла кивает. Возвращается к своей Библии. Открывает ее на какой-то странице. Находит нужный стих.

– "И познаете истину, и истина сделает вас свободными", – цитирует она. – Евангелие от Иоанна, глава восьмая, стих тридцать второй.

Вера идет к двери. Останавливается. Оборачивается.

– Алла Петровна, – говорит она. – Еще один вопрос. Вы сказали, что метка на лице Виктора – это дар, а не оружие. Что вы имели в виду?

Алла поднимает глаза от Библии. Смотрит на Веру с той же знающей улыбкой.

– Оружие убивает тело, – говорит она. – Дар спасает душу. Ты дала ему шанс закончить то, что он начал. Завершить круг. Вернуться к началу. К причине. К корню его безумия.

Вера хмурится. Снова метафоры. Снова символы. Снова загадки без ясных ответов.

– Я не понимаю, – признается она.

– Поймешь, – обещает Алла. – Очень скоро. Когда придет время. Когда все маски будут сняты. Когда все двери откроются. Когда все секреты станут явными.

Вера кивает. Не уверенная, что когда-нибудь действительно поймет эту странную женщину с ее пророчествами и притчами. Не уверенная, что хочет понимать.

Она выходит из комнаты Аллы. Идет искать Михаила. Нужно предупредить его. Нужно подготовиться. Нужно быть готовыми к завтрашнему дню. К закрытому показу. К визиту Ирины и ее гостей.

К новому повороту в этой странной, пугающей истории подземного музея живых экспонатов.

День закрытого показа начинается с суеты. Необычной, лихорадочной суеты, которая охватывает весь подземный комплекс.

Охранники в новой, более презентабельной форме, проверяют каждую камеру, каждый коридор, каждое техническое помещение. Уборщицы, которых Вера никогда раньше не видела, драят полы, стены, даже потолки. Техники настраивают освещение, проверяют аппаратуру, устанавливают дополнительные камеры и мониторы.

А посреди всего этого – Виктор. В новом костюме цвета антрацита. С идеальной прической. С блеском в глазах, который становится все более лихорадочным с каждым днем. Он руководит процессом. Отдает указания. Проверяет детали. Готовится к главному выступлению своей жизни.

Вера наблюдает за всем этим из столовой, где собрались все "экспонаты". Все, кроме Андрея, который все еще под седацией для его же безопасности. Все они ждут. Нервничают. Готовятся к визиту "ценителей искусства", как назвал их Виктор.

– Что нам делать? – спрашивает Лиза, теребя край своего розового платья. Сегодня она – принцесса из волшебного королевства, заколдованная злой ведьмой и помещенная в подземный замок. По крайней мере, так она верит. – Как нам себя вести?

– Естественно, – отвечает Михаил. Его глаза красные от бессонницы, но взгляд ясный. Сосредоточенный. – Просто будьте собой. Покажите свои… особенности. Свои таланты. Свои патологии. То, за что вас здесь держат.

Вера сидит рядом с ним. После разговора с Аллой она рассказала Михаилу о сестре Виктора. О ее возможных планах на коллекцию после смерти брата. О том, что свобода, обещанная через тридцать дней, может оказаться иллюзией.

Михаил не был удивлен. Как будто всегда подозревал что-то подобное. Как будто никогда по-настоящему не верил в обещание Виктора.

– Что мы будем делать? – спрашивает Вера тихо, так, чтобы только он мог слышать. – Если Ирина действительно планирует продолжить эксперименты? Если она не отпустит нас после смерти Виктора?

Михаил смотрит на нее своими усталыми глазами. В них – мудрость десяти лет в подземной тюрьме. Десяти лет наблюдений, анализа, планирования.

– Мы будем наблюдать, – говорит он. – Изучать. Искать слабые места. В ней. В системе. В плане. И когда найдем – ударим. Все вместе. Одновременно. Используя наши… особенности. Наши таланты. Наши патологии.

Вера кивает. Это звучит как план. Не идеальный. Не конкретный. Но лучше, чем ничего. Лучше, чем слепая надежда на обещание умирающего безумца.

Дверь столовой открывается. Входит Виктор. За ним – Олег, главный охранник. И еще один человек. Женщина. Высокая. Элегантная. В черном деловом костюме. С короткими светлыми волосами. С холодными голубыми глазами. С лицом, похожим на лицо Виктора, но более утонченным. Более… хищным.

Ирина Нейман. Сестра. Змея в райском саду, как назвала ее Алла.

– Дамы и господа, – объявляет Виктор с энтузиазмом шоумена. – Позвольте представить вам мою сестру и деловую партнера – Ирину Андреевну Нейман. Владелицу галереи современного искусства "Нейман Арт". Нашего главного спонсора и покровителя.

Ирина обводит взглядом столовую. Изучает каждого "экспоната". Оценивает. Анализирует. Каталогизирует. Совсем как ее брат, но с другим оттенком. Не с научным интересом, а с… коммерческим. Как торговец, оценивающий товар.

– Рада наконец познакомиться с вами лично, – говорит она. Ее голос – мелодичный, профессионально дружелюбный. Голос галеристки, привыкшей общаться с художниками и клиентами. – Виктор так много рассказывал о каждом из вас. О ваших уникальных талантах. О вашем вкладе в науку и искусство.

Никто не отвечает. Все смотрят на нее с разной степенью настороженности, страха, любопытства.

– Сегодня вечером, – продолжает Ирина, не смущаясь молчанием, – к нам приедут особые гости. Меценаты. Коллекционеры. Ценители нестандартного искусства. Люди, которые поддерживают наш проект финансово и организационно. Они хотят увидеть вас. Познакомиться с вами. Оценить прогресс нашего эксперимента.

Она улыбается. Профессиональной, отрепетированной улыбкой, которая не достигает глаз.

– Я знаю, что для вас это необычная ситуация. Возможно, стрессовая. Но уверяю вас – бояться нечего. Никаких инвазивных процедур. Никаких неприятных тестов. Просто разговор. Наблюдение. Знакомство.

Вера смотрит на метку на лице Виктора. Она становится все отчетливее. Все чернее. Двадцать шесть дней. Осталось двадцать шесть дней.

Потом переводит взгляд на Ирину. И замирает.

На лице Ирины нет метки. Нет тени смерти. Нет предзнаменования конца. Она будет жить. Долго. После смерти брата. После его "величайшего эксперимента". После его обещания освободить "экспонаты".

И это подтверждает слова Аллы. Подтверждает опасения Михаила. Подтверждает интуитивное чувство самой Веры.

Коллекция не закончится со смертью коллекционера. Она перейдет к наследнице. К той, кто ценит ее так же, как он. К той, кто продолжит его дело. Его миссию. Его безумие.

– Приготовления начнутся через час, – объявляет Виктор, не замечая реакции Веры. – Каждый из вас получит индивидуальные инструкции. Каждый будет представлен в наилучшем свете. Каждый станет частью величайшей инсталляции в истории современного искусства.

Он улыбается. Широко. Неестественно. С тем же лихорадочным блеском в глазах, который становится все ярче с каждым днем.

– Вы готовы стать звездами? – спрашивает он с энтузиазмом телевизионного ведущего. – Готовы войти в историю? Готовы изменить представление человечества о грани между нормой и патологией? Между искусством и безумием? Между жизнью и смертью?

Никто не отвечает. Но это не смущает Виктора. Он уже живет в своем собственном мире. В мире своего последнего эксперимента. Своего главного шедевра. Своей каталогизированной смерти.

– Чудесно! – восклицает он. – Тогда начнем. Шоу должно продолжаться!

Вечер наступает быстрее, чем хотелось бы Вере. Час суматошных приготовлений. Час индивидуальных инструкций. Час нервного ожидания.

Ее подготовили особым образом. Одели в белое платье, простое, но элегантное. Уложили волосы. Нанесли легкий макияж. Превратили из "экспоната" в экспонат. Из человека в произведение искусства.

Теперь она стоит в специально оборудованной комнате. Белые стены. Яркий направленный свет. Подиум в центре. На подиуме – кресло. В кресле – Вера. Как живая скульптура. Как центральный элемент инсталляции под названием "Пророчица".

Вокруг нее – зеркала. Много зеркал, расположенных под разными углами. Создающих бесконечный коридор отражений. Бесконечную череду Вер, уходящих в вечность. И на каждом отражении – одна и та же метка. Метка смерти. Видимая только ей. Только Вере. Только пророчице.

Она слышит голоса. Приглушенные, но различимые. Приближающиеся. Виктор. Ирина. И другие. Незнакомые голоса. Мужские. Женские. Голоса "ценителей искусства". Гостей закрытого показа.

Дверь открывается. Входят люди. Виктор впереди. За ним – Ирина. За ней – группа из шести человек. Трое мужчин. Три женщины. Все в дорогой одежде. С уверенными лицами. С холодными глазами. Люди, привыкшие к власти. К деньгам. К тому, что все можно купить. Даже человеческие жизни. Даже человеческие души.

– А вот и главная жемчужина нашей коллекции, – объявляет Виктор, указывая на Веру. – Вера Алексеевна. Медсестра с уникальным даром. Она видит метку смерти на лицах людей. За несколько дней до того, как это произойдет. С точностью до часа.

Гости рассматривают Веру. Кто-то с любопытством. Кто-то с недоверием. Кто-то – с тем же оценивающим взглядом, что и Ирина. Взглядом коллекционера. Покупателя. Инвестора.

– Впечатляет, – говорит один из мужчин. Высокий. Седой. С военной выправкой. – Но как вы проверили эту способность? Как убедились, что это не обман? Не самовнушение?

– Отличный вопрос, Геннадий Павлович, – отвечает Виктор с энтузиазмом профессора, радующегося интересу студента. – Мы провели серию тестов. Контролируемых экспериментов. Вера предсказала смерть нескольких пациентов в городской больнице, где работала. С точностью до нескольких часов. Статистика стопроцентная.

Мужчина кивает. Не совсем убежденный, но заинтересованный.

– А каков механизм? – спрашивает одна из женщин. Молодая. Стильная. С острым, аналитическим взглядом. – Физиологический? Психологический? Парапсихологический?

– Еще один отличный вопрос, Анна Сергеевна, – говорит Виктор. – Мы исследуем это. Проводим МРТ, ЭЭГ, анализы крови. Пока нет однозначного ответа. Но есть интересные корреляции с активностью в определенных отделах мозга. С изменениями в нейрохимии. С возможностью восприятия на квантовом уровне.

Женщина кивает. Явно не удовлетворенная таким расплывчатым ответом, но достаточно вежливая, чтобы не настаивать.

– А что именно она видит? – спрашивает еще один гость. Полный мужчина средних лет с лицом, красным от алкоголя или высокого давления. – Как выглядит эта… метка смерти?

Виктор оборачивается к Вере. Его глаза горят лихорадочным блеском.

– Вера Алексеевна, будьте добры, опишите нашим гостям, что вы видите. Как проявляется ваш дар.

Вера смотрит на лица гостей. Ищет метки. Не находит. Никто из них не умрет в ближайшие дни. Никто не носит тень смерти на своем лице.

Только Виктор. Только на нем метка. Все отчетливее. Все чернее. Двадцать шесть дней. Осталось двадцать шесть дней.

– Я вижу тень, – говорит она тихо. – Не физическую. Не материальную. Тень смерти. Она появляется на лицах людей за два-три дня до их смерти. Сначала слабая, едва заметная. Потом становится все отчетливее. В последние часы она почти черная. Почти осязаемая.

Гости слушают с разной степенью интереса, скептицизма, любопытства.

– И вы можете сказать, кто из нас скоро умрет? – спрашивает полный мужчина с нервным смешком. – Кто носит эту… тень смерти?

Вера смотрит на него. Потом на других гостей. Потом на Ирину. И наконец – на Виктора. Ее взгляд задерживается на нем дольше, чем на остальных.

– Только один человек в этой комнате умрет в ближайшее время, – говорит она. – Только на одном лице я вижу метку смерти.

Все взгляды обращаются к Виктору. Он улыбается. Широко. Радостно. Как ребенок, получивший долгожданный подарок.

– Именно так, дамы и господа, – объявляет он с театральным жестом. – Я умру через двадцать шесть дней. Не от болезни. Не от несчастного случая. Просто… умру. Это факт. Подтвержденный уникальным даром Веры Алексеевны.

Гости переглядываются. Кто-то с недоумением. Кто-то с беспокойством. Кто-то – с тем же оценивающим взглядом, что и раньше.

– И вы… рады этому? – спрашивает седой мужчина с военной выправкой.

– Рад? – Виктор смеется. Неестественно. Нервно. – Я в восторге! Это величайшая возможность в истории науки. Возможность изучить процесс умирания изнутри. Задокументировать его. Каталогизировать. Сделать его доступным для понимания. Для анализа. Для… преодоления.

Он делает паузу. Драматическую паузу, как актер на сцене.

– Это и есть цель нашего проекта, дамы и господа. Цель нашего музея живых экспонатов. Понять смерть. Приручить ее. Может быть, даже победить ее. И благодаря Вере Алексеевне, я могу стать первым человеком, который сделает это. Первым, кто встретит смерть с полным осознанием. С научной точностью. С аналитическим подходом.

Гости слушают с растущим интересом. Кто-то кивает. Кто-то делает заметки в телефоне. Кто-то смотрит на Веру с новым выражением – не просто любопытство или недоверие, а… уважение. Признание. Оценка.

– И каков план? – спрашивает молодая женщина с аналитическим взглядом. – Как именно вы будете документировать этот… процесс?

– Отличный вопрос, Анна Сергеевна, – говорит Виктор с энтузиазмом. – У нас есть команда. Уникальная команда. Каждый из наших экспонатов будет участвовать в эксперименте. Каждый внесет свой вклад. Михаил с его совершенной памятью будет документировать каждую секунду. Глеб с его гиперэмпатией будет отслеживать эмоциональные изменения. Алла с ее пророческими видениями будет интерпретировать духовный аспект. И так далее.

Он обводит рукой комнату, как будто указывая на невидимых помощников.

– А после моей смерти – потому что я не питаю иллюзий относительно возможности избежать ее – все данные будут систематизированы. Проанализированы. Опубликованы. Мое последнее и величайшее произведение. Мой вклад в науку. В искусство. В понимание самой сути человеческого существования.

Гости впечатлены. Даже те, кто сначала выглядел скептически, теперь слушают с интересом. С уважением. С признанием того, что перед ними – если не гений, то по крайней мере человек, одержимый грандиозной идеей.

– А что потом? – спрашивает полный мужчина. – Что будет с музеем? С коллекцией? С… экспонатами?

Виктор улыбается. Но прежде чем он успевает ответить, вмешивается Ирина.

– Проект продолжится, – говорит она своим профессиональным, уверенным голосом. – В новом формате. С новыми акцентами. Но с той же целью – изучение человеческого разума в его крайних проявлениях. В его граничных состояниях. В его уникальных вариациях.

Она обводит взглядом гостей. Оценивает их реакцию. Их интерес. Их потенциальную готовность продолжать финансирование.

– Мы планируем расширение, – продолжает она. – Новые экспонаты. Новые исследования. Новые выставки. Возможно, даже выход на более широкую аудиторию. На международный уровень.

Вера слушает с растущим ужасом. Вот оно. Подтверждение ее опасений. Подтверждение слов Аллы. Подтверждение интуитивного чувства, которое не давало ей поверить в обещание Виктора.

Коллекция не закончится со смертью коллекционера. Она расширится. Увеличится. Станет еще более амбициозной. Еще более безумной.

И свобода, обещанная через двадцать шесть дней, останется иллюзией. Мечтой. Несбыточной надеждой.

Вера смотрит на метку на лице Виктора. Она пульсирует. Меняется. Становится то ярче, то тусклее. Как будто сама смерть колеблется. Сомневается. Выбирает момент.

Двадцать шесть дней. Осталось двадцать шесть дней до того, как все изменится. До того, как иллюзия свободы исчезнет. До того, как музей живых экспонатов перейдет под новое руководство.

Под руководство Ирины Нейман. Сестры. Змеи в райском саду. Той, что нашептывает грехи. Той, что собирает плоды с древа познания.

После того, как гости уходят, осмотрев других "экспонатов" и выразив свое восхищение "амбициозным проектом" и "новаторским подходом", Вера возвращается в свою комнату. Больше не камеру. Но все еще тюрьму.

Она сидит на кровати. Думает. Анализирует. Планирует.

Стук в дверь. Тихий. Осторожный. Не похожий на стук охранника или Виктора.

– Войдите, – говорит Вера.

Дверь открывается. На пороге – Михаил. Его глаза еще более красные, чем обычно. Но взгляд ясный. Сосредоточенный. Решительный.

– Ты слышала? – спрашивает он, входя и закрывая за собой дверь. – Слышала, что сказала Ирина? О продолжении проекта? О расширении коллекции?

Вера кивает. Конечно, слышала. Стояла там. Наблюдала. Анализировала. Так же, как и он.

– Алла была права, – говорит она. – Коллекция не закончится со смертью коллекционера. Она перейдет к наследнице. К той, кто ценит ее так же, как он.

Михаил садится рядом с Верой на кровать. Близко. Интимно. Как союзник. Как соучастник. Как товарищ по несчастью.

– Мы должны действовать, – говорит он тихо, но твердо. – Должны использовать эти двадцать шесть дней. Должны найти способ выбраться отсюда. До того, как Виктор умрет. До того, как Ирина возьмет полный контроль.

Вера думает об этом. О побеге. О свободе. О жизни за пределами подземного бункера. Жизни без меток смерти. Без экспериментов. Без страха и боли.

– Как? – спрашивает она. – Охрана все еще на месте. Двери все еще заперты. Выход на поверхность все еще недоступен.

Михаил наклоняется ближе. Его голос становится еще тише. Почти шепот.

– У меня есть план, – говорит он. – План, который формировался десять лет. План, который ждал подходящего момента. И этот момент настал.

Вера слушает с растущим интересом. С растущей надеждой. С растущей верой в возможность другого будущего. Будущего без белых стен. Без красных огоньков камер. Без безумных коллекционеров человеческих аномалий.

– Но мне нужна твоя помощь, – продолжает Михаил. – Твой дар. Твое знание о метке на лице Виктора. И помощь других. Всех других экспонатов. Каждого со своей уникальной способностью. Каждого со своей ролью в плане.

Вера кивает. Она готова. Готова рискнуть. Готова бороться. Готова использовать свой дар не как проклятие, а как инструмент освобождения.

– Что нужно делать? – спрашивает она.

Михаил улыбается. Впервые за все время, что Вера знает его. Улыбается по-настоящему. С надеждой. С решимостью. С верой в возможность победы.

– Слушай внимательно, – говорит он. – Вот что мы сделаем…

И в тишине подземного бункера, под прицелом невидимых камер, под тенью близкой смерти Виктора Неймана, рождается план. План освобождения. План восстания. План, который может изменить все.

Или не изменить ничего.

Двадцать шесть дней. Осталось всего двадцать шесть дней.

Глава 6: "Предсказание"

Утро после закрытого показа. Вера просыпается не от яркого света, как обычно, а от тихого стука в дверь. Настойчивого. Ритмичного. Не похожего на стук охранника или другого "экспоната".

Она садится на кровати. Прислушивается. Стук повторяется.

– Войдите, – говорит она, натягивая одеяло до подбородка, хотя полностью одета в больничную пижаму.

Дверь открывается. На пороге – Виктор. Но не такой, каким она видела его на закрытом показе. Не в элегантном костюме. Не с идеальной прической. Не с маской уверенности и контроля.

Он выглядит… измотанным. Растрепанные волосы. Покрасневшие глаза. Мятая рубашка. Как будто не спал всю ночь. Как будто провел часы в лихорадочной работе. В мыслях. В планах. В мечтах о своем последнем эксперименте.

– Доброе утро, Вера Алексеевна, – говорит он, и его голос звучит хрипло. Надтреснуто. – Простите за раннее вторжение. Но у меня есть срочный вопрос. Важный вопрос.

Вера настораживается. Что-то в его тоне. В его взгляде. В его позе говорит о срочности. О важности. О критичности того, что он хочет спросить.

– Какой вопрос? – спрашивает она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. Нейтрально. Без тревоги, которую она чувствует.

Виктор входит в комнату. Закрывает за собой дверь. Подходит к кровати. Садится на край, слишком близко для комфорта Веры. Она отодвигается. Он не замечает. Или делает вид, что не замечает.

– Вчера, – начинает он, глядя не на Веру, а куда-то сквозь нее. В пространство. В пустоту. – Вчера после вашего… выступления. После вашего подтверждения о метке на моем лице. Один из гостей… умер.

Вера вздрагивает. Это неожиданно. Шокирующе. Невозможно.

– Умер? – переспрашивает она. – Кто? Как?

– Геннадий Павлович Соколов, – отвечает Виктор. – Седой мужчина с военной выправкой. Бывший генерал. Коллекционер современного искусства. Один из наших главных спонсоров.

Он делает паузу. Смотрит на Веру с странным выражением. Смесью недоумения, подозрения и… надежды?

– Сердечный приступ, – продолжает он. – В машине, по дороге домой. Водитель попытался помочь. Вызвал скорую. Но было уже поздно.

Вера качает головой. Не понимает. Не может понять.

– Но я не видела на нем метки, – говорит она. – Никакой метки. Я бы заметила. Я всегда замечаю.

Виктор кивает. Как будто ожидал этого ответа. Как будто надеялся на него.

– Именно это меня и интересует, – говорит он, и его голос становится более оживленным. Более энергичным. – Вы не видели метку. Не предвидели его смерть. Впервые ваша способность… дала сбой.

Вера хмурится. Это невозможно. Ее дар – или проклятие, как она часто его называет – никогда не подводил ее. Никогда не ошибался. Если она видела метку – человек умирал. Если не видела – человек жил. Всегда. Без исключений.

– Может быть, это был не сердечный приступ, – предполагает она. – Может быть, что-то другое. Что-то… неестественное.

Виктор наклоняет голову. Изучает ее с новым интересом.

– Вы намекаете на убийство? – спрашивает он. – На преднамеренное действие? На внешнее вмешательство?

Вера не отвечает. Не знает, что ответить. Но что-то в этой ситуации не складывается. Что-то не имеет смысла. Что-то… неправильно.

– Я проверил все записи с камер, – продолжает Виктор, не дожидаясь ее ответа. – Просмотрел весь визит. Каждое взаимодействие. Каждый разговор. Никаких подозрительных действий. Никаких угроз. Никаких возможностей для отравления или другого вмешательства.

Он встает. Начинает ходить по комнате. Взад-вперед. Как маятник. Как человек, не находящий покоя.

– И это открывает новые горизонты для исследования, – говорит он, и его голос становится более возбужденным. Более лихорадочным. – Возможно, ваша способность имеет ограничения. Возможно, она работает только для определенных типов смерти. Или только в определенных условиях. Или только для людей с определенной… связью с вами.

Вера слушает с растущим беспокойством. Это звучит как начало нового эксперимента. Нового исследования. Нового погружения в безумие Виктора Неймана.

– Или, – продолжает он, останавливаясь и поворачиваясь к Вере. – Или это была случайность. Статистическая аномалия. Единичный сбой в иначе совершенной системе.

Он возвращается к кровати. Садится ближе, чем раньше. Его глаза горят лихорадочным блеском.

– Но что, если это не так? – спрашивает он, и его голос становится почти шепотом. – Что, если ваша способность не абсолютна? Что, если метка, которую вы видите на моем лице, не означает неизбежную смерть? Что, если ее можно… изменить? Отменить? Переписать?

Вот оно. Настоящая причина его визита. Настоящий вопрос, который мучает его. Надежда. Иллюзия надежды на то, что смерть можно обмануть. Обойти. Избежать.

– Это невозможно, – говорит Вера твердо. – Метка всегда означает одно и то же. Всегда ведет к одному и тому же финалу. Всегда.

– Но Геннадий Павлович… – начинает Виктор.

– Я не знаю, что произошло с Геннадием Павловичем, – перебивает его Вера. – Не знаю, почему я не видела метку. Не знаю, как он умер. Но знаю одно – если я вижу метку, смерть неизбежна. Если вижу ее на вашем лице, значит, через двадцать пять дней вас не станет. Это факт. Не предположение. Не догадка. Факт.

Виктор смотрит на нее долго. Изучающе. Как будто пытается найти в ее глазах, в ее лице, в ее позе признаки лжи. Признаки сомнения. Признаки неуверенности.

Но Вера непоколебима. Она знает свой дар. Знает его силу. Знает его ограничения. И знает, что метка на лице Виктора – настоящая. Четкая. Неизменная.

– Я понимаю, – говорит наконец Виктор, и его голос звучит тише. Спокойнее. Смиреннее. – Просто… хотел уточнить. Для полноты исследования. Для точности эксперимента.

Он встает. Идет к двери. Останавливается. Оборачивается.

– Еще один вопрос, Вера Алексеевна. Последний. Метка… она изменилась? Стала отчетливее? Чернее? Ближе?

Вера смотрит на его лицо. На метку, которая действительно стала немного отчетливее. Немного чернее. Немного… неизбежнее.

– Да, – отвечает она честно. – Немного. Как и должно быть. Как происходит всегда, когда смерть приближается.

Виктор кивает. Как будто ожидал этого ответа. Как будто смирился с ним. Как будто принял его как часть своего эксперимента. Своего исследования. Своей каталогизированной смерти.