Серая весна

Часть 1. Чистый воздух

Хлопья не таяли.

Хелен поймала один на тыльную сторону ладони и стала ждать. Кожа была тёплая — апрель, семь утра, сквозь распахнутую дверь оранжереи тянуло розовым светом и тем особым теплом, какое бывает только в теплицах перед тем, как включат притенение. Хлопок лежал на коже белой шестилучевой звёздочкой и не таял.

Она поднесла лупу. Латунный ободок холодил скулу — привычная тяжесть на шнурке, единственная вещь, которую она забирала из каждой лаборатории, где работала. Под линзой звёздочка распалась на иглы. Они сходились в центр лучами, как иней на стекле, как соль, выпавшая из пересыщенного рассола, как что угодно — только не вода. Кристаллы. Сухие. Растущие.

— Альдо, — позвала она, не оборачиваясь. — Альдо, выключи увлажнение, тут какой-то…

Тишины она не заметила сразу. Заметила потом — что нет ни жужжания форсунок, ни капель, ни шелеста вентиляторов под крышей, ни даже мух, которые всегда вились над компостными грядами. Оранжерея «Первоцвет» — витрина «Калдеры», место, куда водили инвесторов, чтобы те трогали листья и плакали, — была беззвучна, как закрытый рот.

Хелен обернулась.

Прохода между грядами больше не было. На его месте поднимался белый коралл. Он рос из земли, обвивал опоры, свисал с балок гроздьями, как застывшие свечи; помидорные кусты превратились в ветвящиеся канделябры, листья — в тонкие пластины, сквозь которые ещё угадывались прожилки, прежде чем камень съел и их. Свет, падавший сверху, проходил сквозь это насквозь и дробился, и оттого казалось, что воздух набит мелкой искрящейся пылью.

Было красиво. Это было первое, что она подумала, и потом ей было стыдно за это до конца жизни.

Альдо стоял в десяти шагах, у дальней гряды, спиной к ней. Шланг в его руке окаменел вместе с рукой; вода, лившаяся из него за секунду до конца, застыла белой дугой, не достигнув земли. Он сделал шаг — и не доставил вторую ногу. Так и остался: одна стопа на земле, другая в воздухе, носком вниз, тело подано вперёд, к работе, к утру, к чему-то, что он собирался сделать и уже не сделает никогда.

Хелен подошла. Ноги несли её сами, мимо канделябров, по хрустящему белому крошеву, и каждый шаг отдавался под подошвой сухим тонким звуком, как наступаешь на ракушки. Она обогнула его и встала так, чтобы видеть лицо.

Это было лицо Альдо. Морщины у глаз, которые набегали, когда он смеялся над её рассеянностью; седая щетина, которую он не успевал брить к ранней смене; родинка под левым ухом. Всё на месте. Только белое, матовое, как нетронутый мел, и глаза открыты, и в них — не страх. Удивление. Он не успел испугаться. Он просто увидел что-то перед собой и удивился, и стал камнем раньше, чем удивление перешло во что-то ещё.

Хелен подняла руку. Вдавила ноготь большого пальца в его щёку — там, где скула, где у живого продавилась бы кожа и осталась бы белая лунка, которая тут же нальётся розовым.

Ноготь скользнул и не оставил следа.

Она надавила сильнее, до боли в своём пальце, до того, что побелела собственная живая плоть под ногтем, — и камень не поддался ни на микрон. Твёрдый насквозь. Не корка. Не оболочка. Альдо был камнем до самого сердца, до того места, где минуту, час, целую ночь назад билось сердце, а теперь стоял карбонат, ровный и вечный, как известняковая плита.

Хлопья оседали ей на волосы, на ресницы, на плечи халата. Пахло известью. И — она не сразу поняла, откуда здесь, в сухих верховьях, за двести километров от любой солёной воды, — пахло морем.

⁂

Снаружи небо было синим.

Не просто ясным — синим до рези, до того невозможного, эмалевого цвета, какой бывает на отретушированных открытках и какого не бывает над живым промышленным миром. Хелен стояла на ступенях «Первоцвета», и воздух входил в неё, и в этом воздухе чего-то не хватало. Он был слишком лёгким. Глаза щипало от ясности. Где-то на краю зрения недоставало всегдашней дымки над дальними градирнями — будто кто-то стёр её ластиком.

На фасаде административного корпуса, через площадь, светился билборд. Лицо Маркуса Восса в три этажа, безупречная белая рубашка, рукава закатаны ровно на два оборота. Под лицом — слоган, который она знала наизусть, потому что сама когда-то правила в нём запятую: «ДЫШИТЕ СНОВА». Бегущая строка под билбордом подавала котировки. «Калдера», +14% за ночь. Зелёные стрелки, ползущие вверх, в это самое синее небо.

Из открытого окна вахты неслась трансляция. Голос Восса, тёплый, ровный, тот самый, под который засыпала вся планета:

— …и я понимаю скептиков. Я сам был скептиком. Природа залечивает раны медленно, говорили нам. Десятилетиями. Веками. — Пауза, выверенная до десятой доли секунды. — Так вот: природе не хватало нас. Не как болезни. Как лекарства.

Аплодисменты в записи. А в её оранжерее стоял камнем человек, который вчера приносил ей кофе и спрашивал, не надо ли долить воды в её фикус, потому что листья поникли. Фикус поник, потому что Хелен забывала его поливать. Альдо помнил.

Она достала телефон. Палец сам нашёл имя — не в избранном, в избранном его давно не было, но и не удалённое; она так и не смогла удалить. «Мира».

Поднесла большой палец к вызову.

Что она скажет. «Здравствуй, мы два года не разговариваем, ты была права, оно ест людей»? «Здравствуй, не звони мне сейчас, я ещё не уверена»? Она была не уверена. Она была учёный. У неё был один окаменевший человек и ноль данных, а на ноле данных не звонят дочери, которая публично назвала тебя убийцей и оказалась — нет. Ещё не оказалась. Один случай не статистика. Один случай — это сбой контейнмента, локальный, объяснимый, и предохранитель держит, она сама его проектировала, она знает эту молекулу лучше, чем знала когда-либо собственного ребёнка.

Хелен убрала телефон.

Над площадью, на билборде, Восс улыбался в синее небо и обещал миру, что он сможет дышать снова.

⁂

В лаборатории было холодно и привычно, и от этого почти отпустило.

Хелен любила это место не за оборудование — за температуру и свет. Шестнадцать градусов, белый ровный поток с потолка, никаких теней, никакого утра. Здесь не было ни Альдо, ни синего неба, ни запаха моря. Здесь были пробы, и пробы не удивлялись.

Она вырастила колонию из соскоба за четыре часа — на стандартной среде, при стандартной влажности, под камерой. Колония росла. Это само по себе было невозможно: заводской «Литофит» без подпитки изотопным катализатором угасал за сутки, это и был предохранитель, её предохранитель, элегантный, как теорема. Нет катализатора — нет роста. Она вписала это правило в саму конструкцию, она докладывала о нём на совете, она клялась им перед регулятором.

Колония росла без катализатора.

Хелен прогнала изотопный анализ дважды. Потом, не веря, в третий раз, на другом приборе, с новыми реактивами, сама, не доверив технику.

Подпись была чужая.

Не её изотоп. Не лёгкий, дорогой, специально введённый маркер, который угасал и тянул колонию за собой в небытие. Другой — тяжёлый, природный, тот, что встречается в базальтах: ванадий, замкнутый в минерале, который штамм научился вскрывать. За два года в поле, на воле, под солнцем и дождём, организм нашёл себе новый ключ. Он больше не нуждался в ней. Он больше не нуждался ни в ком.

Рука с пробиркой задрожала, и Хелен поставила пробирку в штатив, прежде чем та звякнула о соседнюю. На дисплее газоанализатора, подключённого к камере с колонией, светилась строчка концентрации CO₂.

Ноль целых ноль десятых.

Колония выела весь углекислый газ в камере. Под стеклом был чистейший воздух, какой только бывает, — стерильный, лёгкий, синий воздух с билборда. И в этом чистейшем воздухе белые иглы, доев углерод из воздуха, развернулись и пошли по органике — по агару, по целлюлозной пробке, по всему, что содержало углерод и до чего могли дотянуться.

Она смотрела, как растёт пробка. Это занимало секунды.

Чисто там, где оно начинает есть живое. Мысль пришла целиком, готовая, страшная в своей простоте. Чем чище воздух, тем голоднее колония. Синее небо над кампусом — не победа. Синее небо — это голод размером с горизонт.

⁂

Отчёт нашёлся за восемь минут.

Хелен знала, где искать, — в этом и был ужас. Не пришлось ничего вспоминать, восстанавливать, гадать. Архив выдал документ по второму запросу, и в правом верхнем углу первой страницы стояла её собственная виза, её инициалы, её рука: «Отложить рассмотрение до Q3. Не выносить на совет до закрытия раунда. — Х.В.»

Дата — двадцать шесть месяцев назад. За три недели до IPO.

«К вопросу о границах самораспространения», автор — Т. Ренн. Тео писал сухо, как всегда, без единого восклицательного знака, и оттого читать было хуже, чем если бы он кричал. Он писал, что у живого самораспространяющегося агента нет естественного «края». Что предохранитель, завязанный на дефицитный катализатор, — это не граница, а ставка: ставка на то, что эволюция не найдёт обходного пути быстрее, чем кончатся испытания. Что такую ставку нельзя делать вслепую и в спешке. Что отозвать выпущенное в биосферу нельзя — можно только не выпускать.

Курсор моргал на последнем абзаце. На одном слове. Тео подчеркнул его — единственное выделение во всём сухом отчёте.

«Необратимо».

Хелен сидела очень прямо. За стеклом перегородки гудел кампус, готовился к очередному триумфальному дню, кто-то смеялся в коридоре. Она открыла второе. Не отчёт. То, что лежало в личной почте, в папке, которую она не открывала два года, потому что не могла, — письмо от Миры, последнее перед тем, как Мира перестала писать и начала говорить вслух, на камеры, на площадях.

В письме не было текста. Только вложение. Видео.

Хелен нажала.

Лицо дочери заполнило экран — моложе, чем сейчас, ещё без той жёсткости вокруг рта, которую Хелен видела потом только в записях. Мира снимала себя сама, на телефон, в каком-то поле, ветер бил в микрофон.

— Мам. — Голос срывался, но не от слёз — от напора. — Я не на камеру это, это тебе, лично. Последний раз лично. — Она набрала воздуха. — Ты построила выключатель и назвала его предохранителем. Предохранители ставят те, кто боится сломать. А ты не боишься. Ты уверена. И вот это и страшно — не то, что ты можешь ошибиться. А то, что ты не оставила себе никакой возможности это заметить.

Кадр дёрнулся — ветер.

— Я тебя не прошу остановиться. Поздно просить. Я прошу… — пауза, и в этой паузе дочь стала вдруг очень похожа на неё саму, тот же упрямый излом брови, — …я прошу однажды, когда это случится, не объяснять мне, почему ты была права. Просто приезжай и посмотри. Ладно?

Видео кончилось. Лицо застыло на последнем кадре — Мира с приоткрытым ртом, не договорившая, как Альдо, не доставивший ногу.

Хелен сидела в холодном ровном свете лаборатории, где пробы не удивляются, и впервые за двадцать шесть месяцев у неё не было ни единого довода. Ни хеджа, ни оговорки, ни «но». На дисплее у локтя газоанализатор показывал ноль целых ноль десятых, и где-то в тёплой долине, в двухстах километрах ниже по склону, в месте под названием Грин-Холлоу, её дочь дышала воздухом, который с каждым часом становился чище.

Часть 2. Против потока

К полудню это перестало быть точкой.

Хелен стояла перед стеной мониторов в кризисном зале — зале, который «Калдера» построила для совсем другого, для торжественных включений и пресс-показов, и теперь спешно переоборудовала, и провода ещё висели по стенам неприбранными гирляндами. На главном экране была карта региона. На карте были белые пятна.

Их вводили вручную, по сообщениям, с запозданием, и оттого карта дышала: пятно появлялось, обрастало соседними, сливалось. Хелен смотрела не на пятна — на их кромку, на ту линию, вдоль которой пятна прирастали. Линия была не рваной случайностью отдельных вспышек. Линия была фронтом. Она шла. Медленно, неровно, быстрее в одних местах и почти стоя в других, — но она шла, и направление было одно: вниз по карте, на юго-восток, в тёплую низину, к синему пятну водохранилища, к точке, подписанной мелким шрифтом, которую Хелен нашла глазами раньше, чем успела себе запретить. «Грин-Холлоу».

— Это не вспышка, — сказала она в зал, ни к кому. — Вспышка предполагает очаг. Очага нет. Есть фронт.

— Доктор Вист.

Восс вошёл не так, как входил на сцену. Без разворота плеч, без улыбки на четверть. Рубашка всё ещё была белой и свежей — он переодевался по три раза в день, это знали все, — но узел галстука был чуть сбит, и он этого не замечал, а Восс замечал всё.

— Мне нужна формулировка, — сказал он. Не «что происходит». Не «сколько погибло». — Формулировка. Через сорок минут включение.

— Формулировка такая, — Хелен повернулась к нему. — Штамм мутировал. Предохранитель не работает. Организм автономен и распространяется фронтом в сторону населённой долины. Скорость растёт с теплом и влажностью. Это не инцидент. Это начало.

Восс слушал, и было видно, как он слушает: не саму информацию, а то, как из неё сделать абзац. Он крутил часы на запястье — тяжёлые, стальные, он сдвигал их большим пальцем по кругу, туда и обратно, и Хелен знала за двадцать лет совместной работы, что это значит. Это значило, что он сейчас солжёт, и сам почти поверит.

— Изолированный инцидент в зоне испытаний, — произнёс он медленно, пробуя слова на вес. — Локализован. Под контролем профильной группы. Любое новое явление проходит через турбулентность, прежде чем… — Он осёкся, поймав её взгляд, и на секунду — только на секунду — в нём проступило не лицо со сцены, а человек, очень напуганный, который держится за единственную опору, какая у него осталась, за свою веру в собственное чудо. — Хелен. Люди уже купили надежду. Мы не можем за одно утро вернуть им деньги.

— Это не деньги.

— Я знаю, что это не деньги, — сказал он тихо, и это было почти честно. — Поэтому тем более нельзя, чтобы они узнали так. В панике. — Он выпрямился, и человек ушёл, вернулся фасад. — Держите линию, доктор Вист. Сорок минут. Дайте мне сорок минут, чтобы сделать это правильно.

Хелен смотрела ему вслед. Ни «да», ни «нет» она не сказала — промолчала, и он ушёл с её молчанием, как с согласием, и она это понимала, и всё равно молчала, потому что — она нашла это в себе с холодной ясностью лаборатории — часть её хотела, чтобы он был прав. Чтобы это оказалось турбулентностью. Чтобы предохранитель, который она проектировала как теорему, всё-таки где-то держал.

Кондиционер гнал в зал стерильный воздух, лёгкий, чистый, без единой пылинки, и Хелен поймала себя на том, что ей не хватает дыма.

⁂

Дозвониться не получалось.

Сеть в долине ложилась — то ли вышки, то ли паника, то ли уже камень полз по кабелям. Хелен набирала Миру в четвёртый раз, в пятый, слушая, как гудки уходят в никуда, и наконец строка соединилась — но голос был не Миры.

— Кто это.

Мужской, молодой, на пределе. На фоне ревело — ровный, басовый, нескончаемый рёв, как будто за спиной говорившего работала сотня моторов.

— Мне нужна Мира Вист. Я её…

— Я знаю, кто вы. — Пауза, в которой рёв стал как будто громче. — У неё ваш голос. Я тысячу раз слышал ваш голос с её телефона, доктор Вист. С записей. Где она вас… — Он не договорил, что. — Меня зовут Дани. Я тут с ней. Она занята. Мы все тут немного заняты.

— Что у вас происходит. Что это за шум.

— Это воздух, — сказал Дани, и засмеялся коротко, без веселья. — Мы жжём всё, что горит. Генераторы, машины, бензин, который сливаем с брошенных машин. Знаете, почему? Вы же умная. Вы же это придумали. Догадайтесь, почему люди жгут бензин, чтобы дышать.

Хелен знала. Конечно, она знала. Она просто не успела ещё подумать это до конца, а Дани произнёс это вслух, и оно встало целиком: чтобы жить, теперь надо отравлять воздух. Чем грязнее, чем больше углерода в каждом вдохе, тем дальше колония, тем дольше плоть остаётся плотью. Анклав Грин-Холлоу выживал, потому что превратил себя в дымную яму.

— Дани. Слушай меня. Вам надо уходить вверх по склону. В холод, в сухость. Там оно встаёт. Скажи Мире…

— Сами скажите. — Что-то изменилось в его голосе. Не смягчилось — наоборот. — Знаете, она два года ждала. Не вашего звонка. Чтобы вы оказались неправы. И вот вы оказались. — Рёв качнулся, кто-то крикнул что-то рядом с ним. — Теперь ты звонишь, доктор Вист. Сейчас, когда горит. Раньше не звонила. — Связь захрипела, поплыла. — Я передам, что вы… что фронт идёт. Она это и так знает. Она знала первая.

Линия оборвалась.

Хелен стояла с телефоном у уха ещё несколько секунд, слушая короткие гудки, и собственный голос, записанный с чужих записей, чужой, отражённый дважды, всё ещё звучал у неё в ушах — голос, который её дочь хранила два года не из любви, а как улику.

⁂

Эвакуация шла вверх.

Это было правильно. Это было то, что Хелен сама вписала бы в протокол: уводить людей в холодные сухие верховья, где фронт встаёт, где гранит и песчаник вместо тёплого базальта, где организму нечем питаться и негде расти. Колонны машин ползли по серпантину на север, фары в утреннем свете, сплошной поток металла вверх, к спасению.

Хелен ехала вниз.

Она выехала с кампуса в служебном внедорожнике, не отпросившись, не доложив, оставив Восса с его сорока минутами, — и через двадцать километров уткнулась в стену встречного света. Весь склон спускался ей навстречу. Фары, фары, фары, бесконечная река фар, и её одинокий взгляд света, идущий против течения. Люди в проезжающих машинах смотрели на неё как на сумасшедшую. Кто-то сигналил. Девочка, прижатая лицом к заднему стеклу обгонявшего минивэна, провожала её глазами, пока минивэн не скрылся за поворотом, — единственное лицо, обращённое в ту же сторону, что и Хелен, вниз, назад, туда, откуда все бежали.

Дорогу перегородили на сорок пятом километре.

Не авария. Поперёк шоссе стояли два бронированных грузовика, между ними — заграждение, за заграждением — люди в форме и респираторах, и Хелен с ледяной отстранённостью отметила бесполезность этих респираторов прежде, чем подумала обо всём остальном. Фильтры. Они надели фильтры. Фильтр чистит воздух от частиц — а им нужно прямо обратное, им нужен грязный, богатый углеродом воздух, и эти маски, если фронт дойдёт сюда, убьют их вернее, чем спасут.

Никто этого ещё не знал. Знание шло медленнее камня.

К окну подошёл командир — немолодой, с серым усталым лицом человека, выполняющего приказ, который ему самому не нравится.

— Дальше нельзя. Зона закрыта на въезд. Эвакуация только вверх. Разворачивайтесь.

— Я доктор Хелен Вист. «Калдера». У меня допуск…

— У вас нет допуска, который меня волнует. — Он сказал это без грубости, почти устало. — У меня приказ запечатать периметр. Никого внутрь. — Он помолчал и добавил тише, не для протокола: — Там уже не зона испытаний, доктор. Там люди, которых мы… — Он не закончил. Посмотрел вниз по склону, в долину, затянутую не туманом — слишком сухо для тумана, — а той самой искристой дымкой, что Хелен видела в оранжерее. — Которым мы уже не поможем. Поэтому держим стену. Чтобы не стало хуже выше. Извините.

Запирают умирать, чтобы спасти живущих выше. Это дошло до Хелен сразу и целиком — чужую логику катастрофы она всегда понимала лучше собственной боли, — и от того, что логика была безупречной, стало только хуже. Она сама написала бы такой приказ. Она и писала, в каком-то смысле, такие приказы — когда визировала «отложить до Q3», когда выбирала из двух зол меньшее, не доглядев, что зло у неё под рукой больше обоих.

Она развернулась. Не назад — в сторону, на боковую грунтовку, которую заметила перед кордоном. Командир смотрел ей вслед в зеркале и не остановил. Может, не имел приказа на грунтовки. А может, был из тех, кто исполняет стену, но не хочет быть тем, кто запер последнюю щель.

⁂

Тео жил на отшибе, как и всё, что он делал.

Полевая станция — вагончик и пара навесов — стояла на нижнем краю верховьев, там, где сухой гранит уже переходил в тёплую базальтовую долину, на самой границе, на той черте, которую он всю жизнь изучал и которая теперь стала линией жизни и смерти. Хелен не была здесь два года. Дверь открылась прежде, чем она постучала.

Тео постарел. Это было первое. И второе, сразу за первым: он не удивился. Будто ждал её все двадцать шесть месяцев и наконец дождался, и теперь оставалось только досмотреть.

— Помнишь, как ты учила меня, что грунт не врёт? — сказал он вместо «здравствуй». Голос был сухой, как всегда, с той полевой хрипотцой. — Я тогда ещё спорил. Говорил, грунт молчит, а врём мы, когда его читаем. — Он отступил, пропуская её. — Ты, конечно, была права. Грунт не соврал. Соврали мы.

— Тео. — Слова, которые она готовила всю дорогу, рассыпались. — Твой отчёт. Я…

— Я знаю, что ты с ним сделала. — Он сказал это без яда. Это было хуже яда. — Я двадцать шесть месяцев знал. Заходи, не на пороге же.

Внутри пахло антисептиком и полынью — и ещё чем-то, под этим, тем самым, известью и морем. На столе была карта, расчерченная его рукой, с пометками, которых она не понимала: стрелки, цифры, слово «звон» с вопросом. И — она увидела это, когда он потянулся налить ей воды, — на правой руке у него была перчатка. Тонкая, латексная, не по сезону, не по делу.

— Тео.

Он перехватил её взгляд. Помедлил. Потом, не отворачиваясь, медленно стянул перчатку с правой кисти.

От костяшек к запястью, под кожей и сквозь кожу, шла белизна. Не пятно — рисунок, ветвистый, как иней на стекле, как тот коралл в «Первоцвете», только мелкий, вживлённый, прорастающий в живое. Указательный палец у первого сустава был уже не палец — гладкий матовый камень, и линия камня ползла вверх, к ладони, и Хелен видела, где живое граничит с неживым, тонкую розовато-белую черту, на которой прямо сейчас, медленно, плоть становилась минералом.

Тео пошевелил пальцами. Те, что ещё гнулись, согнулись. Раздался еле слышный сухой хруст — не сустава, другой, тот, что Хелен слышала под подошвой в оранжерее.

— Левая ещё пишет, — сказал он, разглядывая руку как чужой инструмент. — Правая уже памятник. — Он поднял на неё глаза, и в них не было ни жалости к себе, ни обвинения — только страшная, спокойная ясность человека, которому больше нечего терять и оттого нечего бояться. — Ты приехала вниз. Все едут вверх, а ты вниз. Значит, Мира там.

Это не был вопрос, но Хелен кивнула.

— Грин-Холлоу. Тёплая низина. Фронт идёт туда быстрее всего. — Он подошёл к карте, провёл здоровой рукой по линии, по своему слову «звон». — Я знаю эту тварь лучше всех живых, Хелен. Я знаю, где у неё края, как она дышит, как звенит перед тем, как взять воздух. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Я её ношу. Внутри носят знание лучше, чем в отчётах. Тебе бы это понравилось как методика.

— Тео, тебе нельзя в зону. Тебе надо вверх, в холод, оно замедлится, у тебя будет время…

— На что? — спросил он мягко. — На медленный камень? Спасибо. — Он натянул перчатку обратно, аккуратно, по одному пальцу. — Я проведу тебя. Я знаю дороги, которых нет на карте, и я умею читать воздух. Ты без меня не доедешь до неё и до полудня. — Он взял со стола ключи, флешку — старую, поцарапанную, он сунул её в нагрудный карман, и Хелен не спросила, что на ней; она и так знала. — Поедем на моей. Твоя корпоративная слишком чистая. — Он впервые улыбнулся по-настоящему, и на секунду между ними легло поле, ветер, годы, когда они были молоды и думали, что спасают мир. — В дыму, Хелен. Теперь мы будем жить в дыму.

Он вышел первым, в синее невозможное утро, под нетающий белый снег, оседавший на крышу вагончика, на навесы, на сухую полынь. Хелен стояла на пороге секунду дольше. Внизу, в двухстах километрах тёплой долины, искристая дымка стояла стеной, и где-то в ней её дочь жгла бензин, чтобы дышать, и ждала — нет, не ждала её; ждала только, чтобы кто-нибудь наконец приехал и посмотрел.

Хелен сошла со ступеней и пошла за умирающим человеком в сторону, откуда бежали все остальные.

Часть 3. Как читать воздух

— Не смотри, — сказал Тео. — Слушай.

Хелен слушала. Машина стояла на въезде в городок — табличка ещё держалась на столбе, «Ларкмид, 1,2 км», крашеное железо, голубь на верхушке знака. Голубь был белый. Не серый с отливом, как все городские голуби, а белый, матовый, и сидел он на знаке так ровно и так долго, что Хелен поняла: он не сидит. Он стоит. Он стоял здесь со вчерашнего вечера, или с ночи, или сколько уже шёл фронт через Ларкмид, и будет стоять, пока знак не упадёт, а потом будет лежать в траве белым камнем в форме голубя.

— Ничего не слышу, — сказала она.

— Слышишь. Просто не знаешь, что это оно. — Тео опустил стекло наполовину, и в салон вошёл воздух — слишком лёгкий, выскобленный, тот самый. — Высокий звук. На самом краю. Как будто комар, только ровный и не приближается.