Температура ускорения

«Вакуум не пуст. Он полон того, что мы пока не умеем видеть»

Глава 1: Отлёт

Жёлтые стены. Ральф ненавидел эти жёлтые стены.

Кто-то в администрации госпиталя Сиэтла решил, что жёлтый – цвет надежды. Цвет солнца, тепла, выздоровления. Наверное, этот человек никогда не сидел в палате детской онкологии, глядя, как его двенадцатилетняя дочь спит под капельницей, а жёлтые стены отражают синеватый свет мониторов, превращаясь в цвет старого пергамента. В цвет кожи, из которой ушла жизнь.

Ральф сидел в кресле у окна, том самом кресле, которое за восемь месяцев болезни Юлии превратилось почти в его собственность. Медсёстры больше не спрашивали, нужно ли ему одеяло. Просто приносили – каждый вечер, ровно в девять.

За окном Сиэтл тонул в ноябрьском дожде. Капли ползли по стеклу извилистыми дорожками, и Ральф поймал себя на том, что следит за одной из них – крупной, медленной, поглощающей мелкие по пути. Физика поверхностного натяжения. Он мог бы рассчитать траекторию, если бы хотел. Знал коэффициенты, формулы, законы. Всё знал – кроме того, как заставить свою дочь выздороветь.

Юлия пошевелилась во сне. Её рука – тонкая, как ветка, с синяками от бесчисленных инъекций – дёрнулась на белой простыне.

– Папа?

Голос был хриплым от сна, но Ральф уже стоял у кровати. Двадцать два года в космических программах научили его реагировать на любой звук, любое изменение. Особенно здесь. Особенно с ней.

– Я тут, – он взял её руку, осторожно, как брал бы хрустальную модель звёздной системы. – Спи.

– Который час?

– Поздно.

– Это не ответ.

Он почти улыбнулся. Даже сейчас, после очередного курса химии, с потрескавшимися губами и кругами под глазами, его дочь оставалась упрямее любого из членов его будущего экипажа.

– Начало третьего.

– Ночи?

– Ночи.

Юлия помолчала, переваривая информацию. Мониторы за её головой мерно пищали, выводя ровные зелёные линии – пульс, давление, насыщение кислородом. Цифры, в которые Ральф научился вглядываться с религиозным рвением атеиста, ищущего знамения.

– Ты ведь улетаешь, – сказала она. Не вопрос. Утверждение.

– Через шестнадцать часов.

– Я знаю.

Конечно, знала. Юлия всегда знала. С того самого дня, когда он впервые рассказал ей о «Прометее», о Проксиме Центавра, о четырёх годах полёта, она не задала ни одного глупого вопроса. Не спросила «зачем», не попросила остаться. Просто слушала, кивала, потом спросила:

– А там будет интернет?

Он рассмеялся тогда. Первый раз за три недели после диагноза.

– Связь будет, – ответил он. – С задержкой в несколько лет.

– Значит, я смогу отправлять тебе письма?

– Сможешь.

– И ты будешь отвечать?

– Всегда.

Это было четыре месяца назад. Четыре месяца, два курса химиотерапии, одна операция и тридцать семь ночей в этом кресле. Теперь до запуска оставались часы, и Ральф всё ещё сидел здесь, потому что не мог заставить себя уйти. Потому что часть его – та часть, которую он научился прятать за должностными инструкциями и лётными протоколами – знала, что он больше никогда не увидит этих жёлтых стен.

– Расскажи мне снова, – попросила Юлия. – Про корабль.

Она просила об этом каждый вечер последние две недели. Ральф подозревал, что она давно выучила все характеристики наизусть, но ей нужен был его голос. Нужна была эта нить между ними – тонкая, как капельница, но крепкая.

– «Прометей», – начал он, и привычные слова полились сами, как старая колыбельная. – Двести метров в длину, тридцать в диаметре. Термоядерный двигатель на гелии-три. Пять членов экипажа, пятнадцать тонн научного оборудования, запас кислорода и воды на десять лет.

– А картинки?

– Пятьсот терабайт фотографий Земли. И твоё фото.

– Какое?

– То, где ты на море. В Калифорнии. Помнишь?

Юлия улыбнулась. Слабо, но улыбнулась – и у Ральфа что-то сжалось в груди.

– Мне было семь. Ты учил меня плавать.

– Ты боялась волн.

– Они были огромные!

– По колено.

– Для семилетней – огромные.

Он накрыл её руку своей. Кожа Юлии была сухой и горячей – побочный эффект лекарств, говорили врачи. Температура субфебрильная, ничего критичного. Ральф ненавидел это слово. «Субфебрильная». Как будто то, что убивает его дочь по частям, можно обозначить медицинским термином и от этого оно станет менее страшным.

– Когда вернёшься, – сказала Юлия, – мы поедем на море?

– Обязательно.

– Обещаешь?

Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах – тёмных, материнских, глазах женщины, которую он потерял пять лет назад – не было страха. Только вера. Детская, абсолютная, несокрушимая вера в то, что папа может всё. Что папа вернётся. Что всё будет хорошо.

Ральф знал, что врачи дают ей шесть месяцев. Он знал это с того дня, когда доктор Мориссон отвёл его в сторону и заговорил тем особым тоном, которым говорят о неизбежном. Синдром Альстрёма – редкая генетическая патология, прогрессирующая дегенерация, полиорганная недостаточность. Можно замедлить. Нельзя остановить.

Он также знал, что где-то в лабораториях Женевы и Сингапура работают над экспериментальной генной терапией. Что через два года, может три, появится шанс. Что к его возвращению – через четыре года субъективного времени, через сотню с лишним лет земного – либо будет лекарство, либо…

Он не позволял себе заканчивать эту мысль.

– Обещаю, – сказал он. – Мы поедем на море.

Космодром Маунт-Рейнир встретил его дождём. Другим дождём – злым, колючим, сорванным с Тихого океана и брошенным на пусковой комплекс как проклятие. Ральф стоял у обзорного окна транспортного модуля и смотрел, как капли разбиваются о бетон стартовой площадки, образуя тысячи крошечных взрывов.

– Командир?

Он обернулся. Нина Воронцова стояла в дверях модуля, уже в лётном комбинезоне, с планшетом в руках. Сорок два года, короткие седые волосы, взгляд хирурга – точный, оценивающий, привыкший видеть людей как совокупность органов и систем. Ральф работал с ней три года и до сих пор не мог понять, есть ли за этим взглядом что-то кроме профессиональной отстранённости.

– Да, Нина.

– Финальная телеметрия в норме. Капсулы готовы. Остальные уже в шаттле.

– Сколько до старта?

– Четыре часа семнадцать минут.

Он кивнул. Четыре часа. Двести пятьдесят семь минут. Пятнадцать тысяч четыреста двадцать секунд. Последние секунды на планете, где жила его дочь.

– Как она? – спросила Нина.

Ральф не удивился вопросу. Нина была врачом; она знала о Юлии, знала о диагнозе, знала о прогнозах. Вероятно, знала и о том, почему он согласился на эту миссию.

– Стабильно.

– Это хорошо.

– Это ничего не значит.

Нина помолчала, потом сделала то, чего он от неё не ожидал – шагнула вперёд и положила руку ему на плечо. Коротко, почти формально, но этот жест значил больше любых слов.

– Медицина не стоит на месте, – сказала она. – За четыре года много чего может измениться.

– Знаю.

– Тогда идём. Остальные ждут.

Шаттл до орбитальной станции поднялся в серое небо, унося его прочь от жёлтых стен и капельниц, от тонких рук дочери и её вопроса, который до сих пор звенел в ушах: «Обещаешь?»

Обещаю.

«Прометей» висел над Землёй как стрела, нацеленная в бесконечность.

Ральф видел корабль сотни раз – на схемах, симуляциях, голографических моделях. Но сейчас, глядя на него через иллюминатор стыковочного модуля, он впервые почувствовал истинный масштаб того, что они собирались сделать.

Двести метров титанового сплава, керамической обшивки и человеческой дерзости. Цилиндрический корпус, сужающийся к носу, разделённый на пять сегментов. В корме – термоядерный двигатель, способный разогнать их до скорости, которую ещё десять лет назад считали невозможной. В центре – жилой отсек с пятью капсулами, спроектированными для одной цели: сохранить жизнь в условиях, несовместимых с жизнью.

Десять g. Постоянное ускорение в десять раз больше земного притяжения. Для обычного человека – смерть в течение минут. Для них – четыре года в жидкостных капсулах, где каждая клетка тела будет бороться за выживание.

– Красавец, – раздался голос за спиной.

Юра Костин, двадцать восемь лет, пилот. Самый молодой член экипажа, отобранный из двухсот кандидатов за феноменальную пространственную интуицию и способность принимать решения быстрее, чем сознание успевало их осмыслить. Сирота из Воронежа, выросший в интернате, прошедший через армию и лётную школу. Его личное дело читалось как роман – если бы романы писали о людях, которые всю жизнь что-то доказывают миру.

– Думаешь, выдержит? – спросил Юра. В его голосе звучала не тревога – скорее детское любопытство. Как у мальчишки перед первым прыжком с тарзанки.

– Выдержит, – ответил Ральф. – Его строили люди, которые знают, что делают.

– Люди ошибаются.

– Да. Но не эти.

Юра хмыкнул, но не стал спорить. Вместо этого достал из кармана комбинезона маленький блокнот – потрёпанный, с загнутыми уголками страниц.

– Можно… можно я кое-что покажу? Перед тем как…

Он не договорил, но Ральф понял. Перед тем как они лягут в капсулы. Перед тем как станут чем-то средним между живыми и спящими. Перед тем как начнётся.

– Конечно.

Юра открыл блокнот и протянул ему. На странице был рисунок – тонкие карандашные линии, сплетающиеся в изображение звёздного неба. Но не такого, каким его видят с Земли. Это было небо, увиденное из космоса – глубокое, бархатное, с точками звёзд, которые казались живыми.

– Это… – Ральф подбирал слова. – Это хорошо.

– Я рисую, когда… ну, когда не могу заснуть. Помогает.

– Рисунки берёшь с собой?

– Да. Если можно.

– Можно.

Юра убрал блокнот, и на мгновение его лицо – мальчишеское, с веснушками и упрямым подбородком – показалось Ральфу невыносимо молодым. Двадцать восемь лет. Вся жизнь впереди. Или позади – смотря как считать.

– Командир, – Юра смотрел на корабль, – вы жалеете?

– О чём?

– Что согласились. Что… – он замялся. – Что улетаете от неё.

Ральф не стал спрашивать, откуда Юра знает о Юлии. На корабле не было секретов; личные дела членов экипажа изучались психологами, адаптировались, обсуждались. Все знали о дочери командира. Все знали, почему он летит.

– Нет, – сказал он. И удивился тому, что это была правда. – Не жалею.

– Почему?

Ральф долго смотрел на «Прометей», прежде чем ответить.

– Потому что оставаться и смотреть – хуже.

Жилой отсек корабля пах пластиком и озоном. Новый запах, запах вещей, которыми ещё не пользовались. Ральф вдохнул его глубоко, стараясь запомнить. Через несколько часов он будет дышать жидкостью, и запахи перестанут существовать.

Пять капсул располагались по периметру центрального модуля – белые коконы из композитных материалов, похожие на гигантские яйца. Каждая была рассчитана на одного человека и заполнялась специальной оксигенированной жидкостью, позволявшей дышать под давлением в десять атмосфер. Технология, которую разрабатывали тридцать лет. Технология, которую ни разу не испытывали на людях в реальных условиях.

Деви Пател уже была внутри своей капсулы – проверяла системы, касаясь сенсорных панелей с почти нежной осторожностью. Тридцать пять лет, инженер, автор трети патентов, лежавших в основе «Прометея». Невысокая, худая, с резкими чертами лица и взглядом, который будто постоянно что-то вычислял.

– Телеметрия стабильна, – сообщила она, не поворачиваясь. – Девяносто девять и восемь десятых процента номинала.

– Что с оставшимися двумя десятыми? – спросила Нина, входя следом за Ральфом.

– Допустимая погрешность датчиков. Статистически незначимо.

– Деви, – Ральф остановился рядом с её капсулой, – ты проверяла их всю ночь?

Она наконец подняла глаза – тёмные, блестящие, без следа усталости.

– Разумеется.

– Когда спала в последний раз?

– Сон – неэффективная трата времени. Особенно сейчас, когда…

– Когда мы собираемся спать четыре года?

Деви пожала плечами. Этот жест – равнодушный, почти презрительный – был для неё характерен. Ральф знал её достаточно долго, чтобы понимать: за презрением скрывалось что-то другое. Что-то, о чём она никогда не говорила.

– Это не сон, – сказала она. – Это… состояние. Физиология замедляется, сознание редуцируется до базовых функций. Мы не будем спать, командир. Мы будем существовать в промежуточном режиме.

– Звучит утешительно.

– Это не должно утешать. Это должно быть точным.

Ли Вэй появился бесшумно – как всегда. Пятьдесят два года, бывший монах из монастыря на Эмэйшань, ставший физиком и инженером связи. Парадокс, который не поддавался объяснению: человек, проведший десять лет в медитациях и молчании, каким-то образом превратился в одного из ведущих специалистов по квантовой коммуникации.

Он остановился на пороге, обводя отсек спокойным взглядом.

– Красиво, – сказал он.

– Что? – Деви нахмурилась.

– Свет. Он падает под углом в семнадцать градусов. Создаёт интересные тени.

Деви открыла рот – вероятно, чтобы сказать что-то о неэффективности эстетических наблюдений – но Ли уже прошёл мимо неё к своей капсуле.

– Наблюдение, – добавил он, не оборачиваясь. – Мы все волнуемся. Каждый по-своему. Ты проверяешь системы. Командир стоит у двери и считает секунды. Юра рисует. Нина составляет списки. Я смотрю на свет.

– Я не составляю списки, – возразила Нина.

– Три списка за последний час. Я видел в твоём планшете.

Нина посмотрела на него с выражением, которое у другого человека было бы раздражением. У неё это выглядело как лёгкое изменение угла бровей.

– Наблюдательность – профессиональная деформация, – сказала она.

– Разумеется.

Юра вошёл последним, всё ещё сжимая свой блокнот. Он оглядел капсулы, потом посмотрел на Ральфа, потом снова на капсулы.

– Они как… как гробы, – сказал он тихо. – Красивые. Технологичные. Но гробы.

– Юра.

– Извините, командир. Я просто…

– Знаю.

Ральф подошёл к нему и положил руку на плечо. Тот же жест, который Нина использовала несколькими часами раньше. Простое человеческое касание – может быть, последнее в ближайшие четыре года.

– Мы делаем это вместе, – сказал он. – Все пятеро. Что бы ни ждало нас там, мы не одни.

Юра кивнул. Не очень уверенно, но кивнул.

Процедура погружения занимала два часа.

Сначала – медицинский осмотр. Нина методично проверяла каждого, прикладывая датчики к вискам, запястьям, груди. Её движения были автоматическими, отточенными годами практики, но Ральф замечал, как иногда её пальцы задерживались на долю секунды дольше необходимого. Прощание через прикосновение. Последняя привилегия перед тем, как они перестанут быть телами и станут… чем?

Потом – подготовка капсул. Деви руководила процессом, выкрикивая параметры с точностью метронома.

– Температура жидкости: тридцать шесть и семь. Давление: нарастающее, выход на рабочий режим через сто сорок секунд. Оксигенация: норма.

Ральф стоял перед своей капсулой, глядя на прозрачную жидкость внутри. Перфторуглерод. Синтетическая кровь космоса. Жидкость, которая заменит воздух в его лёгких, позволяя телу выдержать невыносимое.

В кармане комбинезона лежала фотография Юлии – та самая, с калифорнийского пляжа. Семилетняя девочка с растрёпанными волосами и смеющимися глазами, стоящая по колено в прибое. Он не мог взять её с собой в капсулу – любые посторонние предметы были запрещены – но хотел посмотреть на неё ещё раз.

– Командир, – голос Деви прервал его мысли. – Ваша очередь.

Он кивнул, убирая фотографию. Позже. Он посмотрит позже. У него будет время. Четыре года – или сотня, смотря как считать – чтобы вспоминать этот момент.

Раздевание было клиническим, безличным. Пять взрослых людей, стоящих обнажёнными перед белыми коконами, – в этом не было ни стыда, ни эротики. Только голая функциональность. Тела как инструменты. Тела как помеха.

Деви была первой. Она скользнула в капсулу с почти нетерпеливой жадностью, и Ральф подумал, что она, возможно, единственная из них, кто действительно хочет этого. Кто видит в погружении не жертву, а освобождение.

Потом Ли. Он задержался на мгновение у края, закрыв глаза и прошептав что-то беззвучное – молитву? медитацию? просто слова? – и мягко опустился в жидкость.

Нина вошла деловито, проверяя по пути какие-то показатели на наручном мониторе. До последней секунды – врач.

Юра колебался дольше всех. Его руки дрожали, а лицо было бледным, почти серым. Ральф подошёл к нему.

– Эй.

– Командир, я…

– Знаю. Страшно.

– Не страшно. Я не… – он сглотнул. – Не боюсь. Просто…

– Просто что?

– Что если это ошибка? Что если мы все… что если мы просто исчезнем? И никто даже не узнает?

Ральф посмотрел ему в глаза. Двадцать восемь лет. Вся жизнь впереди.

– Юра, – сказал он, – я не могу обещать, что всё будет хорошо. Не могу обещать, что мы вернёмся. Единственное, что могу – я буду рядом. Что бы ни случилось.

Юра смотрел на него долгую секунду. Потом кивнул, развернулся и шагнул в капсулу.

Ральф остался один.

Он подошёл к своему кокону, положил ладонь на край. Материал был тёплым – температура тела, как и должно быть. Идеальная мимикрия. Идеальная ловушка.

«Мы поедем на море?»

«Обещаю».

Он перешагнул край.

Первое, что он почувствовал, – холод.

Не физический – жидкость была тёплой, обволакивающей, почти материнской. Но что-то внутри него сжалось, когда перфторуглерод коснулся груди. Древний инстинкт. Тело, которое миллионы лет эволюции учили дышать воздухом, протестовало против вторжения.

«Вдохни», – звучал в наушниках голос Деви. Запись, сделанная заранее. Инструкция для тех, кто забудет, как жить.

Ральф заставил себя открыть рот. Жидкость хлынула внутрь – густая, маслянистая, с привкусом, которому не было названия. Он закашлялся, и кашель превратился в судорогу, и судорога – в панику.

«Не борись. Позволь жидкости заполнить лёгкие. Твоё тело знает, что делать».

Его тело не знало. Его тело кричало, билось, требовало воздуха. Но воздуха не было. Был только перфторуглерод, проникающий всё глубже, заполняющий альвеолы, растворяющий кислород прямо в крови.

И потом – внезапно, как переключение выключателя – паника прошла.

Он дышал. Дышал жидкостью. Его лёгкие расправлялись и сжимались, как всегда, но вместо воздуха в них была… это.

«Погружение завершено», – сообщил автоматический голос. – «Герметизация через тридцать секунд».

Ральф смотрел через прозрачную стенку капсулы на жилой отсек. Четыре других кокона светились мягким голубым светом – индикатор нормального функционирования. Его экипаж. Его люди. Его ответственность.

Крышка капсулы закрылась с мягким щелчком.

Темнота.

Не абсолютная – где-то на периферии мерцали индикаторы, красные и зелёные точки в черноте. Но достаточно глубокая, чтобы почувствовать себя похороненным. Юра был прав. Это были гробы. Красивые, технологичные гробы, из которых они надеялись воскреснуть через четыре года.

«Обратный отсчёт до начала ускорения: десять минут».

Десять минут. Шестьсот секунд. Последние шестьсот секунд, когда его тело ещё принадлежало ему.

Ральф закрыл глаза и подумал о Юлии. О жёлтых стенах госпиталя. О каплях дождя на стекле. О вопросе, который она задала, и об ответе, который он дал.

«Мы поедем на море?»

«Обещаю».

Он не знал, сможет ли выполнить это обещание. Не знал, выживет ли она. Не знал, выживет ли он сам. Единственное, что он знал – здесь, в этой капсуле, в миллионах километров от её больничной койки, он всё ещё её отец. Всё ещё человек, который однажды учил её плавать в калифорнийском прибое.

Этого было достаточно.

Этого должно было быть достаточно.

«Обратный отсчёт: одна минута».

Шестьдесят секунд.

«Тридцать секунд».

Где-то далеко, на планете, которую он покидал навсегда, его дочь смотрела в окно на серое небо. Он не знал этого, не мог знать, но почему-то чувствовал её присутствие – как ниточку, протянутую через пустоту.

«Десять секунд».

Ральф стиснул зубы.

«Пять. Четыре. Три. Два. Один».

«Инициация ускорения».

Сначала – ничего. Секунда тишины, почти разочаровывающей.

А потом мир раскололся.

Десять g – это не давление. Это сущность.

Ральф чувствовал, как каждая клетка его тела тянется вниз, к невидимому дну капсулы. Кровь становилась тяжёлой, густой, неохотно двигаясь по сосудам. Сердце билось, но каждый удар был как попытка поднять камень.

Жидкость вокруг него уплотнилась, обнимая со всех сторон. Капсула была спроектирована так, чтобы распределять давление равномерно, чтобы тело не было раздавлено собственным весом. Но ощущение оставалось – ощущение погребения, замуровывания, растворения в чём-то большем.

«Системы в норме», – голос Деви в коммуникаторе звучал искажённо, будто проходил через толщу воды. – «Все показатели… в пределах допустимого».

«Деви», – это была Нина, – «как твой пульс?»

«Сто… сто двадцать. Компенсирую».

«Юра?»

Молчание.

«Юра, ответь».

«Здесь». Голос пилота был слабым, почти неслышным. «Я здесь. Просто… привыкаю».

«Ли?»

«Наблюдаю».

«Что наблюдаешь?»

«Себя. Интересные ощущения».

Ральф хотел улыбнуться, но мышцы лица не слушались. Десять g делали даже улыбку актом воли.

– Говорит командир, – произнёс он, и собственный голос показался чужим. – Доклад принят. Входим в штатный режим. Связь каждые шесть часов. Без происшествий – не вызывать.

«Принято», – хором отозвались четыре голоса.

Ральф закрыл глаза.

За бортом «Прометей» набирал скорость, пожирая пространство с голодом, которого человечество ещё не знало. Десять метров в секунду за секунду. Шестьсот метров в минуту за минуту. Через час они будут двигаться со скоростью тридцати шести километров в секунду. Через день – почти девятьсот. Через месяц – в двадцать раз быстрее, чем любой космический аппарат в истории.

И каждую секунду этого пути он будет помнить её лицо.

Жёлтые стены.

Тонкие руки.

Вопрос.

«Мы поедем на море?»

Обещаю, Юлия. Обещаю.

Что-то в груди Ральфа – там, где должно было быть сердце, где теперь была только тяжёлая, едва бьющаяся мышца – сжалось в последний раз.

И отпустило.

Ускорение продолжалось.

Впереди лежала бездна.

Глава 2: Адаптация

Тело лгало.

Нина Воронцова знала это лучше, чем кто-либо на борту «Прометея». Двадцать лет медицинской практики научили её главному: человеческое тело – ненадёжный свидетель. Оно скрывает опухоли за нормальными анализами. Маскирует инфаркты под изжогу. Убеждает мозг, что всё в порядке, пока не становится слишком поздно.

Сейчас, на тридцать первый день полёта, пять тел в жидкостных капсулах рассказывали ей историю, которой она не хотела верить.

Показатели на мониторе мерцали ровным зелёным светом. Пульс – в пределах нормы. Давление – компенсировано. Оксигенация – девяносто восемь процентов. Всё правильно. Всё так, как должно быть.

И всё же.

Нина коснулась сенсорной панели, вызывая детальную развёртку данных по капсуле номер три – своей собственной. Цифры выстроились колонками: биохимия крови, гормональный профиль, нейроактивность. Она просматривала их каждые шесть часов, отмечая мельчайшие колебания, сравнивая с базовыми показателями, записанными до старта.

Кортизол – повышен на семнадцать процентов. Ожидаемо. Стресс ускорения, адаптационный синдром.

Мелатонин – снижен. Без естественной смены дня и ночи циркадные ритмы сбивались, несмотря на искусственное освещение.

Но вот это…

Она увеличила график. Кальций. Уровень кальция в крови медленно, почти незаметно рос. На границе нормы, но выше, чем должен был быть. Выше, чем месяц назад.

Откуда он брался?

Ответ она знала. Не хотела произносить вслух, даже мысленно, но знала.

Кости.

Их кости отдавали кальций в кровь. Медленно, по миллиграмму в день, скелеты пяти астронавтов перестраивались под давлением, которое человеческое тело никогда не должно было испытывать.

– Нина.

Голос Ральфа в коммуникаторе звучал хрипло – побочный эффект дыхания жидкостью. Голосовые связки работали иначе, когда вокруг них был перфторуглерод вместо воздуха.

– Слушаю, командир.

– Утренний отчёт готов?