Тихий порог

Глава 1: Одиннадцать

Станция «Диона», тренировочный комплекс. День 0, за шесть часов до активации Маяка.

Манекен дёрнулся.

Корсакова увидела это периферийным зрением – рывок слева, на два часа, – и её тело среагировало раньше, чем сознание сформулировало угрозу. Пальцы сомкнулись на поручне, магнитные подошвы щёлкнули, фиксируя её к палубе, и мир замер на мгновение в стерильном белом свете тренировочного модуля.

Не манекен. Рамирес. Он толкнул манекен, разворачиваясь, и пластиковая фигура в оранжевом комбинезоне – «заложник», согласно сценарию – поплыла по дуге к дальней переборке, нелепо раскинув шарнирные руки.

– Рамирес, стоп.

Голос Корсаковой прозвучал негромко. Она никогда не повышала голос в бою – понижала. На два тона ниже, чем в обычном разговоре. Так, что приходилось прислушиваться, и в самом акте прислушивания люди переставали паниковать.

– Стволы вниз. Все – стволы вниз.

Четверо бойцов «Кайроса», рассредоточенных по тренировочному модулю в положениях, которые имели смысл только в невесомости, замерли. Танака висел вниз головой относительно Корсаковой, прижимая учебную флешетту к переборке – его магнитные ботинки цеплялись за потолочную панель. Окафор перекрывала левый коридор, упершись спиной в переборку и ногами в противоположную стену – положение «распорка», идеальное для стрельбы в условиях микрогравитации. Хассан контролировал шлюзовой проём, из которого они вошли тридцать секунд назад.

Рамирес стоял посреди отсека, и его флешетта была направлена в голову манекена.

Не «заложника». Манекена. Оранжевый комбинезон, белый номер «4» на спине, пластиковое лицо без выражения. Корсакова видела, как ствол подрагивает в руках Рамиреса – мелко, едва заметно, так дрожат руки человека, который очень, очень старается их удержать.

– Дышим, – сказала Корсакова.

Тренировочный модуль «Дионы» был цилиндром двенадцати метров в длину и шести в диаметре, обшитым мягкими панелями, которые имитировали стандартную внутреннюю компоновку грузового транспортника класса «Меркурий». Воздух пах рециркуляцией – тот самый запах, который преследовал каждого, кто провёл больше полугода за пределами земной орбиты: пластик, озон, лёгкая нотка чужого пота, которую фильтры убирали, но память сохраняла. Температура семнадцать градусов – стандарт для тренировочных зон, где люди двигаются и потеют. Под подошвами магнитных ботинок палуба гудела – ровный, монотонный гул, передававшийся через металлические конструкции «Дионы» от вращающегося сегмента станции. Так гудели все станции. Так гудел весь обитаемый космос. Корсакова давно перестала это замечать.

Рамирес опустил оружие. Медленно, контролируемо – так, как учили. Предохранитель. Ствол к полу. Руки по швам. Лицо – каменное, только желваки ходят под скулами.

– Чисто, – сказал он. Голос ровный. Слишком ровный.

Корсакова отцепила магнитные подошвы и оттолкнулась от палубы – плавно, привычным движением, которое стоило ей трёх лет тренировок и одного сломанного запястья. В микрогравитации «Дионы» – на тренировочной палубе центрифугу отключали – тело весило граммы. Каждое движение – расчёт: слишком сильный толчок уносит к потолку, слишком слабый оставляет висеть, как идиота. Она скользнула к Рамиресу, гася инерцию рукой о стойку.

– Рамирес.

– Майор.

Он не смотрел на неё. Смотрел на манекен, который медленно вращался у дальней стены, бессмысленно и мирно. Оранжевый комбинезон. Белая четвёрка.

Корсакова знала, что он видит. Не пластик и не номер. Он видит коридор транспортника «Калипсо» – тесный, с порванными кабелями и аварийным красным светом, и плывущие тела в таких же оранжевых комбинезонах, только настоящих, и номера на них были не тренировочные, а инвентарные, потому что мёртвым людям присваивают инвентарные номера, это процедура, и процедура – единственное, что удерживает рассудок, когда вокруг тебя одиннадцать трупов.

– Выйди, – сказала она. Тихо. Не приказ – разрешение. – Пять минут. Умойся.

Рамирес кивнул. Коротко, по-военному – опустил подбородок на сантиметр и вернул обратно. Отстегнул учебную флешетту, закрепил в настенный зажим, оттолкнулся к шлюзу. Хассан молча отодвинулся, пропуская его. Никто не посмотрел вслед. Это был не первый раз.

Корсакова подождала, пока шлюзовая мембрана закроется за ним. Потом повернулась к остальным.

– Перезапуск. Сценарий три-один, от входа. Танака – ты за первого. Окафор – прикрытие. Хассан – контроль периметра. Я играю за агрессора.

Танака перевернулся – в невесомости это выглядело как ленивый кувырок – и поймал учебную флешетту, которую Окафор бросила ему через модуль. Оружие летело по прямой, без дуги, без баллистической кривой: в микрогравитации Ньютон упрощался до первого закона. Объект в движении остаётся в движении. Танака перехватил флешетту левой рукой, правой зафиксировался за поручень и крутанул предохранительный диск.

– Готов.

Они были хороши. Корсакова знала это так, как инженер знает свою машину – не из гордости, а из понимания характеристик. «Кайрос» был лучшим CQB-подразделением UNSA в системе Сатурна, что на практике означало: лучшим в радиусе полутора миллиардов километров от Солнца. Шесть человек, не считая её. Шестеро специалистов по ближнему бою в невесомости – абордаж, защита, эвакуация. Каждый прошёл двухлетнюю программу, которая начиналась с трёхсот кандидатов и заканчивалась двадцатью. Каждый умел стрелять, двигаться и думать в трёх измерениях одновременно – навык, который земной мозг осваивал с трудом и никогда до конца.

Она перехватила манекен, вернула его на штатное место – зажим у переборки, руки вдоль тела, пластиковое лицо обращено к входу – и заняла позицию агрессора. Левый коридор, два метра от шлюза. Учебная флешетта в руках – облегчённая копия боевой «Иглы-7», стреляющая маркерами вместо вольфрамовых игл. Маркеры оставляли синие пятна на мягких панелях и скафандрах. На теле – синяки размером с кулак. Достаточно, чтобы помнить.

Корсакова активировала таймер на дисплее шлема. Обратный отсчёт – тридцать секунд.

Тренировка – это повторение. Повторение – это мышечная память. Мышечная память – это то, что работает, когда мозг захлёбывается адреналином и забывает, как дышать. Корсакова тренировала «Кайрос» каждый день – шестичасовая вахта, потом два часа в модуле. Не потому что они были недостаточно хороши. А потому что «достаточно хорошо» – это слова человека, который ещё не видел, как быстро космос убивает тех, кто расслабился.

Обратный отсчёт: десять секунд.

Она закрыла глаза. Одна секунда темноты.

В темноте – всегда одно и то же. Не кошмар. Кошмар предполагает искажение. Это было точнее кошмара – память, сохранённая с фотографической чёткостью, которой она не хотела и не могла избавиться. Транспортник «Калипсо». Орбита Юпитера. Восемнадцать месяцев назад.

Звук. Не взрыв – хуже. Шипение. Тонкое, пронзительное, нарастающее – звук воздуха, уходящего через пробоину в корпусе. Человеческое ухо эволюционировало миллионы лет, чтобы различать шорох змеи в траве, – и этот же механизм превращал шипение декомпрессии в сигнал, от которого всё внутри леденело.

Потом – крик. Один, короткий, захлебнувшийся. Бортинженер Чжоу, четвёртый отсек. Крик оборвался не потому, что Чжоу замолчал, а потому что воздух, несущий звук, закончился быстрее, чем сознание.

И – тишина. Тишина невесомости, в которой слышно только собственный пульс и шум крови в ушах, и этот звук никогда, никогда не бывает достаточно громким, чтобы заглушить то, что ты слышал секунду назад.

Три секунды. Корсакова позволяла себе три секунды. Потом – открывала глаза.

Таймер: ноль.

– Вход, – сказала она.

Шлюзовая мембрана разошлась, и Танака пошёл первым – быстрый, плавный толчок от переборки, тело сгруппировано, флешетта прижата к плечу. Он влетел в модуль и мгновенно сместился вправо, освобождая линию огня для Окафор. Стандартный вход: первый забирает угол, второй контролирует центр. В гравитации это называлось «порог» – преодоление дверного проёма, самый опасный момент любого штурма. В невесомости порогом было всё пространство: нет пола, нет стен, нет потолка, угрозу несёт каждый квадратный метр сферического объёма.

Окафор вошла через полторы секунды – слишком медленно, отметила Корсакова. В реальном абордаже эта секунда стоила бы жизни. Но Окафор компенсировала задержку позицией: влетев в модуль, она тут же ушла «на потолок», зафиксировавшись магнитными ботинками на верхней панели. Теперь они контролировали два уровня – горизонтальную и вертикальную плоскости. Хассан закрыл шлюз за собой, перекрывая отступление.

Корсакова стреляла первой.

Два маркера – в Танаку и Окафор, одновременно, обеими руками. Флешетта не давала отдачи в привычном смысле – электромагнитный разгон пятиграммового маркера создавал импульс, эквивалентный лёгкому толчку в плечо. Но «лёгкий толчок» в невесомости – это вектор, это вращение, это потеря ориентации, если ты не упёрся во что-то спиной. Корсакова была упёрта – магнитные ботинки, левая рука на поручне – и поэтому выстрел лишь слегка качнул её назад. Танаку и Окафор качнуло сильнее.

Танака ответил мгновенно – маркер прошёл в десяти сантиметрах от шлема Корсаковой и с мягким хлопком впечатался в мягкую панель за её спиной. Близко. Корсакова дёрнулась – не от страха, от расчёта: смещение на двадцать сантиметров влево, уход за стойку. Тело сработало быстрее мысли, и это было правильно: в CQB думает тот, кто мёртв.

– Два часа! – крикнул Хассан, обозначая вектор.

Окафор развернулась на потолке – магнитная подошва скрипнула по панели – и дала короткую серию. Три маркера. Два ушли в стену. Третий попал Корсаковой в бедро. Синее пятно расплылось на ткани тренировочного комбинезона. В реальном бою это был бы вольфрамовый стержень длиной три сантиметра, летящий со скоростью семьсот метров в секунду. Бедренная артерия. Две минуты до потери сознания, четыре – до смерти.

– Поражение. Отбой.

Корсакова разжала хватку на поручне и позволила себе медленно дрейфовать к центру модуля. Мышцы ног горели – тренировка длилась второй час, и даже в микрогравитации напряжение от постоянной фиксации магнитными ботинками превращало икры в камень. Она перевернула флешетту, поставила на предохранитель.

– Танака. Время входа – приемлемо. Позиция после входа – хорошо. Но ты прижался к правой стене, и если бы у меня был партнёр слева, ты был бы мёртв до того, как увидел бы вспышку.

– Понял.

– Окафор. Задержка при входе – секунда три. На тренировке – допустимо. На реальном абордаже – нет. Потолочная позиция – отлично. Серия – три из трёх попаданий, два из которых пришлись в стену. В невесомости нет «подавляющего огня». Каждый маркер, который ушёл в стену, – это перемещённый объект, это рикошет, это изменение твоего вектора. Стреляешь – попадаешь. Не попадаешь – не стреляешь.

– Да, майор.

– Хассан. Контроль периметра – хорошо. Почему не стрелял?

Хассан – широкоплечий, молчаливый, с коротко стриженной головой и шрамом от ожога на левой щеке – пожал плечами. Пожатие плечами в невесомости – отдельный навык: нужно было компенсировать движение, иначе жест превращался в медленное вращение.

– Не было чистого сектора, – сказал он. – Танака и Окафор закрывали линию огня.

– Верно. Запомни: иногда лучший выстрел – не сделанный.

Корсакова подплыла к настенной панели, вытянула пакет с водой из держателя и сжала клапан. Тёплая, с металлическим привкусом – фильтрованная и рециркулированная, как всё на «Дионе». Вода из мочи, которая была водой из мочи, которая когда-то была водой из кометного льда, доставленного танкером с Энцелада. Рециркуляция. Космос – это замкнутый контур: воздух, вода, отходы – всё крутится по кругу, и если думать об этом слишком долго, начинает тошнить.

Она не думала об этом слишком долго. Она думала о Рамиресе.

Шлюзовая мембрана разошлась, и он вернулся – молча, как уходил. Лицо мокрое: умылся, как она и сказала. Глаза – спокойные. Слишком спокойные. Корсакова знала это выражение. Она видела его в зеркале каждое утро.

– Сержант.

– Майор.

– Разбор. Инцидент с заложником.

Рамирес стоял перед ней – не вытянувшись по стойке, не расслабленно. Просто стоял. Магнитные ботинки держали его на палубе, руки – вдоль тела. Он был на голову выше Корсаковой и шире в плечах вдвое, и в этом несоответствии – тренировки с весами давались ему легче, чем кому бы то ни было в отряде – была ирония, которую он сам понимал: в невесомости масса – не преимущество. Масса – это инерция. Инерция – это то, что не даёт тебе остановиться, когда надо остановиться.

– Манекен, – сказал он. – Четвёрка. Дёрнулся.

– Манекены не дёргаются.

– Этот – дёрнулся. Я его толкнул при входе. Инерция. Он поехал, я увидел движение, среагировал.

Корсакова смотрела на него. Не мигая. Не потому что хотела давить – потому что искала.

– Ты среагировал на манекен, Рамирес. Ты навёл оружие на заложника.

– На манекен.

– На заложника. В сценарии – заложник. В твоей голове – что?

Пауза. Рамирес скрипнул зубами – она услышала это даже через пять метров, или ей показалось, но она знала этот звук, потому что слышала его восемнадцать месяцев назад, в шлюзе «Калипсо», когда они грузили тела.

– Движение, – сказал он наконец. Голос ровный. – Два часа. Периферия. Среагировал на движение. Не на объект.

– Рамирес.

– Майор.

– Когда последний раз был у Мёрфи?

Мёрфи – бортовой психолог «Дионы». Ирландец с тихим голосом и манерой молчать так, что ты сам начинал говорить, лишь бы заполнить пустоту. Рамирес ходил к нему раз в две недели. Это не было секретом – в «Кайросе» секретов не было. Не могло быть. Когда ты доверяешь человеку прикрывать твою спину в невесомости, где каждый рикошет – потенциальный труп, ты знаешь о нём всё. Или погибаешь.

– Вторник.

– Сегодня среда. Сходи ещё раз.

– Мне не—

– Рамирес. Это не вопрос.

Он посмотрел на неё. Секунду. Две. Потом кивнул – тем же коротким кивком, опустил подбородок, вернул. Развернулся и поплыл к оружейной стойке, закреплять флешетту.

Корсакова допила воду. Скомкала пакет и сунула в утилизатор – пневматический зажим проглотил мусор с тихим чмоканьем. На дисплее тренировочного модуля горели результаты: время прохождения сценария, точность стрельбы, координация группы. Цифры были хорошими. Цифры всегда были хорошими.

Цифры ничего не значили, когда человек наводил оружие на манекен и видел не пластик.

Она знала, что Рамирес видел. Не потому что он рассказывал – он не рассказывал, и она не спрашивала, потому что спрашивать означало бы признать, что она тоже это видит, а признавать это вслух она не собиралась. Она знала, потому что была там.

Корвет охранения «Калипсо». Юпитер. Восемнадцать месяцев назад.

Стандартный рейс: грузовой транспортник «Калипсо» – тридцать один человек экипажа, восемь тысяч тонн редкоземельных элементов с Каллисто. Корсакова – командир охранной группы: шестеро бойцов «Кайроса», она седьмая. Задача – сопровождение через «красную зону» между Ганимедом и Каллисто, район, где фронтирные пиратские группы перехватывали грузовики, пользуясь слепыми зонами радаров UNSA.

Пираты пришли на двух катерах – бывшие ремонтные боты, переоборудованные кустарно, но с реальным оружием: кинетические автопушки и абордажные заряды. Восемнадцать человек. Они знали расписание «Калипсо», знали маршрут, знали, что охранение – одна группа CQB. Кто-то слил информацию. Корсакова так и не узнала кто.

Абордаж произошёл в четвёртом и седьмом отсеках одновременно. Два пробоя: направленные заряды прожгли корпус и впустили пиратов – в вакуумных скафандрах, с автоматическим оружием, с заготовленными маршрутами. Они шли за грузом. Экипаж был расходным материалом.

Корсакова стояла перед выбором, на который у неё было одиннадцать секунд. Одиннадцать секунд – время, которое оставалось до того, как пираты в четвёртом отсеке перережут силовой кабель и обесточат рулевое управление. После этого «Калипсо» стал бы бесконтрольной болванкой на орбите Юпитера, и тридцать один человек превратились бы в заложников.

Четвёртый отсек – одиннадцать членов экипажа. Седьмой – двадцать.

Корсакова направила «Кайрос» в седьмой.

Они отбили абордаж за девять минут. Шестеро пиратов – мертвы. Двое – обездвижены. Из двадцати членов экипажа в седьмом отсеке выжили все. Рамирес был одним из тех двадцати – техник корвета охранения, прикомандированный к «Калипсо» для ремонтных работ. Он был вооружён строительным лазерным резаком и готов был резать ублюдков пополам, когда «Кайрос» вошёл.

В четвёртом отсеке пираты перерезали кабель. Обесточили рулевое. Захватили двигательный узел. Когда «Кайрос» добрался туда – двадцать три минуты спустя, после перезахвата мостика и восстановления контроля – одиннадцать человек были мертвы. Трое – от декомпрессии: пираты вскрыли переборку для устрашения. Шестеро – застрелены. Двое – удушье: CO₂ при отключённых скрубберах.

Одиннадцать.

Корсакова знала их имена. Не лица – руки. Она не могла объяснить это даже себе. Память работала избирательно, жестоко, и она запоминала детали, которые не имели значения и имели всё значение одновременно: обгрызенные ногти бортинженера Чжоу. Татуировку-браслет на запястье навигатора Петрович. Мозоль на большом пальце медика Хауэлла – от стилуса, которым он вечно что-то записывал на планшете. Корсакова видела их руки, плавающие в невесомости четвёртого отсека, в красном свете аварийных ламп, и она знала – будет видеть их всегда.

Решение было правильным. Комиссия UNSA это подтвердила. Двадцать – больше, чем одиннадцать. Седьмой отсек – ближе, чем четвёртый. Время критично. Всё правильно. Всё арифметически, тактически, по-уставу правильно.

Она знала это. И это ничего не меняло.

Корсакова стояла в тренировочном модуле станции «Диона», одиннадцать секунд назад закрыв глаза и увидев то, что видела всегда, и три секунды спустя открыв их и продолжив работу. Три секунды. Её личный протокол. Не терапия, не метод – привычка. Три секунды темноты, одиннадцать лиц, нет, рук – и обратно.

Она посмотрела на часы. Четырнадцать тридцать семь, стандартное время Сатурна. Тренировка заканчивалась в пятнадцать ноль-ноль. Двадцать три минуты. Хватит на два полных прогона сценария.

– Перезапуск, – сказала она. – Сценарий пять-два. Двойной вход. Танака и Окафор – левый шлюз. Хассан и Рамирес – правый. Полная синхронизация. Рамирес, ты на первом.

Рамирес обернулся от оружейной стойки. Его лицо было спокойным – настоящим спокойным, не маской. Он посмотрел на Корсакову, и в его взгляде было то, что она не хотела видеть и видела каждый раз: благодарность. Не за приказ идти к психологу. За то, что она не сказала «ты отстранён». За то, что позволила ему стоять рядом. За то, что не отняла у него единственное, что у него осталось: работу.

– Есть, майор, – сказал он. И едва заметно – на миллиметр, не больше – улыбнулся.

Они отработали два прогона. Сценарий пять-два – двойной синхронный вход, четыре бойца, два шлюза, перекрёстные сектора огня. Сложнее, чем одиночный: нужно учитывать не только противника, но и своих в смежном коридоре. Каждый выстрел – это вектор, проходящий через объём модуля и выходящий с другой стороны, где может быть партнёр. В невесомости нет «своих стен» – нет стен вообще, есть пространство, и пуля (игла, маркер, что угодно) летит вечно, пока не встретит массу.

Первый прогон: семнадцать секунд, два «поражения» у группы, одно – у агрессора. Неудовлетворительно. Танака и Рамирес вошли с рассинхроном в полсекунды, и эта половина секунды создала слепую зону, которой Корсакова (за агрессора) воспользовалась мгновенно.

Второй прогон: тринадцать секунд, ноль «поражений» у группы. Синхронизация – идеальная. Рамирес двигался как машина: точно, экономно, ни одного лишнего импульса. Его тело – сто два килограмма мышц и кости – скользило в невесомости с грацией, которая противоречила массе. Он стрелял дважды, попал дважды. Маркеры ударили Корсакову в грудную пластину с интервалом в четыре десятых секунды. В реальном бою это были бы две вольфрамовые иглы в сердце.

– Чисто, – сказал Рамирес, и в этом слове было то, чего Корсакова ждала: профессионализм, не компенсирующий травму – вопреки ей.

– Отбой. Разбор – коротко: хорошо. Чистим модуль, укладка, свободны в пятнадцать ноль-ноль.

Они убирали оборудование молча – привычная хореография: флешетты в стойки, маркеры – подобрать (они плавали по модулю, как мелкие синие шмели), манекены – в зажимы. Мягкие панели – осмотр на повреждения. В тишине было слышно, как гудит палуба, как щёлкает система жизнеобеспечения, как где-то далеко в недрах «Дионы» работает насос рециркуляции. Звуки станции – монотонные, предсказуемые, успокаивающие. Звуки, означающие, что всё функционирует, все живы, воздух есть, вода есть.

Корсакова собирала маркеры. Мелкие пластиковые цилиндрики, синие от краски, невесомые – она ловила их в ладонь и ссыпала в контейнер. Простая механическая работа, которой можно заниматься, пока мозг обрабатывает то, что мозг обрабатывает всегда.

Рамирес.

Она знала его четыре года. Он пришёл в «Кайрос» сержантом после двух лет на патрульных катерах – стрелок с лучшими показателями в своём выпуске, спокойный, молчаливый, с тем особенным чувством юмора, которое появляется у людей, слишком много видевших: чёрный, неуместный и спасительный. На «Калипсо» он был прикомандированным – техник, не боец. Но когда пираты вскрыли корпус, он схватил резак и встал в проём, и держал его, пока «Кайрос» не пришёл.

После «Калипсо» он вернулся в «Кайрос» и ни разу не заговорил о том, что произошло. Не с ней. Не с кем-либо, насколько она знала. Мёрфи, наверное, знал больше – но Мёрфи был связан конфиденциальностью, и Корсакова не спрашивала. Она видела достаточно: дрожь рук при ложных тревогах. Бессонницу, которую он маскировал ранними тренировками. Глаза, которые иногда смотрели сквозь стену в другое время и другое место.

Она не отстранила его. Каждый медицинский протокол говорил, что должна. Каждая инструкция UNSA по кадровому составу спецподразделений указывала: ПТСР – основание для перевода на нестроевую. Каждая директива, каждый параграф устава.

Корсакова не отстранила его, потому что знала: если отстранить каждого, кто несёт в себе «Калипсо», в «Кайросе» не останется никого. Включая её.

Она поймала последний маркер – он плыл у самого шлюза, вращаясь – и бросила в контейнер.

– Укладка завершена, – доложил Хассан.

– Свободны. Отдых до двадцати ноль-ноль, потом – ночная вахта по графику.

Они уходили через шлюз – по одному, как и входили, привычка, выработанная до автоматизма. Танака первый, Окафор за ним, Хассан замыкающий. Рамирес задержался у мембраны. Обернулся.

– Майор.

– Сержант.

– Спасибо, – сказал он. И ушёл, прежде чем она успела ответить.

Корсакова осталась одна в тренировочном модуле. Тишина была не абсолютной – палуба гудела, вентиляция шелестела, жизнеобеспечение щёлкало, – но достаточно пустой, чтобы чувствовалось отсутствие людей. Она повисла в центре модуля, позволив телу расслабиться. Мышцы ног ныли. Плечи затекли от скафандровых зажимов. Костяшки пальцев – содраны: маркеры мелкие, контейнер с острым краем, в невесомости промахиваешься мимо отверстия и бьёшь о кромку. Мелочи. Тело – инструмент, инструмент изнашивается, это нормально.

Она смотрела на свои руки. Левая – шрам на костяшке среднего пальца, давний, от тренировочного ножа ещё на Земле, когда она была кадетом и мир был проще. Правая – сбитые ногти, мозоль на указательном от спускового крючка, тонкая белая линия на тыльной стороне – осколок обшивки «Калипсо», который прошёл через перчатку скафандра и вспорол кожу до кости.

Руки, которые умеют убивать. Руки, которые умеют спасать. Руки, которые сделали выбор – и двадцать человек живы, и одиннадцать – нет.

Четыре минуты. Она позволила себе четыре минуты. Потом отцепилась от невидимой точки, в которой висела, и поплыла к шлюзу. Душ. Ужин. Рапорт по тренировке. Ночная вахта в ноль-ноль тридцать. День как день.

Мембрана шлюза разошлась, и Корсакова вышла в основной коридор жилого сектора «Дионы». Здесь была гравитация – слабая, около трети земной, от вращения внешнего кольца станции. Ноги привычно приняли вес тела, и переход от невесомости к гравитации отозвался лёгким головокружением – вестибулярный аппарат перенастраивался, как всегда, за две-три секунды. Коридор был узким, два метра в ширину, с закруглёнными стенами и трубами, идущими поверх обшивки. На «Дионе» трубы не прятали – незачем: станция строилась как форпост, не как курорт. Стены – серый композит, пол – решётчатый, под ним видно кабели и трубопроводы. Освещение – светодиодное, с лёгким синим оттенком, от которого лица выглядели нездоровыми. Все на «Дионе» выглядели нездоровыми. Все на «Дионе» и были нездоровыми – в той степени, в которой нездоров любой человек, проведший два года в условиях пониженной гравитации, хронической радиации и рециркулированного воздуха.