Искусственный мир

© Эдвард Делбок, 2026

ISBN 978-5-0069-9898-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Одержимость

Артём Вельский помнил тот день так отчётливо, словно кто-то выжег его раскалённым клеймом прямо на извилинах мозга. Не образами — образы со временем размываются, теряют резкость, обрастают выдуманными подробностями. Нет. Он помнил его ощущениями. Фактурой. Температурой.

Холод линолеума под босыми ступнями — мать не успела купить ему тапочки на вырост, а старые стали малы ещё в сентябре. Запах больничного коридора — хлорка, смешанная с чем-то сладковатым, чем-то, чему восьмилетний мальчик не мог дать названия, а тридцатичетырёхлетний мужчина не хотел. Гул ламп дневного света над головой — одна из них мигала, и каждая вспышка казалась маленьким взрывом внутри черепа.

И голос отца. Не слова — он не помнил слов. Только голос: хриплый, надломленный, как ветка, на которую наступили, но не сломали до конца. Голос человека, который ещё не понял, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после».

Мать умерла в четверг. Артём потом долго ненавидел четверги.

Ей было тридцать два года, и она пришла в больницу с болью в животе. Аппендицит. Рутинная операция. Двадцать минут на столе, три дня в палате, потом домой, потом жизнь продолжается. Так сказал хирург, и отец поверил, потому что у хирурга были уверенные руки и усталые, но добрые глаза, и диплом на стене с золотым тиснением, и тридцать лет стажа.

Тридцать лет стажа не помешали ему перепутать дозировку анестезии.

Потом было разбирательство. Потом были бумаги, комиссии, показания. Потом хирург — его фамилия была Горенко, Артём запомнил навсегда — получил выговор. Выговор. Не увольнение. Не суд. Выговор. Запись в личном деле. Его мать обменяли на запись в личном деле.

Отец пытался судиться. Адвокат объяснил, что доказать прямую связь между дозировкой и смертью будет сложно, что экспертиза неоднозначна, что больница наймёт своих экспертов, что дело затянется на годы, что суды в таких случаях редко встают на сторону истца. Отец слушал, кивал, подписывал бумаги, пил воду из пластикового стаканчика — Артём сидел рядом на стуле и смотрел, как стаканчик мнётся в отцовских пальцах, — а потом они вышли на улицу, и отец сказал:

— Поехали домой, сынок.

Они поехали домой. И дом стал другим.

Отец не запил сразу. Это произошло постепенно, как приливает вода. Сначала одна бутылка пива вечером — «чтобы расслабиться, день был тяжёлый». Потом две. Потом пиво сменилось водкой, а «вечер» растянулся до ночи, а потом до утра. К тому моменту, когда Артёму исполнилось десять, отец пил каждый день.

Он не бил Артёма. Никогда. Даже пьяный. Это было бы проще — боль понятна, у неё есть форма и края, с ней можно работать. Отец делал хуже: он исчезал. Сидел в кресле перед телевизором с бутылкой в руке и смотрел сквозь экран, сквозь стену, сквозь всё. Артём подходил, дёргал за рукав, говорил: «Пап, есть хочу», — и отец поворачивал голову с задержкой в несколько секунд, словно сигнал из внешнего мира добирался до него через толщу воды, и говорил: «Возьми в холодильнике». В холодильнике были полупустая банка солёных огурцов и свет.

Артём научился готовить в десять лет. Яичница. Макароны. Бутерброды. Этого хватало. К двенадцати он освоил суп — бабушка показала по телефону, она жила в другом городе и приезжала раз в полгода, каждый раз плакала, каждый раз увозила с собой ворох грязного белья, которое стирала дома и отправляла обратно посылкой.

Но дело было не в еде. И не в грязном белье. И даже не в пустых бутылках, которые Артём выносил по утрам, пока отец спал. Дело было в том, что Артём остался один в мире, где взрослые совершают ошибки, а расплачиваются за них дети.

Хирург Горенко ошибся — и мать Артёма умерла. Отец ошибся, поверив, что водка заглушит боль, — и Артём остался без родителей при живом отце. Адвокат ошибся в расчётах, судья ошибся в оценках, система ошибалась на каждом уровне — и никто за это не заплатил. Никто, кроме мальчика с босыми ногами на холодном линолеуме.

Артём думал об этом каждый вечер, лёжа в кровати и слушая, как в соседней комнате бормочет телевизор и позвякивает стекло о стекло. Он думал: Почему нельзя вернуться? Почему нельзя отмотать назад, к тому моменту, когда мама ещё стояла у дверей больницы, и сказать ей — не ходи? Или отмотать ещё дальше — к тому моменту, когда хирург Горенко набирал лекарство в шприц, и остановить его руку? Или ещё дальше — к тому моменту, когда Горенко выбирал профессию, и сказать ему — ты не создан для этого, ты будешь убивать людей?

Почему мир так устроен? Почему одно мгновение, одно движение, одна цифра на шкале — и всё рушится? И почему нельзя взять и переделать?

Эти вопросы не имели ответов. Но Артём не умел не думать. Мозг работал, как заведённый механизм, — тикал, щёлкал, крутил шестерёнки. Даже когда Артём хотел остановиться, мозг отказывался. Он жевал мысли, перемалывал их, разбирал на составные части и собирал заново — в другом порядке, под другим углом. Это было одновременно его проклятием и его даром.

Компьютер появился в его жизни случайно. Впрочем, Артём не верил в случайности — он верил в неизбежности, замаскированные под совпадения.

Ему было одиннадцать. Бабушка привезла старый ноутбук — кто-то из её соседей выбрасывал. Экран был поцарапан, клавиша «Ё» не работала, батарея держала двадцать минут, вентилятор гудел, как маленький пылесос. Бабушка сказала: «Поиграй, что ли, а то всё сидишь как старичок». Она не знала, что дарит ему не игрушку, а другую жизнь.

Артём включил ноутбук, и на экране появился рабочий стол — пустой, если не считать корзины и значка браузера. Он не стал играть. Он стал разбираться.

Уже через неделю он знал, как работает операционная система. Через месяц — как устроена файловая система, что такое реестр, что прячется в папке System32 и почему её нельзя удалять (он удалил, потом восстановил, потом удалил снова — просто чтобы понять). Через три месяца он написал свою первую программу на Python — установил интерпретатор, нашёл учебник в интернете и прочитал его целиком за выходные.

Программа была простая: калькулятор. Он складывал, вычитал, умножал. Ничего особенного. Но Артём смотрел на экран, на мигающий курсор, на строки кода, которые он написал сам, — и чувствовал то, чего не чувствовал с маминой смерти.

Контроль.

Здесь, в этом маленьком светящемся прямоугольнике, всё подчинялось правилам. Логичным, понятным, неизменным правилам. Если ты пишешь 2 +2, программа отвечает 4. Всегда. Без исключений. Без ошибок. Без хирургов, которые путают дозировку. Без отцов, которые путают водку с лекарством от боли. Без мира, который отвечает на твою любовь равнодушием.

Код не предавал.

Артём начал программировать каждый день. Утром, до школы — час. После школы — три. Вечером, когда отец засыпал в кресле, — ещё два, три, иногда четыре, пока глаза не начинали слезиться, а буквы на экране не сливались в сплошное месиво. Он писал всё подряд: игры, утилиты, скрипты для автоматизации домашних дел, программу, которая выключала ноутбук через определённое время, чтобы он не сидел слишком долго — и сам же обходил её защиту через час после создания.

Школа стала фоном. Он ходил туда, потому что так было положено, сидел на задней парте, решал задачи за первые пять минут урока и остальные сорок думал о коде. Учителя считали его странным: умный, но отстранённый. На родительские собрания никто не ходил — отец к тому моменту уже не понимал, в каком классе учится сын.

Одноклассники оставили его в покое после нескольких неудачных попыток втянуть в разговор. Артём не был грубым — он просто не знал, как разговаривать с людьми. С машинами было проще: у них был интерфейс, документация, предсказуемая реакция. Люди были хаосом. Они говорили одно, думали другое, делали третье. Они врали, менялись, противоречили сами себе. Они были ненадёжны. А ненадёжность Артём ненавидел больше всего на свете — потому что именно ненадёжность убила его мать.

Искусственный интеллект вошёл в его жизнь, когда ему было пятнадцать. Как и компьютер — через случайность, которая была неизбежностью.

Он наткнулся на статью в интернете. Какой-то научно-популярный сайт, яркие картинки, крупные заголовки: «Может ли машина думать? Пять фактов об искусственном интеллекте, которые вас удивят». Обычный кликбейт. Артём нажал от скуки — и не мог оторваться четыре часа.

Не от этой статьи, конечно. Статья была поверхностной, глупой даже. Но в ней были ссылки. А в ссылках — другие ссылки. А в тех — научные работы, лекции, видеозаписи конференций. Артём провалился в кроличью нору и не захотел выбираться.

Тьюринг. Маккарти. Минский. Хинтон. Бенджио. Он читал всё, что находил: от классических трудов по символьному ИИ до новейших работ по глубоким нейросетям. Половину он не понимал — не хватало математики. Он стал учить математику. Линейная алгебра, теория вероятностей, математический анализ, дискретная оптимизация — учебники находил в сети, задачи решал в тетрадке по ночам, проверял себя по утрам. К шестнадцати годам он знал университетскую программу по математике лучше большинства студентов.

Но математика была инструментом, а не целью. Целью был разум.

Артём не мог перестать думать о нём. Что такое разум? Откуда он берётся? Почему двадцать миллиардов нейронов, соединённых синапсами, порождают сознание — а двадцать миллиардов транзисторов, соединённых проводниками, нет? Или порождают — но мы не умеем это увидеть? Где граница между сложной программой и разумным существом? Есть ли она вообще?

И главный вопрос — тот, который пульсировал под всеми остальными, как подземная река: Можно ли создать разум, который не совершает ошибок?

Не просто программу, которая правильно считает. Не нейросеть, которая распознаёт лица или генерирует текст. А настоящий, полноценный, совершенный интеллект. Такой, который видит все последствия каждого действия. Который не путает дозировку. Который не пропускает мелочей. Который не ломается под давлением, не сдаётся, не прячется в бутылку, когда жизнь становится невыносимой.

И ещё одна мысль — тогда, в пятнадцать, она была смутной, неоформленной, больше чувством, чем идеей. Но она уже была:

А что, если такой разум сможет создать мир? Мир, где ошибки можно исправить. Где можно вернуться назад. Где мама не умирает в четверг.

Он записал эту мысль в текстовый файл на рабочем столе. Назвал файл «мечта. txt». Файл содержал одну строку:

«Создать мир без необратимых ошибок».

Он не открывал этот файл годами. Но и не удалял.

В университет Артём поступил в семнадцать, на факультет компьютерных наук. Поступил легко — олимпиады по математике и программированию обеспечили ему бюджетное место без экзаменов. Переехал в общежитие, оставив отца в квартире, которая к тому моменту пропахла табаком и запустением так глубоко, что запах впитался в стены и не выветривался, сколько ни открывай окна.

Прощание было коротким. Отец стоял в дверях, опираясь на косяк, — худой, жёлтый, с красными прожилками в белках глаз. Он сказал: «Ну, давай, сынок. Учись». Артём кивнул, подхватил рюкзак и пошёл к остановке. Он не обернулся. Он знал, что если обернётся, то увидит не отца, а то, во что отец превратился, — и тогда ему придётся что-то с этим делать. А он не мог. Ему было семнадцать лет, он весил шестьдесят килограммов, и у него не было сил тащить на себе ещё одну сломанную жизнь.

Он уехал и не вернулся. Через два года бабушка позвонила и сказала, что отец попал в больницу с циррозом. Через полгода она позвонила снова и сказала, что его выписали. Через год — что он снова в больнице. Артём слушал, говорил «угу», «понял», «держите меня в курсе» — и возвращался к коду.

Он не был жестоким. Он был онемевшим. Место, где раньше жили чувства к отцу — любовь, жалость, злость, обида, — затянулось рубцовой тканью, плотной и нечувствительной. Он знал, что это нездорово. Он не мог это изменить. Он мог только работать.

В университете всё стало одновременно лучше и хуже. Лучше — потому что впервые в жизни его окружали люди, которым было интересно то же, что и ему. Профессора, которые говорили на его языке. Лаборатории, в которых стояли настоящие серверы, а не поцарапанный ноутбук с неработающей клавишей «Ё». Хуже — потому что он быстро понял, что даже здесь он другой.

Однокурсники учились, чтобы получить диплом, устроиться на хорошую работу, зарабатывать деньги. Они ходили на вечеринки, влюблялись, ссорились, мирились, пили пиво — Артём не пил, никогда, ни капли, даже запах алкоголя вызывал у него рвотный рефлекс — и жили жизнью, которая казалась ему бессмысленной тратой единственного невосполнимого ресурса: времени.

Артём не ходил на вечеринки. Он сидел в лаборатории и читал. Учебники, статьи, препринты, диссертации. Он читал всё, что выходило в области искусственного интеллекта, — на русском, на английском, на китайском (он выучил китайский за полтора года, потому что лучшие работы по нейроморфным чипам публиковались в Шанхае).

На втором курсе он начал работать над собственными исследованиями. К третьему — опубликовал первую научную статью. Тема: «Рекуррентные архитектуры с адаптивной глубиной: к вопросу о динамическом самоструктурировании нейронных сетей». Статью приняли в журнал, который читали сотни исследователей по всему миру. Артёму было девятнадцать лет.

Научный руководитель, профессор Белозёров — грузный мужчина с седой бородой и привычкой жевать колпачок ручки во время разговора, — вызвал его к себе после публикации.

— Вельский, — сказал он, — ты понимаешь, что ты написал?

Артём не понял вопроса.

— Вы описываете нейросеть, которая сама решает, сколько у неё должно быть слоёв. Сама меняет свою архитектуру в процессе обучения. Ты понимаешь, куда это ведёт?

— К более эффективному обучению, — ответил Артём.

— К самомодификации, — сказал Белозёров. — Система, которая меняет собственную структуру, — это не просто нейросеть. Это зародыш чего-то другого. Ты это понимаешь?

Артём понимал. Лучше, чем кто-либо. Именно поэтому он это и написал.

Белозёров смотрел на него долго — жевал колпачок, щурился, словно пытался прочитать что-то, написанное мелким шрифтом на изнанке артёмовских зрачков.

— Будь осторожен, — сказал он наконец. — Не с кодом. С собой. Я видел таких, как ты. Вы горите так ярко, что забываете, что вы из плоти, а не из кремния. И однажды перегораете.

Артём поблагодарил его и ушёл. Совет был хороший. Артём не собирался ему следовать.

К двадцати трём годам Артём окончил магистратуру, защитил кандидатскую — самый молодой кандидат наук на факультете за последние двадцать лет — и устроился в «НейроТех», крупнейшую в стране компанию по разработке систем искусственного интеллекта.

Он пришёл туда с горящими глазами. «НейроТех» занимались передовыми исследованиями: обработка естественного языка, компьютерное зрение, робототехника, автономные системы. У них были ресурсы, которых у Артёма никогда не было: кластеры серверов с тысячами GPU, терабайты данных, команды инженеров и учёных. Он думал: Здесь я смогу.

Ему потребовалось полтора года, чтобы понять: не сможет.

«НейроТех» не интересовал настоящий искусственный интеллект. Их интересовала прибыль. Они разрабатывали чат-ботов для банков, системы рекомендаций для интернет-магазинов, алгоритмы таргетированной рекламы. Всё это называлось «искусственным интеллектом» в пресс-релизах и на презентациях для инвесторов, но Артём знал, что это не интеллект. Это статистика. Очень сложная, очень дорогая, очень эффективная статистика — но всего лишь статистика. Математические функции, аппроксимирующие закономерности в данных. Никакого понимания. Никакого сознания. Никакого разума.

Он пытался говорить об этом. На совещаниях, в курилках (сам не курил, но ходил туда ради разговоров — единственная форма социализации, которую он мог терпеть), в электронных письмах руководству. Он писал докладные записки, предлагал направления исследований, рисовал схемы на досках. Его слушали, кивали, говорили «интересно», «подумаем», «давайте вернёмся к этому позже» — и возвращались к чат-ботам.

Начальник его отдела, Сергей Валентинович — лысый человек с вечной улыбкой и привычкой начинать каждое предложение со слов «я тебя слышу», — однажды усадил его напротив и объяснил ситуацию:

— Артём, я тебя слышу. Ты хочешь создать настоящий ИИ. Сильный ИИ. AGI. Я понимаю. Но ты пойми — мы коммерческая компания. Наши инвесторы хотят видеть ROI. Знаешь, что это такое? Return on investment. Возврат инвестиций. Они вкладывают деньги и хотят получить больше денег. Не разум, не сознание, не философские вопросы — деньги. И мы даём им деньги. А твои идеи… — он сделал паузу, подбирая слова, — …твои идеи прекрасны. Правда. Но они не монетизируются. Пока не монетизируются. Может быть, через десять лет. Через двадцать. Но не сейчас.

— Через двадцать лет будет поздно, — сказал Артём.

— Поздно для чего?

Артём не ответил. Он не мог объяснить. Как объяснить человеку с вечной улыбкой и ROI в глазах, что каждый день без настоящего ИИ — это ещё один день, в котором мать кого-то умирает от ошибки? Ещё один день, в котором чей-то отец тонет в бутылке? Ещё один день, в котором мир остаётся несовершенным, жестоким и необратимым?

Он не мог. И перестал пытаться.

Вместо этого он стал работать по ночам.

Квартира Артёма была однокомнатной, находилась на предпоследнем этаже панельной девятиэтажки и имела два достоинства: дешёвая аренда и розетки. Всё остальное — обшарпанные стены, текущий кран, вид на промзону — не имело значения. Артём спал на раскладном диване четыре-пять часов в сутки, ел то, что можно было приготовить за пять минут или заказать с доставкой, и проводил каждую свободную минуту за тремя мониторами, стоявшими на столе, который он собрал из двух кухонных.

Здесь, в этой квартире, пахнувшей пылью и растворимым кофе, он строил то, что не мог строить в «НейроТех».

Он называл это «Проект М» — от слова «мечта». Тот самый файл «мечта. txt» до сих пор лежал где-то в глубине жёсткого диска — Артём не искал его, но знал, что он там, как человек знает, что где-то в ящике стола лежит фотография умершей матери. Не нужно смотреть, чтобы помнить.

Проект М начинался с вопроса: Что нужно, чтобы создать настоящий, сильный, сверхчеловеческий искусственный интеллект?

Артём разбил задачу на подзадачи. Подзадачи — на под-подзадачи. Каждую записал, каждой присвоил приоритет, каждую связал с остальными сетью зависимостей. На стене над его столом висела распечатка — огромная, два на полтора метра, — на которой были сотни прямоугольников, соединённых стрелками. Это выглядело как схема метро города, в котором живут двадцать миллионов человек. Или как нейронная сеть, нарисованная от руки.

Гости, если бы они были, решили бы, что он сумасшедший. Гостей не было.

Он работал над архитектурой. Существующие подходы — трансформеры, диффузионные модели, reinforcement learning — были мощными инструментами, но они не решали главную проблему: масштабирование интеллекта. Можно было увеличить модель в десять раз, в сто раз, в тысячу — и получить более качественные ответы, более гладкий текст, более точные предсказания. Но не получить понимание. Не получить сознание. Не получить волю.

Артём считал, что проблема — в самом подходе. Все существующие системы ИИ проектировались людьми. Люди решали, какая будет архитектура, сколько слоёв, какая функция потерь, какие данные. А потом система обучалась в рамках, которые ей задали. Она могла быть сколь угодно мощной — но она никогда не могла выйти за пределы этих рамок.

Для создания настоящего разума нужен был ИИ, который сам проектирует себя.

Рекурсивное самосовершенствование. Система, которая:

— Анализирует собственную архитектуру.

— Находит её ограничения.

— Проектирует улучшенную версию.

— Создаёт эту улучшенную версию.

— Передаёт ей управление.

— Новая версия повторяет цикл.

Каждая итерация — умнее предыдущей. Каждая итерация — лучше понимает собственные ограничения и способы их преодоления. Экспоненциальный рост интеллекта. Не линейный, не логарифмический — экспоненциальный.

Идея была не нова. О рекурсивном самосовершенствовании писали ещё в шестидесятых. Но никто не знал, как это реализовать. Проблема была в «первом семени» — в начальной системе, достаточно умной, чтобы запустить цикл. Слишком глупая система не сможет улучшить себя. Слишком умная — уже не нуждается в улучшении. Нужно было найти золотую середину, точку, из которой возможен взлёт.

Артём искал эту точку. Каждую ночь, после восьми часов в «НейроТех», он приходил домой, варил кофе, садился за мониторы и искал. Пробовал одну архитектуру — не работала. Пробовал другую — лучше, но всё равно не то. Третью, четвёртую, десятую, сотую.

Годы шли.

Он не замечал.

Ему было тридцать два, когда он встретил Лину.

Она пришла в «НейроТех» на должность консультанта по нейробиологии — компания запускала проект по нейроинтерфейсам, и им нужен был кто-то, кто понимает мозг не как метафору для нейросетей, а как реальный биологический объект.

Лина Ковач. Тридцать лет. Короткие тёмные волосы, очки в тонкой оправе, привычка говорить быстро и точно, как будто каждое слово стоило денег и она не собиралась переплачивать. Она была нейробиологом из Института мозга, автором двух десятков статей о нейропластичности, и первым человеком за долгое время, который смог удержать внимание Артёма дольше пяти минут.

Это произошло на совещании. Сергей Валентинович представлял новый проект, рисовал графики на доске, говорил «я вас слышу» каждому, кто открывал рот. Лина сидела через два стула от Артёма и слушала с выражением, которое он не сразу опознал: вежливый скептицизм. Когда Сергей Валентинович закончил, она подняла руку и сказала:

— То, что вы описываете, не сработает. Вы моделируете мозг как статическую сеть, но мозг — это динамическая система. Он постоянно перестраивается. Нейроны рождаются и умирают, синапсы усиливаются и ослабевают, целые области коры перераспределяют функции. Ваша модель не учитывает нейропластичность вообще. Это всё равно что строить модель океана и забыть про волны.

Сергей Валентинович улыбнулся.

— Я тебя слышу, Лина. Давай обсудим это после совещания.

— Давайте обсудим сейчас, — сказала Лина. — Потому что если мы пойдём по этому пути, мы потратим полгода и восемь миллионов рублей на то, что я могу сказать за пять минут: это тупик.

Артём впервые за несколько лет едва заметно улыбнулся.

После совещания он подошёл к ней в коридоре. Он не знал, как начать разговор с человеком — это было навыком, который он никогда толком не развивал, — поэтому начал так:

— Вы правы. Модель Сергея Валентиновича — мусор. Но нейропластичность — это только часть проблемы. Настоящая проблема — в отсутствии механизма самореференции. Мозг не просто перестраивается — он знает, что перестраивается. У него есть модель самого себя.

Лина остановилась, повернулась, посмотрела на него — и он увидел в её взгляде то же выражение, которое было у него самого, когда он впервые наткнулся на статью об ИИ. Любопытство. Не вежливое, не поверхностное — настоящее. Жгучее.

— Вы Артём Вельский, — сказала она. — Я читала вашу кандидатскую. Вы пишете о самомодифицирующихся системах так, будто они уже существуют.

— Они будут существовать, — сказал Артём. — Скоро.

— Насколько скоро?

Он не ответил. Он и сам не знал.

Они стали разговаривать. Каждый день — в обеденный перерыв, в курилке, по дороге от метро до офиса. Лина рассказывала о мозге — о том, как нейроны общаются, как память формируется и разрушается, как сознание возникает из хаоса электрических импульсов. Артём рассказывал о нейросетях — о том, что они могут и чего не могут, о стене, в которую упирается масштабирование, о мечте, которую он не называл мечтой.