Падение династии Габсбургов. Противостояние национальных провинций имперскому центру Австрийской монархии

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Предисловие

Габсбургская монархия ушла в прошлое и в значительной степени пала в забвение. Проблемы, которые она пыталась решить, пережили ее. Пока мы не поймем, что сделала монархия или что она пыталась сделать, мы не найдем ответа на то, что же пошло не так. К разным народам империи было проявлено много сочувствия, но крайне мало, если вообще было, к правителям, которые пытались удержать в опасном мире эти народы как единое целое.

Пролог

Австрийский дом

Не многие оплакивали смерть Габсбургской монархии в 1918 году, гораздо больше радовались. Национальные государства, возникшие на руинах наднациональной империи, несомненно, положили бы начало новому этапу просвещения, в котором малые народы, освобожденные от мертвой хватки имперского гнета, развивались бы в условиях процветающего содружества. Но новые соглашения оказались недолговечными, и надежды не оправдались. Вскоре выяснилось, что новые народы-хозяева – чехи, поляки, сербы, итальянцы – научились всем методам подавления. Затем появился Гитлер. Не прошло и двадцати лет после рождения независимой Чехословакии, как премьер-министр одной из держав, способствовавших созданию этого несчастливого государства, назвал ее «далекой страной, о которой мы ничего не знаем»[1], и умолял Германию забрать большую ее часть. Германия забрала все, и вскоре на всех землях исчезнувшей империи и широко за ее пределами установилась тирания, беспрецедентная в истории Европы. Восстановление Габсбургов немыслимо, но, чтобы понять природу Европы, необходимо понять ту особую роль, которую так долго играла династия Габсбургов, и прежде всего причины ее падения.

Каждое общество несет в себе «семена собственного разложения», и это неудивительно, учитывая материал, из которого состоят все общества. Удивительно то, что какому-либо обществу вообще когда-либо удавалось существовать, если только оно не было абсолютной тиранией. Монархия Габсбургов такой никогда не была: даже во времена Контрреформации еретиков не сжигали на кострах. И все же ей удалось просуществовать много веков. Причина этого заключалась в том, что монархия, или нечто очень похожее на нее, считалась необходимой большинством народов, живших при ней, а также соперничавшими державами. Это было связано не с каким-либо божественным предназначением Австрии, а с самой природой империи – природа империи была присуща структуре Центральной и Юго-Восточной Европы. В известном смысле габсбургская система была более рациональной, чем все, что существовало в Европе до или после нее. В глазах своих правителей это была наднациональная организация, созданная Богом и управляемая Божьим избранником. В то же время она являлась настолько современной, что предвосхищала проблемы государственного управления, которые до сих пор оставались нерешенными: ее правители так и не смогли определиться, какой путь создания многонационального государства мог быть правильным – федерализм или централизм. И это остается важнейшим вопросом, и Габсбурги оказались первыми, кто задумался над ним серьезно, и не смогли найти ответ.

После всего произошедшего трудно делать выводы. Великий чешский патриот Палацкий сказал, что, если бы империи Габсбургов не существовало, ее следовало бы выдумать. Самый необузданный фантазер не смог бы создать подобную реальность. Это можно назвать мутацией, своеобразным состязанием в истории человеческих институтов. Но она была прочной и реальной. Основатель Чехословацкого государства Томас Масарик, который был в значительной степени ответствен за расчленение империи, действовал с величайшей неохотой, скорее в печали, чем в гневе, зная, что то, что он помогал разрушать, было невосполнимо.

Начнем с того, что империя была лишена дома: она была собственностью не нации, а одной семьи. Общепризнанный способ построения империй заключается в том, что расширяющиеся народы выходят за пределы своих границ, по морю или по суше, и колонизируют на своем пути, с большим или меньшим насилием, более слабые народы. Но австрийской нации не существовало. Земли Габсбургов являлись частными владениями, приобретенными одной семьей по договору и в результате браков, и колонизаторы, какими бы они ни были, являлись во всех смыслах личными слугами главы этой семьи, у которого имелся дворец в Вене.

В Европе в целом, по мере того как развивалось сознание государственности, правители государств, которым предстояло стать великими державами, постепенно отождествляли себя со своими народами, хотя сами часто были иностранцами. Идея короля и страны утвердилась в качестве выражения национального патриотизма, символом которого стала корона, и наследственные правители, которые на самом деле принадлежали к великой космополитической семье, стали рассматриваться как носители идей, направленных против космополитизма. Но не Габсбурги. Австрийского патриотизма как идеи не существовало, на самом деле Австрия даже не была королевством, это было всего лишь эрцгерцогство, расположенное выше и ниже Энса, правого притока Дуная, к которому добавились герцогства Каринтия, Штирия, Карниола и графство Тироль. За исключением лишь сугубо местного, австрийского патриотизма как такового не было. Эрцгерцоги Габсбурги правили в Граце и Инсбруке, а также в Вене вплоть до XVII века, возводя великолепные здания, прославлявшие их дворы. И когда на пике централизованного имперского могущества Вена стала столицей великой империи, а династия правила почти дюжиной основных народов, там, где патриотизм существовал как влияние, это был либо местный, либо национальный патриотизм, обычно противоречащий притязаниям династии, которая не требовала ничего, кроме верности императору того времени, – и в значительной степени получала ее.

Когда в 800 году папа римский Лев III короновал Карла Великого как римского императора, целью было объединение христианского мира, но Византия упорствовала в своем расколе, и власть Карла Великого была ограничена Западом. Здесь тоже императорская власть вступила в конфликт с церковью. Она ослабевала до тех пор, пока император Священной Римской империи не стал, по сути, императором германцев, выборным главой свободного союза германских князей. В 1273 году, неожиданно для всех, королем Германии был избран граф Рудольф Габсбург. 24 октября его короновали и усадили на трон Карла Великого в Ахене. Он не был самым могущественным князем, и его избрание стало предметом ожесточенных споров, но его семья, владевшая землями в Швабии, Шварцвальде и Эльзасе, долго была тесно связана с Гогенштауфенами, и папа римский поддержал его притязания, хотя он никогда не был коронован императором Священной Римской империи. К тому же Рудольф Габсбург был человеком выдающегося ума и одаренным солдатом и, будучи королем Германии, посвятил себя укреплению центральной власти после десятилетий анархии.

Его самым важным деянием стало изгнание короля Богемии Оттокара Пржемысла, который в 1250—1260-х годах создал крупное государство на юго-востоке Германии, объединив под своей властью Чехию, Моравию, Австрию, Штирию, Каринтию и Крайну. В июне 1276 года началась война между Рудольфом и Отакаром, в которой последний потерпел поражение и был вынужден отказаться от Австрии, Штирии, Каринтии и Крайны, перешедших под контроль короля Германии. Рудольф I триумфально въехал в Вену. Однако уже в следующем году Отакар II вновь выступил против короля, но 26 августа в битве у Сухих Крут в Моравии чешская армия была разбита Рудольфом I, а сам Пржемысл Отакар II погиб. Получив в результате победы над чешским королем власть над Австрией и прилегающими герцогствами, Рудольф I занялся превращением этих территорий в наследственные владения Габсбургов. В качестве герцога Габсбурга он передал власть над самой Австрией и прилегающими землями членам своей семьи. С тех пор Дом Габсбургов стал фактически Домом Австрии.

Битва, в которой погиб Отакар, стала одним из решающих сражений в истории Европы. Сражение произошло на Мархфельде, равнине на северном берегу Дуная, напротив Вены, между левым берегом Дуная и правым берегом Моравы. Мархфельд, простирающийся в туманную даль, если смотреть на него с башни собора Святого Стефана, весь насквозь пропитан историей. Средний бассейн Дуная, где расположен великий город, служит местом встречи Востока и Запада и продолжением альпийского барьера между Севером и Югом. У подножия Леопольдсберга, крутого лесистого холма, возвышающегося над городом и рекой, Дунай наконец-то отходит от предгорий Альп и, изгибаясь, пересекает великую равнину, ведущую в Венгрию и далее на Восток. С незапамятных времен эта равнина служила дорогой для орд завоевателей с Востока, следовавших одна за другой, – гуннов, аваров, мадьяров, турок. Рим превратил Вену в восточный форпост, где Марк Аврелий нашел свою смерть.

Граница старой Римской империи проходила по Дунаю и Рейну, через Британию, Африку, Аравию, Малую Азию вплоть до Черного моря, но нигде эта граница не подвергалась такой серьезной угрозе, как в том месте, где сейчас находится современная Вена. Здесь на пересечении Янтарного пути с Дунаем стоял старый укрепленный лагерь Виндобона и, почти в поле зрения, возвышалась римская крепость Карнунтум – Венские Помпеи. Нигде, на всем протяжении границы, две крепости не стояли так близко друг к другу.

Карл Великий последовал примеру Рима. Затем пришел король Отакар, правивший от Адриатики до Балтики, прежде чем он был разбит Рудольфом, первым Габсбургом-императором. И после этого Мархфельд продолжал оставаться ареной великих событий. Габсбурги и их союзники остановили турок у самых ворот Вены и с трудом отбросили их в 1683 году. На этой же территории Наполеон разбил австрийцев при Ваграме после того, как потерпел свое первое поражение при Асперне. В 1866 году, после Кёниггреца, казалось, что победоносные пруссаки будут сражаться и там, но австрийцы заключили мир. Последнее крупное сражение велось здесь советскими войсками, преследовавшими отступающих немцев в 1945 году. Но самой решающей битвой для нашей цивилизации стала победа Рудольфа над богемским королем, которой суждено было стать образцом для подражания более чем на шестьсот лет вперед.

Преемникам Рудольфа почти всегда удавалось сохранять императорскую корону до тех пор, пока в 1806 году Наполеон не покончил с Римской империей, которая долгое время оставалась лишь тенью. Но прошло еще много времени, прежде чем династия приобрела реальную власть и авторитет. Так, в XV веке император Фридрих III едва мог собрать эскорт для своего коронационного путешествия в Рим. Это был тот самый Габсбург, который придумал мистические инициалы A.E.I.O.U., которые интерпретировались по-разному – излюбленная версия Austria Est Imperare Orbi Universo (Австрия – правительница Вселенной), – и постепенно уступил Вену сильному и хищному венгерскому королю Матьяшу Корвину. Матьяш совершил победоносный крестовый поход против турок и разбил их при Яссах. Он также отвоевал Моравию у короля Богемии. Казалось, он добился успеха там, где Богемия и Габсбурги потерпели поражение. Но Габсбурги не сдались. Внезапно все изменилось. Сын Фридриха Максимилиан, великий правитель, продолжал грезить мечтами в Инсбруке. Теперь он приступил к процессу, которому предстояло вознести имя Габсбургов на вершину славы и возвысить Габсбургское государство, чтобы оно могло занять место неоспоримого столпа европейского здания. После женитьбы Максимилиана в 1477 году история Габсбургов стала историей Европы.

Максимилиан стал не только первым Габсбургом, собравшим под одним правлением различные провинции, составлявшие австрийское наследство, он также стал первым, кто использовал династический брак для территориального расширения: его женой была Мария, дочь и наследница Карла Смелого Бургундского. На протяжении столетий ходила шутка, что, в то время как другие династии добивались своего величия через завоевательные войны, Габсбурги приобретали свои обширные владения путем заключения браков и международных договоров. Причем проявляли талант и в том и в другом, но им всегда приходилось защищать то, что они выиграли. И первый острый конфликт такого рода возник из-за женитьбы Максимилиана, когда в 1479 году он сражался и победил в битве при Гвинегате, защищая свои новые бургундские владения от французов. Так началось противостояние Габсбургов могуществу и притязаниям Франции: на протяжении столетий Австрии суждено было стать «вечным противовесом Франции» – роль, которая, как отмечал один блестящий австрийский историк, сделала возможным, помимо всего прочего, усиление могущества Англии и создание Британской империи.

Именно при Максимилиане Габсбурги впервые заявили о себе в Италии и Испании. И именно Максимилиан принес в Австрию Возрождение.

Его сын Филипп Красивый, австрийский эрцгерцог по рождению, заключил брак с безумной Хуаной, дочерью Фердинанда и Изабеллы Кастильских. У Филиппа родился сын – великий император Карл V, ставший властелином Нидерландов, Бургундии, габсбургских немецких земель, Испании и всех ее владений в Италии и Новом Свете. Но сие имперское великолепие католической власти было подорвано в самый яркий момент своего апофеоза: почти одновременно возникли две новые силы, осложнявшие ее существование, – протестантизм эпохи Реформации и власть торгашей-финансистов, чьи интересы отныне должны были затуманивать чисто стратегическую и политическую политику монархов, которых они субсидировали. Фуггеры[2] XVI века были для Карла и его брата Фердинанда тем же, чем Ротшильды XIX века для поздних Габсбургов.

Таким образом, когда Карл в 1556 году отрекся от престола и удалился в монастырь в Сан Джеронимо де Юсте, чтобы мастерить часы и созерцать собственный гроб, в то время как его сын Филипп захватил Испанию, Нидерланды и обе Сицилии, его брат Фердинанд получил немецкие земли и имперскую корону. Пока Филипп воображал себя великим католическим властелином и истощал себя борьбой с Англией, Фердинанд, благодаря женитьбе, уже со второй половины XVII века заложил основы центральной европейской державы, которой суждено было превзойти и затмить славу Испании. Женившись на Анне Богемской, он получил возможность взять на себя отдельные короны Богемии и Венгрии, после того как брат Анны, Луи, был убит турками в Мохаче в 1526 году. Это было не такое уж и большое наследство. Богемцы приняли его как последнее средство, и Сулейман Великолепный превратил большую часть раздробленной Венгрии в турецкую провинцию. Но Фердинанд и его преемники держались стойко.

Кому-то пришлось выстоять. Тот факт, что Фердинанд не был одержим осознанием миссии сплотить христианскую империю, чтобы воздвигнуть барьер против турок, не имел особого значения. На протяжении веков разрозненные народы Центральной Европы, ставшие жертвами великого переселения народов, перемешивались и теперь, оказавшись во власти турок, взмолились о некой центральной организации. Габсбургу Фердинанду наконец-то удалось добиться успеха там, где богемский король Отакар и венгерский Матьяш Корвин потерпели неудачу. С тех пор в течение двух сотен лет Австрийский дом был бастионом против турок. Ему также предстояло стать главным орудием Контрреформации после битвы у Белой Горы в 1621 году, которая наконец покончила с организованным протестантским сопротивлением и позволила Фердинанду II заселить Богемию знатью, лояльной к империи. Именно снятие турецкой осады Вены в 1683 году послужило сигналом к внезапному расцвету приграничной глуши в великолепном стиле итальянского барокко, которое придало всем землям Габсбургов культурное единство, не менее наднациональное, чем военное единство многонациональной армии.

Именно тогда Австрия и стала великой европейской державой. Поводом послужила Война за испанское наследство (1702–1714), которая привела к конфликту Людовика XIV Французского и Леопольда Австрийского и к созданию Вильгельмом III Английским великого союза, призванного обуздать французское стремление к господству в Европе. Эта война, знаменательная великими подвигами Мальборо и успехами принца Евгения Савойского, возглавлявшего австрийские армии, закончилась захватом Габсбургами испанских Нидерландов, Бельгии, Милана и Сицилии. Благодаря этой войне Англия также стала мировой державой.

При Марии Терезии (1717–1780) все выглядело так, будто тело обрело душу. Во время Войны за австрийское наследство эта выдающаяся женщина сумела заразить своих подданных подлинным имперским патриотизмом, она сплотила вокруг себя даже мадьяр, хотя и с серьезными оговорками. Прагматическая санкция 1713 года, позволившая узаконить наследование по женской линии, казалось, символизировала новое начало, при котором империя могла наконец-то развернуться и расслабить свои затекшие мышцы. Вена уже столкнулась с совершенно новыми проблемами, которые подчинили земли Габсбургов новому объединяющему давлению. Контрреформация отошла в историю, турки больше не представляли угрозы, но Пруссия Фридриха Великого и Россия Екатерины Великой, расширяясь, сделали сильную центральную державу еще более необходимой для Европы, чем когда-либо. Правителем, который попытался объединить эту власть в единое административное целое, стал сын Марии Терезии Иосиф II, чей отец, Франц Стефан Лотарингский, привнес свежую кровь в династию и заставил ее изменить название с Габсбургской на Габсбургско-Лотарингскую.

У Иосифа имелось очень четкое представление, какой должна быть современная континентальная империя. Он начал организовывать свои владения в соответствии с рациональными принципами. Его видение было потрясающим по своему размаху, а энергия – безграничной. Но ему не хватало политического чутья. Мария Терезия своими административными реформами подготовила почву для постепенного превращения империи в целостное процветающее многонациональное государство. Иосиф увидел эту возможность и, преисполнившись всепоглощающей заботой о благополучии своего наследства, попытался ею воспользоваться. Но принялся за дело как русский царь-реформатор. Империя принадлежала ему и должна была давать ему повод для гордости. Жизнь миллионов людей должна была стать лучше. В ней должны были царить порядок и равноправие, образование и спокойствие, иезуиты должны были быть обузданы. Но все это должно было предписываться свыше, в мельчайших деталях, единственным человеком, который знал, что лучше для всех остальных, – Иосифом, великодушным самодержцем эпохи Просвещения. Этого следовало достигнуть с помощью централизованной бюрократии, имперской гражданской службы, укомплектованной самыми продвинутыми и просвещенными подданными государства. В основном это относилось к немцам, потому что немецкие подданные империи стояли выше остальных… Это была прекрасная концепция великого и замечательного человека, который при всех своих напористых методах оставался скромен в душе. Но она не могла осуществиться. Иосифу удалось настроить против себя всех в империи, кто возражал против упорядочения их жизни во имя абстрактной справедливости. Те самые люди, которым он так страстно желал благополучия, были сбиты с толку быстротой и произволом его реформ. Когда они не показывали зубы, то обижались. Так что этот замечательный правитель с наполеоновским настроем, но с милосердием в душе закончил свою жизнь разочарованным и озлобленным человеком. Он умер в 1790 году, через год после начала Французской революции, которая стала последней каплей, убедившей его в бессмысленности дела всей его жизни. С ним умер еще один шанс предоставить империи жизнь в ее собственном естественном проявлении.

Пока все зависело от Франции. При преемниках Иосифа, его брате Леопольде и два года спустя его племяннике Франце, династия вернулась к дотерезианским традициям, чтобы противостоять революционной опасности и угрозе Наполеона. Она правила с помощью трех ветвей власти, которые поддерживали ее в прошлом, – армии, церкви и дворянства. Единственными полномочиями, которыми обладали Габсбурги, были право предоставлять привилегии тем, кто полностью подчинялся им, и право получать привилегии от церкви, которой они полностью подчинялись. Армия являлась самым важным сословием в государстве и в то же время объединяющей силой огромного влияния, а также щитом. Знать пользовалась бесчисленными привилегиями, в обмен на которые она управляла народом. После поражения Наполеона Меттерних направил всю свою энергию на то, что сегодня считается важнейшей задачей государственного деятеля, – на поддержание мира.

После того как Наполеон благополучно добрался до острова Святой Елены, объединяющей идеей его завоевателей стало возвращение к статус-кво. После двадцати трех лет борьбы за свое существование державы находились в истощенном состоянии. Народы, нуждаясь в отдыхе, поначалу вели себя пассивно в руках своих правителей. А те, побуждаемые к активной деятельности тем, что они воспринимали как уроки Французской революции, максимально использовали предоставившуюся им возможность. Под многократными ударами молота старая модель Европы была разбита вдребезги, и теперь повсюду были выдвиженцы Бонапарта, восседавшие на новых и на старинных престолах. Затем произошло чудо, и, когда дым рассеялся, мир на минуту стал таким же чудесным, каким был когда-то давным-давно. Главной задачей Венского конгресса 1815 года было сделать так, чтобы все оставалось по-прежнему, и обуздать Францию.

Две автократии, Австрия и Россия, пережили ураган, по-видимому оставшись невредимыми. Третья, Пруссия, восстановила свои позиции на несколько более прочной основе, чем раньше. Франция вернулась к своим дореволюционным границам, став монархией во главе с Бурбонами на троне. Англия, хотя и страдала от последствий промышленной революции, сделалась безгранично богатой. Император Австрии Франц II являлся старейшим монархом Европы, и он с братской теплотой протянул руку помощи своим братьям-монархам в Пруссии и России: все они поклялись помогать друг другу при первых признаках революционного насилия, но в то время еще не было сил для насилия. В Вене не сразу осознали, что прежнее равновесие уже нарушено растущей активностью России и растущей мощью Пруссии.

Еще одним явлением, совершенно не оцененным, стало возникновение новых элементов, отсутствовавших в старой системе. Разумеется, существовал глубокий страх перед дальнейшей революционной деятельностью, но революция мыслилась исключительно в терминах злобной толпы и цареубийц. Францу не приходило в голову, что люди, которые не являлись ни подонками, ни потенциальными убийцами, теперь загорелись новыми идеями, прежде всего национализма и демократии: их безнадежно путали друг с другом, образуя взрывоопасную смесь. Одна из целей Французской революции состояла в том, чтобы показать силу масс; одна из целей Наполеона, создавшего массовые армии, было формальное признание этой силы, когда он думал, что сокрушает ее. Но гораздо важнее, чем грубая сила косноязычных масс, было быстрое развитие городского среднего класса. Появились и другие предзнаменования. Например, в тот самый год, когда произошла битва при Ватерлоо, родился Бисмарк; Кавуру тогда было пять лет. Карл Маркс, который был на три года моложе Бисмарка, родился в Трире 5 мая 1818 года.

Главным архитектором новой континентальной системы, которая не принимала во внимание все эти факторы, стал Меттерних, великолепно образованный имперский канцлер, путавший дипломатию с правительством. Его ум был настолько развитым, а восприятие – настолько тонким, что с помощью своего блестящего советника Фридриха фон Генца он острее, чем кто-либо другой, осознавал ограниченность собственных достижений. Он плохо видел недостатки своего характера, которые позволили ему увлечься импульсом собственной виртуозности. В Вене у него не было корней: он был уроженцем Рейна, делавшим карьеру при иностранном дворе; его одержимость Францией, вполне естественная и разделяемая другими, привела его к неправильному пониманию новых реалий европейского могущества. Кроме того, его неустойчивое восприятие новых народных сил сводилось на нет характером его хозяина, Франца II, у которого имелась только одна идея – о том, что любые перемены – это явное зло. В восприятии Франца дело было не в сопротивлении переменам, достаточно было запретить их.

Франц II, дед Франца Иосифа, никоим образом не был злобным тираном. Он был добрейшим из отцов, обожаемым дядей, а его суховатая, добродушная уравновешенность какое-то время служила тем, в чем нуждались люди. Он был достаточно умен, чтобы перенаправить критику пороков собственного режима на своих министров. Его Вена стала Веной Бетховена и Шуберта, поэта Грильпарцера и драматургов Рай-мунда и Нестроя. Внешне все казалось спокойным и размеренным, а императорский двор выглядел скромным и далеким от показушности. Двор питал склонность к искусству: опера и театр многим были ему обязаны. Но цензура, ограничивавшая свободу слова, была тотальной, и, чтобы обойти ее сколько-нибудь успешно, требовался Грильпарцер или Нестрой. Чудовищно раздутые силы жандармерии, кишащие повсюду шпионы и информаторы, а также цензоры – существовала внутренняя почтовая цензура, от которой не были застрахованы даже эрцгерцоги, – не только отпугивали существующие таланты, но и препятствовали открытию и развитию нового мышления. Также запрещалось общение с миром за пределами империи, так что такие разные люди, как лорд Палмерстон и Карл Маркс, в свое время подхватили фразу молодого Дизраэли и стали называть Австрию европейским Китаем. По сравнению с Англией времен двух последних Георгов австрийское общество отличалось опрятностью и благопристойностью, более того, его жизнь протекала гладко. Различие состояло в том, что Каслри[3], который представлял Англию на Венском конгрессе и дал английское благословение Священному союзу, «коронованным заговорщикам» Сиднея Смита[4], был фигурой, вызывавшей открытую ненависть, и, когда он покончил с собой, его сменил Каннинг[5]. И не было Каннинга, который мог бы занять место Меттерниха, и не было Байрона, который проклинал бы его и глумился над его гробом[6].