Падение династии Габсбургов. Противостояние национальных провинций имперскому центру Австрийской монархии

Глава 1

Предмартовский период

Эпоху Меттерниха часто называют периодом застоя. На самом деле это был период застоя только в том смысле, что Австрия не вела военных действий и не проводила радикальных внутренних реформ. На самом деле это был период стремительного экономического роста и необыкновенного процветания, который запомнился как время, когда каждый мог есть в воскресенье жареную курицу[8]. Промышленная революция в Австрии началась сразу после Венского конгресса. Недавно приобретенные провинции Ломбардия и Венеция, богатые и плодородные, были включены в таможенную зону Австрии и сразу же обеспечили новый рынок сбыта для промышленных провинций старой Австрии. Император лично учредил при дворе управление для развития торговли, прежде всего для привлечения специалистов всех мастей из-за границы. Первые ткацкие станки были привезены из Англии, затем появилась паровая машина Уатта. За «Китайской стеной» процветали иностранные промышленники, и почти все фабрики, открытые в первой половине XIX века, были основаны англичанами, французами, швейцарцами, бельгийцами и жителями Рейнской области. Именно при Франце и Меттернихе на основе регионального разделения труда было создано экономическое единство империи. Нижняя и Верхняя Австрия производили хлопок, Богемия и Моравия – лен и шерсть, Штирия и Каринтия служили центрами добычи полезных ископаемых, а при несчастном Фердинанде была построена первая паровая железная дорога, творение венского Ротшильда, которого Меттерних уговорил приехать из Франкфурта в Австрию. В этот период застоя были прочно заложены основы для грандиозного промышленного расцвета правления Франца Иосифа.

Не следует также считать, будто период Меттерниха, от которого слишком легко отмахнуться как от периода притеснения, принес горечь и разочарование в жизнь подданных императора.

Напротив, правление Фердинанда пришлось на эпоху Бидермайера[9], эпоху комфортного существования среднего класса с упором на порядочность и оптимистическую жизнерадостность и с сильным привкусом мещанства: мещанство отчасти маскировалось увлечением музыкой и театром. Поскольку политика являлась запретной темой, а все идеи – подозрительными, музыка, театр, беседы в кафе, еда и выпивка, увлечение модными нарядами и, разумеется, танцами служили единственными выходами для избытка энергии тех, кому не приходилось работать по шестнадцать часов в сутки, чтобы сводить концы с концами. Можно задаться вопросом: чего еще желать в краткий период жизни «от колыбели до могилы»? Большинство людей и не желали большего, и это было больше того, чем основная масса людей стала пользоваться, когда власти уже полагались на чудеса прикладной науки и спортивные соревнования, чтобы притуплять умы и сбросить излишки энергии, которые могут начать проявляться в виде щекотливых вопросов. Единственными, кто на самом деле требовал большего, являлась радикальная интеллигенция, которую, как и их собратьев по всей Европе, охватило общее настроение революционного недовольства. До первого кризиса капитализма в голодные сороковые годы не было восстания рабочих, не было также и крестьянских восстаний.

Вена, к примеру, являлась городом ремесленников – каретников, перчаточников, токарей, производителей инструментов, прежде всего знаменитых мастеров по изготовлению фортепиано, в то же время в живописных пригородах располагались колонии шелкоткачей, слесарей и других умельцев. В течение недели они зарабатывали хорошие деньги, а по воскресеньям тратили их, словно не заботясь о завтрашнем дне, на музыку, танцы, вино и вкусную еду, предпочитая веселиться на открытом воздухе среди холмов и виноградников городских предместий. До сороковых годов не было безработицы, когда, как и везде, промышленная революция развивалась бурными темпами. То же самое наблюдалось и среди крестьян по всей империи, остававшейся преимущественно аграрной. Иногда им нечего было есть. Но они винили в этом не социальную систему, а плохой урожай. Когда урожай выдавался хорошим, они жили в достатке и благодарили Бога.

Но наступивший кризис нанес жестокий удар. К середине сороковых влияние городов оказалось слишком сильным. Новых фабрик было слишком мало, чтобы обеспечить работой детей бедных крестьян, которые стекались с гор и засушливых равнин в поисках счастья, пополняя ряды обездоленных ремесленников, чей старинный образ жизни рушился под натиском революции. Как и в других странах, у радикальной и революционной интеллигенции теперь имелся необходимый материал. И то, что произошло дальше, породило главный вопрос конца XIX и начала XX века, на который так и нет ответа. Был ли целесообразен подъем радикальной интеллигенции, был ли необходим ее беспрепятственный прогресс для того, чтобы человечество могло подняться на широкие высоты демократической свободы? Или являлась тупиком сама эта концепция демократической свободы, придуманная для того, чтобы сделать мир надежным для интеллигенции, которая счастлива только тогда, когда играет в политику, независимо от того, какой ценой она приносит пользу массам? Необходим ли был этот подъем радикальной интеллигенции, необходимо ли было ее бурное развитие для того, чтобы человечество могло прийти к высотам демократической свободы?

Разумеется, для венского бидермайера этот вопрос не существовал. А для представителей среднего класса трущобы первой промышленной революции были столь же далеки, как лондонские кварталы бедняков и индустриальные районы Севера от среднего класса Англии XIX века. Никакой видимой классовой борьбы не существовало. Аристократия была также далека от среднего класса, за исключением того, что представляла собой эксцентричное и декоративное обрамление.

Сегодня посетитель Вены может проникнуть в бесчисленные дворцы, большие и маленькие, которые используются в качестве институтов, офисов или даже музеев: его окружают, словно в золотой дымке, архитектурные шедевры Фишера фон Эрлаха, Хильдебрандта и других художников – великолепное роскошество барокко обвивает его причудливыми завитками цветного мрамора, малахита и алебастра. Чарующее буйство рококо едва ли не душит его своими воплощенными в позолоченные завитки иллюзиями. Он попадает в сказочную страну, где каждая декоративная обивка – это настоящий гобелен, а каждая люстра – застывший фонтан из чистейшего хрусталя. Но до революции 1848 года Вена не принадлежала среднему классу бидермайеров. Большинство подданных императора не могли даже вообразить жизнь, протекавшую за стенами этих дворцов. В мае все они отправлялись на традиционную прогулку по Пратеру, шествуя по главной аллее протяженностью в две мили, и император тоже выезжал на прогулку; тысячи горожан выливались на улицы поглазеть на проезжавшие мимо экипажи – сверкающая кавалькада блестящих красок, отполированная до лоска кожа, холеные лошади, скрип колес и звонкий стук копыт. Затем они возвращались туда, где им было самое место. На узких улочках среди высоких старинных домов и дворцов распахивались огромные деревянные ворота, пропуская экипажи внутрь вымощенных булыжником дворов, и снова закрывались, являя миру пустое лицо, не содержащее ничего, что могло бы навести на мысль о внутреннем великолепии, кроме массивного фасада и, возможно, резного герба или импровизированных шлемов, копий, топоров, солнечных лучей и облаков, созданных кем-то из ранних художников – мастеров XVII века.

В узких переулках также жили представители среднего класса в своих квартирах или небольших домах. Большинство из них были государственными служащими, но некоторые в свободное время могли быть также художниками, скульпторами, музыкантами, некоторые, как Грильпарцер, принадлежали к писателям и поэтам, боровшимся с цензурой. Некоторые тайно занимались политикой, составляя манифесты и публикуя их под псевдонимами. Им платили мало, а арендная плата была очень высокой, но они умели наслаждаться жизнью: не слишком тяжелой работой днем в конторе, веселыми вечеринками по вечерам с бесконечными разговорами, музыкой, пением и выпивкой. Вечеринки обходились недорого – вино и колбаски, гости могли играть на пианино, пока остальные кружились в танце. Это было время Штрауса-старшего и Ланнера, и каждый раз, когда появлялся новый вальс, пресса (единственными бесплатными и читаемыми были газеты, посвященные театру и искусству) отводила ему целые колонки, как теперь новому фильму или телешоу.

Этих двух композиторов обожествляли, и они зарабатывали кучи денег – город двигался и жил в соответствии с их ритмом. Но когда дело дошло до более серьезной музыки, все оказалось совсем по-другому. Знатные аристократические семьи, покровительствовавшие ранее Гайдну, а позже Бетховену, чаще всего не симпатизировали новой волне, и кульминацией придворной Венской оперы был трехмесячный сезон итальянской оперы с итальянскими дирижерами и певцами. Даже постоянный директор Венской оперы Отто Николаи, имевший большой успех при постановке своих «Виндзорских проказниц», едва сводил концы с концами. Альберт Лорцинг, сочинитель музыки к опере «Царь и плотник» и ко многим другим популярным операм, в более позднее время сколотил бы целое состояние, но не в Вене эпохи бидермайера. Он ставил оперу в театре «Ан дер Вин» за гроши, за свои собственные оперы получал небольшую сумму авансом от каждого оперного театра по всей Германии, который их ставил, – и не более того, какими бы успешными они ни были.

А когда вдохновение иссякло, он был вынужден вернуться к своей юношеской профессии актера, чтобы как-то выживать.

Это было время, когда тихая голодная смерть на чердаках воспринималась как нечто само собой разумеющееся, как вероятный конец даже самых успешных художников, писателей и музыкантов, когда их настигала старость. Это была эпоха, когда великое наследие XVIII века было практически забыто. Год за годом Гайдна чествовали за постановки «Времен года» и «Сотворения мира», но и только. Моцарта игнорировали и плохо понимали. Шуберт славился исключительно своими песнями и несколькими фортепианными пьесами. Шуман проводил много времени в Вене, но публика увлекалась не его сочинениями, а фортепианной игрой его жены Клары Вик, которой приходилось его содержать. Это был также век великих виртуозов: музыканты обнаружили, что могут добиться гораздо большего, путешествуя в качестве исполнителей, чем сочиняя музыку, и великим музыкантом был Ференц Лист. В те дни в Вене существовало правило, согласно которому никто не мог давать вечерние концерты, потому что ни один концерт не мог совпадать по времени со спектаклями официально субсидируемых театров. Таким образом, все исполнение музыки на публике, за исключением оперы, должно было проводиться в полдень: воскресные концерты Венского филармонического оркестра, основанного Николаи, начинались в 12:30. Единственным музыкантом, имевшим достаточно авторитета, чтобы нарушить этот запрет, был Лист, дававший свои концерты поздно вечером, после закрытия театров.

Притязания Вены на то, что она является истинной родиной музыки, не всегда вызывали согласие. Возможно, Россини и вытеснил Бетховена в глазах публики, но в 1845 году Гектор Берлиоз приехал в Вену и его серия концертов имела ошеломляющий успех, на них, помимо «Ромео и Джульетты» и «Гарольда в Италии», исполняли «Фантастическую симфонию» – удивительное произведение, которое должно было отозваться эхом в течение столетия как предзнаменование, которое начало обретать смысл только в 1914 году.

«Любому серьезному наблюдателю кажется, будто жители Вены пребывают в состоянии вечного опьянения. Есть, пить и веселиться – вот три главные добродетели и удовольствия венцев. Для них все время – воскресенье, всегда карнавал. Музыка повсюду. Бесчисленные трактиры полны гуляк день и ночь. Везде толпы щеголей и модных куколок. Везде, в повседневной жизни, в искусстве и литературе, царит эта тонкая и остроумная шутка. Для венцев единственный смысл любого важнейшего события в мире заключается в том, что они могут пошутить об этом».

Наблюдателем, о котором идет речь, был писатель-бунтарь Франц Шюселька, которому пришлось опубликовать свою работу в Гамбурге; он принадлежал к небольшой, но быстро растущей группе сознательных противников абсолютизма.

Настроение, которое он намеревался описать, было порождением безответственности, а безответственность существовала, потому что людям запрещалось нести ответственность. Власть была всем, и власть все отрицала. По словам другого мятежника, Матиаса Коха, вся система была отрицанием – это была бронзовая табличка, на которой были выгравированы нерушимые слова: «Никаких уступок, никакой конституции, никаких нововведений». Она возвышалась над поверженным живым организмом, называемым государством, конечности которого были скованы цепями…

Полицейская цензура барона Седлицкого теоретически являлась всесильной, но на самом деле носила венский характер. Как и во всех потенциально тоталитарных системах, цензура извне усиливалась и становилась эффективной только благодаря деморализующей форме самоцензуры, практикуемой индивидом, у которого развивается четкое представление, как далеко он может зайти, не оскорбляя власти. В 1840-х годах система самоцензуры в Австрии начала разрушаться. Австрийские критики собственной системы, такие как Шюселька, публиковались за пределами страны, и их памфлеты ввозились контрабандой. Появилось множество читательских клубов с невинными целями, скрывающими сознательные политические намерения. В Вене почти открыто стали распространяться различные журналы, издаваемые в Германии и в основном австрийцами. Либеральные средние классы с удивлением обнаружили, что теперь они идут в ногу с целой когортой аристократических фигур, которые использовали местные ландтаги, прежде всего Земельный парламент Нижней Австрии, здание которого располагалось на Херренгассе, почти примыкая к Хофбургу, призывая к реформам: Фрейхерр фон Добльхофф-Дир, граф Монтекукколи, Антон фон Шмерлинг (позже ставший первым министром), граф Коллоредо-Мансфельд. Фон Меринг, выдающийся сотрудник Генерального штаба, наставник детей эрцгерцога Райнера, выпустил под псевдонимом труд «Сивиллины книги Австрии»[10], в котором критиковал систему в выражениях, которые могли бы сделать честь Палмерстону[11]. Режим, по его словам, прогнил в том смысле, что не доверял никому, кроме привилегированной знати, и относился к массам просто как к вьючным животным, которые также должны были платить налоги и сражаться в армии; Меринг нападал на свою собственную служилую касту. Прежде всего, он настаивал на том, что система привела к отчуждению всех национальностей империи, ей удалось превратить богемцев в чехов, венгров в мадьяр, венецианцев и ломбардцев в итальянцев. Она была намеренно направлена на то, чтобы препятствовать развитию общего австрийского патриотизма, и во всей империи не нашлось бы ни одного гражданина, который мог бы гордиться тем, что он австриец. Эта книга посвящалась эрцгерцогине Софии, невестке императора Франца и матери будущего императора.

Призывов к революции по-прежнему не звучало: как уже указывалось, повсюду царили настроения сознательного неприятия абсолютизма. Не требовалось ничего большего, чем оживления режима, принятие некой конституции, свободы слова, «либерального» парламента, элементарного билля о правах. К императору всегда относились с уважением, граничащим с чрезмерностью. Вся вина возлагалась на эрцгерцога Людвига и Государственное совещание. Когда 24 февраля разразилась революция, в Вене наступило время карнавала, празднования фашинга[12], и ни один фашинг до этого не выглядел столь ярким и праздничным. Публичные балы, бесконечная череда которых была заполнена людьми. Лист собирал полные залы; Мейербер дал премьеру своего творения «Вельки» в Опере; великолепная Йенни Линд заставляла публику восхищаться и плакать, и студенты собирались выпрячь лошадей из ее кареты и с триумфом пронести ее на руках по улицам.

Три недели спустя студенты вышли на улицы уже в другом качестве, простые граждане были расстреляны венским гарнизоном, а Меттерних бежал из страны.

Глава 2

Восставшие народы

Восстания 1848 года имели для разных народов разное значение. На это были серьезные экономические причины, но студенты, которые вышли на демонстрации в Будапеште, Вене и Праге, в основном не осознавали их. Произошел взрыв нарастающих националистических движений; но когда правители Вены услышали отголоски неистовых выкриков: «Венгрия – мадьярам! Богемия – славянам! Италия – итальянцам! Австрия – немцам!», то не имели ни малейшего представления о силе этой новой страсти к национальному самосознанию и считали ее просто странным и уродливым проявлением революционного порыва к разрушению: национализм для них был бессмысленным синонимом нелояльности к монархии. И только итальянцы хотели навсегда избавиться от Габсбургов и всего, что с ними связано; и если бы сидящие в Хофбурге не затыкали уши, чтобы не слышать ничего, кроме глухого, неприятного гула взбунтовавшейся толпы, то обрели бы нечто большее, чем просто уверенность, – они обрели бы позитивное ободрение. В те мартовские дни могущественный император мог бы встать во главе всех своих народов, за исключением итальянцев, и повести их по новому пути под своей значительно укрепившейся властью. Имея за плечами сильную империю и возросший престиж в Германии, он мог бы затем заняться итальянскими провинциями. Но императором был слабовольный Фердинанд.

Радикально настроенные демонстранты с самого начала делали все возможное, чтобы возвеличить бедного Фердинанда. В Вене 13 марта день начался достаточно спокойно, и демонстрации прошли под лозунгом: «Венцы! Освободите вашего доброго императора Фердинанда от оков его врагов! Те, кто желает процветания Австрии, должны желать свержения ее правителей!», то есть Меттерниха и его системы, и именно с идеями этого лозунга, вывешенного на стене собора, студенты вышли из университета на демонстрацию, проходившую не у Хофбурга, императорской резиденции, а у здания Земельного парламента Нижней Австрии на Херренгассе, неподалеку. Ландтаг открыл свое срочное заседание, в ходе которого либерально настроенные лидеры, все члены дворянства, предложили сформулировать свои требования к реформам. Студенты вышли поддержать их. Когда они добрались до места, то не знали, что делать. Более того, они были удивлены, что вообще там оказались. Большинство жителей Вены, заранее знавшие о демонстрации, предполагали, что она не будет разрешена. Грильпарцер писал в своих мемуарах: «Я помню, как смеялся в лицо нескольким бунтарям, каждого из которых я более или менее знал. Я спросил их: „Вы действительно думаете, что власти позволят вашей демонстрации к чему-либо привести?.. Но неожиданное действительно произошло. Им не чинили никаких препятствий, и бунт 13 марта состоялся».