Ведьма полесская

Холодная испарина покрыла лицо и тело приказчика. Разум отказывался верить в произошедшее. Но в то же время Петро начал осознавать, что только сейчас он возвращался в настоящий мир. Перед этим, как только он отворил дверь, на него снизошла какая-то пелена, окутавшая туманом сознание и убравшая из памяти и похороны Сыча, и то, что он давно уже покойник.

Ясность мысли окончательно восстановилась, и от этого Петру стало ещё хуже. Панический страх вверг семью приказчика в какое-то безмолвное оцепенение.

Марыля, до боли закусив войлочное одеяло, еле сдерживала вырывающийся крик страха. Ей хотелось лишь одного – проснуться. Ей хотелось, чтобы это был всего лишь сон, кошмарный сон!

Марфа, как ни странно, не паниковала и по-бабьи не выла; не причитала и не рвала в истерике на себе одежду. Ей сейчас было не до покойников и не до живых: глубокий обморок на время избавил перепуганную женщину от всех волнений и страхов.

Сам же Петро, сидя на полатях и сжимая голову руками, словно оправдываясь, начал нервно бормотать:

– Как же так? Что ж теперь рабить? Господи Иисусе... И голос его не сразу признал… и воду обнюхивал, словно зверь какой. Не! Не может такого быть! Темно – вот и обознался. Спросонья да в темноте всяко ведь может быть... – И вдруг Петра осенило: – Снег! Должны быть следы! Вот сейчас гляну…

– Стой! – остановила Марыля вскочившего батьку. – Время сейчас поганое. Лучше утром. А пока… молиться надо.

Обознался или не обознался панский приказчик – неведомо, но в его хате до утра тускло мерцала лампада перед иконами, и все, кроме детей малых, стояли на коленях и до исступления читали «Отче наш» и другие молитвы, какие только знали. До рассвета на темных стенах избы мелькали огромные тени от людских фигур, неистово отбивающих поклоны Николаю Чудотворцу и Пресвятой Богородице.

Чуть начало светать, и Петро, накинув тулуп и натянув валенки, приоткрыл входную дверь. Морозный воздух приятно наполнил грудь свежестью. Глубоко вздохнув, Петро с надеждой и упованием на милость божью сначала глянул на небо, где уже занималась утренняя заря. В который уж раз попросив у Бога защиты, он перевёл дух и с волнением собирался опустить взор на землю. От того, что он там увидит, можно сказать, зависела его дальнейшая судьба...

У приказчика ещё теплился луч надежды, что он всё же обознался, недосмотрел или напутал что-либо. Любая такая оплошность была бы ему сейчас за счастье. Ведь по народным поверьям мертвецы даже снятся всегда неспроста. Если что-то дают или просто говорят, то это можно истолковать как добрый знак. А вот если зовут или просят что-либо, то ни в коем случае нельзя откликаться и давать им что просят, особенно пищу или личные вещи. А полешуки в поверья верили слепо и непоколебимо старались придерживаться всех общепринятых условностей.

Смертный страх, влезший в хату Петра Логинова, был ещё более ужасен тем, что вселился к нему на постой не во сне, а наяву. Ну никак не могло всем одновременно такое присниться! А надежда-то теплилась, хоть и махонькая, да поддерживала семью приказчика. А вдруг поутру всё растолкуется просто и до смешного незамысловато? А вот, поди ж ты, с переполоху надумали бог вед чего! Эх, если б это было так…

И вот сейчас настало время окончательного определения. Петро опустил голову, но до конца произносимой им молитвы открыть глаза не решался.

После ночной вьюги всё было покрыто свежим снегом, словно незапятнанным холстом. И дело всё в том, что если Петру являлась какая-либо нечисть, то следов, по его разумению, не должно быть. А если приходил человек, и приказчик просто обознался, то тут уж как не крути, а следы будут.

Наконец закончив молитву и собравшись с духом, Петро открыл глаза. Первое, что пронеслось в его голове – это Бог услышал его мольбы. На белоснежном покрывале приказчик ясно увидел следы. Но злой рок тут же нанёс свой коварный удар! Ошалелый взгляд Петра намертво вцепился в снежный покров, на котором чётко виднелись следы – следы… копыт!

И какое бы существо здесь не наследило, всё равно оставалась непосильная загадка для человеческого разума: следов, указывающих, откуда это существо пришло и в какую сторону ушло – не было. На снегу виднелась цепочка оставленная копытами лишь от окна и до дверей.

Петру сделалось худо, и он начал медленно заваливаться на бок…

Панский приказчик полулежал на завалинке, откинувшись на бревенчатую стену избы. Впавшие за бессонную ночь глаза безучастно глядели теперь уже в никуда. Под ними словно роковой взмах птицы-пророчицы расходились черно-синие разводы. Шапка свалилась с головы, обнажив совсем поседевшие за ночь пряди волос.

Нет, Петро не умер. Отрешённость лишь на некоторое время вырвала сознание из мучительной реальности, чтобы от неимоверного напряжения человеку не стало ещё хуже…

Петро слыл мужиком неробкого десятка. Но сейчас у него внутри словно надломился какой-то важный стержень; словно какая-то сила вмешалась, влезла в самую душу и загасила огонёк, дающий жизненную стойкость...

Марыля и Марфа долго приводили в чувство Петра, а за это время впечатлительную Марфу и саму пришлось раза два обливать водой. Но, слава богу, все хоть и были сильно напуганы, зато живы и умом не помешаны.

На панский двор приказчик явился лишь после полудня. Осунувшийся, он словно тень прошёлся по двору. Челядь и дворовые вяло занимались каждый своим делом. Намётанный глаз Петра сразу выделил тех, кто только делал вид занятости. В другое бы время нерадивые работники тут же получили бы хорошую трёпку, но сегодня приказчику было не до них. Да и самому придётся сейчас оправдываться перед Прасковьей Фёдоровной за поздний выход на службу. Но, к счастью, и до Петра тоже никому не было дела, и он осторожно начал расспрашивать дворовых, нет ли новостей от пана Хилькевича.

Как оказалось, никто ничего не слышал о сегодняшнем приезде Семёна Игнатьевича. Все знали, что Хилькевичи возвратятся не раньше, чем через пять дней.

Находясь в панском имении, Петро немного отошёл душой. Что ни говори, а общение с людьми отвлекало от мрачных дум.

К концу дня приказчик впервые не просто не хотел идти домой – он боялся туда возвращаться. Но деваться было некуда.

Не успел Петро выйти со двора, как вдруг залаяли собаки, за воротами послышался шум и лошадиное фырканье. Знакомые голоса и звон бубенчиков заставили дворовых живо засуетиться: Семён Игнатьевич и Андрей Семёнович нежданно возвратились домой.

Из дома вышла удивлённая Прасковья Фёдоровна в сопровождении кухарки. В считанные мгновения прислуга была уже готова к встрече своего «благодетеля». Петро тоже направился встречать пана Хилькевича и молодого паныча.

Открылись ворота, и санная повозка въехала во двор.

– Здрасьте, Семён Игнатич!

– Здрасьте! – раздавалось со всех сторон.

– Вечер добры, Семён Игнатьевич, – поздоровался и Петро. – Что так скоро? Вы же собирались до воскресных деньков погостить да поохотиться.

О преждевременном возвращении пана Хилькевича Петро спрашивал не из праздного любопытства. Ведь ему ночью было сказано, что именно сегодня Семён Игнатьевич приедет и, выходит, это была правда. Больше никто в имении об этом не знал. И такая правда ещё больше сдавила душу Петра.

Пан Хилькевич не успел или не захотел отвечать на вопрос приказчика, но эта тема заинтриговала и Прасковью Фёдоровну. Поздоровавшись с супругом и сыном, она поинтересовалась:

– Ну, как погостили, Семён Игнатьевич? Мы вас, конечно, заждались, но не думали, что вернётесь так скоро. Иль угощения пана Войховского пришлись не по душе? А может, охота сорвалась?

– Да всякого отведали. И охота была, и хлеб-соль по душе пришлись, и в картишки вволю наигрались.

– А как там дочки Егора Спиридоновича? – Прасковья Фёдоровна как бы невзначай затронула сильно интересовавший её вопрос.

– О, дочки пана Войховского умницы. А старшая, Наталья Егоровна, так вообще – сама учтивость. Вот кому-то счастье улыбнётся, – задорно сказал пан Хилькевич и бросил многозначительный взгляд на сына.

Заметив это, Прасковья Фёдоровна радостно улыбнулась, как будто всё уже было решено. С трудом скрывая от прислуги свою заинтересованность, она с нетерпением произнесла:

– Что ж, пойдёмте скорее в дом. За чаем и расскажете всё подробнее.

– Не спеши, мать, мы ведь и трофей необыкновенный привезли! – похвастался Семён Игнатьевич и, немного замявшись, добавил: – Да… вот Андрюша на охоте поцарапался. Ничего страшного, но мы решили, что дома царапины быстрее заживут.

Прасковья Фёдоровна встревожилась было, но пан Хилькевич и Андрей уверили её, что такой пустяк не стоит волнений. Обняв и успокоив мать, Андрей направился в дом.

Прислуга суетилась вокруг повозки, снимая с неё вещи и перенося в дом. Дошла очередь и до большого куля, туго перевязанного пеньковой верёвкой.

– А вот это можете развязать, – приказал пан Хилькевич, украдкой поглядывая на дорогу, будто кого-то ожидая.

Он никогда не отказывал себе в удовольствии послушать восхищённые возгласы и удивлённое цоканье столпившихся зевак, рассматривающих добытые им охотничьи трофеи. И тем более сейчас, когда все будут поражены, впервые увидев шкуру настоящего медведя. Да ещё недавно обитавшего в здешних лесах.

На шумок подошли ещё несколько мужиков, а вместе с ними и дед Лявон – самая колоритная фигура в Черемшицах.

Об этом мужичке в двух словах и не скажешь. Родом Лявон был из сельской волости Автюцевичи*. Уже одна эта особенность выделяла его из остальных селян, ибо Автюцевичи славились на всю округу как самобытные и непревзойдённые выдумщики с природной смекалкой, особенно в юморе.

По годам Лявон был и не настолько стар, но так уж повелось, что все его называли дедом Лявоном. В натуре этого самобытного самородка всегда пульсировала ярко выраженная авантюрная жилка. Врождённый талант на выдумки и склонность к артистизму делали его незаменимой фигурой на всевозможных гуляньях и весёлых обрядах. Даже на посиделках молодёжи ему всегда были рады. Лявон был и большим любителем опрокинуть чарку-другую, после чего он, тоже с врождённой способностью, обязательно вляпывался в какую-нибудь историю или переделку – трагическую, по его мнению, для него самого, и комическую – для остальных. Это кратенько об основных чертах его характера и нрава. Внешне же Лявон смахивал на этакого хитренького, но безобидного живчика. Один его вид вызывал добрую улыбку и излучал чувство умиротворения и хорошего настроения. Кроме всего прочего, дед Лявон считал себя одним из наиболее грамотных и просвещённых среди крепостных.

Слуги, развернув грубую дерюгу, расправили и раскинули на снегу звериную шкуру. Её размеры, длинная шерсть и особенно огромные когти поражали воображение толпы. И каждый из селян с ужасом подумал примерно одно и то же: «Не приведи господь наткнуться на такое чудище в лесу!»

– И кто же подстрелил этого великана? – поинтересовалась изумлённая Прасковья Фёдоровна; ей очень хотелось, чтобы это был её сын.

– Ну, молодёжь нынче шустрая. Мы с Егором Спиридоновичем даже и выстрелить не успели, – лукавил Семён Игнатьевич, но вдруг негромко сказал: – Сын наш, Андрей, отличился.

Прасковья Фёдоровна обвела гордым взглядом толпу – жаль, похоже, никто не слышал. Она тоже подошла поближе к шкуре медведя и с изумлением разглядывала её.

Вокруг медвежьей шкуры раздавались возбуждённые «охи» да «ахи». Мужики щупали и мяли в пальцах бурую шерсть; мерили шагами шкуру, а когда выходило малое число, принимались перемеривать пядями. А один из зевак даже пробовал незаметно тоже добыть себе трофей – выдернуть внушительных размеров медвежий коготь. Ну вот надо ж быть таким недотёпой: медведь этими когтями лося разрывает, а он думает, что его пальцы покрепче медвежьей лапы будут!

– Енто не медведь, а целый слом, кажись, – деловито раздался голос деда Лявона. – Аккурат и по размерам подходит и по масти.

Дед Лявон важно обвёл всех взглядом, словно желая ещё больше подчеркнуть значимость своего заявления.

– Ну, ты опять, Лявон, со своей придурью лезешь. Какой тебе ещё «слом»?! Может, карова, а? – поддел деда один из панских слуг.

– Э-э-э, темнота затюканная! Сломы – ета такие здоровенные животины, як гора. А живуть яны в тёплых краях, де снега люди сроду николи не бачили, бо там лета круглы год, – гордо блеснув знаниями, Лявон тоже нагнулся и, как заправский знаток-охотник, потрогал медвежью шерсть.

– Может быть «слоны», а не «сломы», а, дед Лявон? – поправила старика, собравшаяся было уже идти в дом, Прасковья Фёдоровна.

– Дане, барыня, сломы! Бо яны всё ломять. Спереди у них велизарные клыки торчат, а вместо носа труба висит. Вот тольки запамятовал якой длины шерсть. А по масти, точно кажу, вот як ентая буде, шэрая. Ну… або бурая.

– Лявон, так на слонах же нет шерсти. Разве что на твоих «сломах», – рассмеявшись, весело произнесла Прасковья Фёдоровна.

Неверие слушателей сильно задевало самолюбие Лявона. В таких случаях старый балагур заводился ещё больше. Идти на попятную было не в его правилах. А уж сбить деда Лявона с мыслей или ввести в неловкое положение нестыковками в его рассказах было практически невозможно. Любое замечание вызывало у него волну новых выдумок и невероятных объяснений.

Так и на замечание Прасковьи Фёдоровны у Лявона мгновенно нашёлся ответ.

– Ну, ета кали сламы дома, дык без шерсти. А яны ж часта заходять и в соседние губернии, а там и погода другая.

Деда Лявона уже понесло, и чем больший он видел в глазах слушателей интерес, тем складнее привирал и сочинял на ходу. Вот и сейчас, войдя в словесный раж, дед Лявон без всякого угрызения совести нёс очередную ахинею о слонах.

– Мне казали, што у Смаленскую губернию раз цэлае стада сламов зайшло, продолжал он. – Зайшли – а там зима! И як же ж им без шерсти? А-а, то-то ж, – назидательно потряс пальцем Лявон.

– Во даёт дед! – кто-то аж расхохотался.

Многим слушателям любые выдумки деда Лявона было за милую душу послушать.

Пан Хилькевич с облегчением увидел санную повозку, тайком подкатившую к дому сзади, но, рассказывая что-то мужикам о медведе, он не заметил, как и замёрзшая супруга тоже направилась в дом.

Войдя через главный вход, Прасковья Фёдоровна нос к носу столкнулась в прихожей со старичком интеллигентного вида с саквояжем в руках. Это был известный на весь уезд доктор.

– О, Иосиф Моисеевич, здравствуйте! Какими судьбами? И что это вы не через парадное?

– Добрый день, любезнейшая Прасковья Фёдоровна, – бодро поздоровался доктор. – Позвольте заметить, я и сам в некотором недоумении. Но таково указание Семёна Игнатьевича. Полагаю, он не хотел вас беспокоить, и ваш возничий показал, где войти. Ну-с, а теперь давайте к больному.

– К какому больному? – удивилась Прасковья Фёдоровна.

– Ну как же, голубушка? Совершенно случайно я повстречался в дороге с Семёном Игнатьевичем, и он попросил меня осмотреть воспалившиеся раны у Андрея Семёновича. А что с ним случилось-то?

Прасковья Фёдоровна испуганно воззрилась на доктора, а затем молча ринулась в комнату сына. Доктор скоренько поспешил за ней.

Увидев зашедшую вместе с доктором Прасковью Фёдоровну, Андрей немало растерялся. Та тоже испуганно смотрела на сына.

– Здравствуйте, Андрей Семёнович, – всё так же бодренько поздоровался доктор и, поставив саквояж и надев пенсне, привычно произнёс: – Ну-с, голубчик, давайте посмотрим, что там у вас.

Виновато глянув на матушку, Андрей с гримасой боли стянул одну сторону рубахи и оголил плечо. На плече виднелись четыре рваные воспалившиеся полосы, вид которых был точно не для слабонервных.

– Андрюшенька… это что такое? – с придыханием ужаснулась Прасковья Фёдоровна, машинально приложив руку к губам.

– Мам, ну мы же говорили: свалился с дерева, – отводя взгляд, Андрей смущённо повторил заученную неправду.

Склонившись над плечом, Иосиф Моисеевич сначала поцокал языком, а затем, изумлённо покачав головой, выдал свою версию:

– Вы, Андрей Семёнович, как-то уж крайне неудачно свалились. По форме и размерам я бы даже сказал, что это след от лапы какого-нибудь зверя: медведя, например. Да где ж у нас теперь те медведи?

– Ох, господи! – горестно охнула Прасковья Фёдоровна и, обессиленно рухнув на стул, схватилась за сердце.

Доктор испуганно распрямился и начал переводить растерянный взгляд то на Прасковью Фёдоровну, то на Андрея.

– Простите, я что-то не то сказал? – в недоумении спросил он.

Андрей виновато глянул на матушку и обратился к доктору.

– Иосиф Моисеевич, два дня назад мы с отцом были на охоте… Шкуру медведя мужики разглядывают во дворе.

– Ну, уважаемый… – доктора аж передёрнуло, – право, не знаю, как вы ещё живы остались…

Как только в дом зашёл пан Хилькевич, пришедшая в себя Прасковья Фёдоровна начала донимать расспросами его и сына, выпытывая правду. На все вопросы у пана Хилькевича был один ответ: в случившемся немалая вина Прохора Чигиря, крепостного охотника пана Войховского.

– И вы оставите это безнаказанно? Немедля его сюда!

Разгневанная Прасковья Фёдоровна уже просто не могла ни сидеть, ни стоять. Она как заведённая ходила туда-сюда, до боли заламывая себе руки.

– Разберёмся, – неуверенно ответил Семён Игнатьевич.

– Уж извольте постараться, разберитесь. А я этого холопа уже ненавижу! – угрожающим тоном прошипела Прасковья Фёдоровна.

Глава 5

Куцый и чахлый зимний день бесславно пал под грозной поступью уверенно сгущающихся сумерек. Медвежью шкуру унесли. С панского двора мужики расходились с яркими впечатлениями и отличным настроением.

Не стал долго задерживаться и приказчик. Отдав кое-какие распоряжения дворовым, он неуверенным шагом направился домой. Свернув в улочку, ведущую к своей хате, Петро различил трусившую впереди фигуру деда Лявона и ускорил шаг.

– Ну что, Лявон, не выгорело чарки на панском дворе? – поравнявшись с дедом, спросил приказчик. – А то на радостях да за приезд пана могло б и перепасть что-нибудь.

Петру хотелось в разговоре хоть немного отвлечься от чёрных мыслей, одолевавших его наедине.

– Ага, там перепадёт – батогом по бокам! Да яще и на завтра пригласят на опохмелку явиться! – обрадовавшись важному попутчику, бодро ответил Лявон.

– А про слонов-то этих, ты откуда знаешь?

– Дак я ж по молодости, кали на подряде был, многому научился. Даже грамоте обучен был. Вот книжку про етых сломов там и читал. – Лявон не мог удержаться, чтобы хоть что-нибудь да не приврать.

То, что Лявон был на подрядных работах – сущая правда. Да не где-нибудь, а в самом Менску*. Тогда многие помещики отдавали своих крепостных внаём. Вот только условия, в которых жили и работали наёмные рабочие, часто оказывались почти каторжными. Но Лявону повезло. Он вместе ещё с тремя мужиками был отобран для работы у небольшого городского начальника, живущего в самом Менску.

Неизвестно каким образом, но Лявон там завёл знакомство с гувернёром господских детей, от которого и почерпнул свои познания в грамоте и общем кругозоре.

Вернувшись в село, Лявон считал себя на голову выше всех остальных крепостных. Выучив полтора десятка букв и умея с горем пополам прочитать из них слова, состоящие из одного или двух слогов, он важно расхаживал по дворам и хвастался, что может справиться даже на должности писаря.

Сначала более-менее правдивые рассказы о городской жизни, о его работе там, о похождениях и приключениях завлекали слушателей и придавали Лявону значимости в глазах односельчан, но со временем запас историй иссяк, и, чтобы поддерживать к своим рассказам интерес, он начал понемножку привирать и сочинять. Уже известные всем повествования Лявона обрастали вдруг новыми деталями и развязками. Все, конечно же, понимали, что слушают старую сказку в обновлённом облачении, но даже старую сказку Лявон преподносил с таким артистизмом, что и в сотый раз было любо-дорого её послушать.

– Так, так, – уверял дед приказчика, – в городе я большущую книжку про сломов прочитал. Правда, давно ето было. В той книжке про всяких диковинных зверей написано, – ни капельки не смущаясь, врал Лявон.

Петро не стал оспаривать слова насчёт чтения книжек, да ещё и больших. Он просто заметил, что в речах Лявона всегда можно найти зерно истины. Пусть оно и страдает в облачении всевозможных измышлений, но суть остаётся верной. Взять хотя бы этих слонов. Ну и что, что Лявон немного не так их называет. Но они ведь существуют! И живут в тёплых краях, и ростом они почти с хату, и клыки огромные есть. Всё это Прасковья Фёдоровна сама подтвердила. Так что не так прост этот дед Лявон. Может просто надо уметь его слушать и научиться выбирать зёрна из плевел.

– Да-а-а, Лявон, повезло тебе, что немного свету повидал.

– Я гляжу, Кузьмич, грызёт тебя тревога якая-то, – неожиданно и уже совсем серьёзно произнёс дед Лявон. – Ежели не секрет, поделись. В таких случаях выговориться надо, душевный груз разделить с кем-то. Авось и полегчает.

Петро даже приостановился. Ему самому уже давно хотелось кому-нибудь всё рассказать, совета спросить. Но пока не решался. А тут раз – и твои помыслы и страхи кто-то читает, как «Отче наш». Ну, старик! Ну, удивил!

– Послушай, дед… а пошли-ка ко мне. По шкалику выпьем, грибочками солёными закусим, – неожиданно даже для себя предложил Петро.

Тут уж и дед Лявон от такого нежданного предложения чрезмерно удивился. Сам приказчик в гости к себе звал! Дед принадлежал к тому типу людей, для которых такие предложения дважды повторять не надобно.

– Хм. А чего ж не пойти? Пошли, коли не шутишь! – с радостью согласился он.

Солёные огурцы и грузди были отменной закуской. Выпитая горелка приятно согревала нутро. При свете чадившего каганца* и зажжённой в припечке* лучины, Марфа и Марыля с недоумением поглядывали на Петра, стараясь понять, что происходит. Такого ещё никогда не было, чтобы панский приказчик привёл домой и вместе пил горелку с каким-то баламутом, самым нищим и непутёвым мужиком на селе.

А хозяин тем временем, выпив с гостем ещё по одной чарке, вдруг спросил у Лявона:

– Вот скажи мне, дед… Ты прожил уже немало, кое-где побывал, кое-чего повидал... А не приходилось ли тебе видеть или слышать о такой живности, чтоб по небу летала как птица, а на ногах вместо лап росли копыта… ну, точь-в-точь как у козы.

– Ха! А чего ж не слыхал! И слыхал, и встречал! – бодро ответил дед Лявон, довольный угощением. Он теперь на любой вопрос отвечал бы только утвердительно.

Через несколько мгновений в изворотливом на выдумки мозгу Лявона уже были готовы несколько вариантов ответа. И он выбрал самый, на его взгляд, захватывающий ответ, сулящий непременной просьбы хозяев продолжить эту тему.

Все домочадцы, услышав концовку беседы и затаив дыхание, напряжённо ожидали, что скажет гость. А подвыпившему Лявону главным было заинтриговать хозяев, чтобы подольше задержаться в тёплой хате, да ещё и за столом. Сделав таинственно-испуганную мину на лице, он подался вперёд и громким шёпотом выдохнул:

– Ведьма!

Сам Лявон о ведьмах, конечно же, много всякого слышал, для Полесья это вовсе не редкость. А вот чтобы воочию увидеть или повстречать летающую или ползающую нечисть, да ещё и с копытами вместо ног – не приходилось. Но хитрый дед живо заметил, что его задумка сработала.

Петро застыл как громом поражённый, щёки его побледнели. Вскрикнула испуганно Марфа, уронив на пол веретено, которое держала лишь для того, чтобы занять руки. Марыля вздрогнула и затаила дыхание. Лишь малые дети продолжали беззаботно дурачиться за печкой. На их долю ещё хватит всяких волнений и невзгод. Всё впереди…

Чтобы ещё больше произвести впечатления на испуганно застывших хозяев, Лявон решил дальше развивать удачно выбранную тему:

– Ведьма, ведьма, – словно убеждая в правдивости своих слов, таинственно повторил он. – А яще я знаю точно, што пришлая старуха тоже якшается с нечистым, а посему – тоже ведьма. И живе яна у черта на куличках, як и полагается ведьме. А скольки за последнее время бед сотворилось? Раней такого не бывало. Вон у Архипа малец по льду игрался, да и ногу сломал. Он который уж год с детьми на реке зимой играется – и ничего. А чего тогда вдруг беда приключилась? А оттого, што Архип перед этим ехал от кума, добра выпивши, да чуть не придавил Химу конём. Думал, баба наша деревенская перед ним – спьяну-то не разобрался! Объехал Химу, да яще и пихнул яе в снег. У нашего мужика на такое всегда геройства хватае. Вот и поплатился детским увечьем… Во, брат, якие дела!

Дед Лявон сумел в трёх словах намешать правды с домыслами и, приукрасив рассказ своими умозаключениями, замолчал с чувством исполненного долга. Затем он важно обвёл всех взглядом и, удовлетворившись напущенным на слушателей страхом, заслуженно потянулся к налитой чарке.

Петро предполагал такой ответ, но в глубине души всё же надеялся, что Лявон расскажет о каком-нибудь неведомом существе, в которое он с радостью бы поверил. Но слова деда Лявона лишь подтвердили его жуткую догадку. Ответ старика, словно ножом полоснул Петра по сердцу. Оно бешено забилось в предчувствии перемен к худшему. Приказчик уже и сам твёрдо догадывался, чьи это козни и за что. А ведь было за что…