Ведьма полесская

Глава 6

Старуха Серафима появилась в окрестностях Черемшиц около года назад. Откуда она пришла и кто она такая, никто толком сказать не мог. А поселилась пришлая старуха в заброшенной охотничьей избушке, которая стояла в глухомани как раз на меже панских и казённых угодий. Избушка была давняя, порядком обветшавшая, и никто на неё никаких прав не заявлял. Вот в это затерянное среди лесов и болот убогое жилище и забросила судьба странную пожилую женщину.

Впервые люди начали замечать незнакомую старуху в начале лета, когда выходили работать на дальние наделы. Чаще других рассказывали о странной отшельнице пастухи. Они не раз наблюдали, как старуха, не обращая ни на кого внимания, собирала всякие травы, коренья, цветы и прочую растительность.

Но впервые люди заговорили с ней во время второго сенокоса. А случилось так, что один из косцов – совсем ещё мальчишка, впервые вставший в ряд мужиков-косцов, – сильно поранился. Стараясь идти наравне с мужиками, его ещё неокрепшие руки изрядно устали, и при очередном отменташивании* косы парнишка не рассчитал и основательно располосовал себе кисть. Рана оказалась глубокой и сильно кровоточащей. Перепуганные мужики суетились вокруг подростка и советовали остановить кровотечение каждый по-своему. Но лучше дедовского способа, как помочиться на рану и просто её перевязать, никто ничего предложить не мог, да и не знал.

Пока одни толпились возле паренька, а другие в спешке запрягали лошадь, чтобы скорее отправить его в село, никто и не заметил, как среди этой суматохи появилась пришлая старуха. Все вдруг притихли и молча уставились на неё.

Не обращая ни на кого внимания, Серафима уверенно направилась к пострадавшему.

Мужики послушно расступались.

Старуха склонилась над пареньком. Взглянув на рану, она перевела свой колючий взор на бледное лицо подростка; тот был до смерти перепуган видом своей разрезанной плоти и обилием сочившейся крови. Холодный пот буйными каплями выступил на искажённом, больше от перепуга, чем от боли, лице.

– Не бойся, милок. Ничего страшного нема. Ты только закрой глаза и не гляди на рану. Всё обойдётся.

Странный взгляд старухи и мягкий, успокаивающий и в то же время уверенный голос возымел своё действие. Хлопец закрыл глаза и, оказавшись в сонном полузабытьи, почти сразу же перестал дрожать. Говоря языком докторов, он был для начала мастерски выведен из шокового состояния и погружён в гипнотический транс.

Серафима достала из своей торбы несколько свежесорванных листьев какого-то растения. Растерев в руках, она приложила их к ране и, крепко зажав узловатыми пальцами, начала что-то невнятно бормотать.

Столпившиеся вокруг мужики завороженно наблюдали за происходящим. Никто даже слова не проронил.

Через некоторое время Серафима разжала руку и осторожно отняла почти почерневшие листья. Кровь из раны уже не сочилась. Одобрительно кивнув, Серафима опять приложила к ране свежие листья. И опять что-то прошептав, повторила те же действия. На этот раз края раны выглядели обветренными и подсохшими, как будто порез случился день-два назад.

– Ну, вот и ладненько, – удовлетворённо сказала старуха и посмотрела на хлопца. – Можешь открыть глаза.

Мальчишка открыл глаза и начал непонимающе оглядываться вокруг.

– А теперь не стыдись, – произнесла старуха. – Как многие тут советовали, так надо и сделать. Помочись на рану – это не помешает, да и засыхающую кровь заодно смыть надо. И не волнуйся, самое страшное уже позади.

Скрипучий, но спокойный голос старухи придал пареньку уверенности, и он окончательно пришёл в себя.

Повернувшись к косцам, Серафима безошибочно остановила взгляд на его батьке.

– Как в миру величают?

– Сашком сына назвали…

– Тебя, говорю, как зовут?

– А, Степан я. Стёпа. Батька хлопчика…

– Вот что, Стёпа… Зря мальца надрываешь. Ещё рано ему в ряд с мужиками. Ну да ладно, дело твоё. – Старуха глянула на мальчишку. – Вечером и утром рану надо будет перевязать чистой тряпицей и приложить вот это. – Она протянула растерянному Степану ещё несколько широких листьев, похожих на огромные подорожники.

– Благодарствую… благодарствую от души. Уж не знаю, что и было б без твоей помощи, бабка, – смущённо залепетал Степан.

– Э-э-э, человече, это с виду я бабка, а по годкам, поди, лишь чуток старше тебя буду. Так-то вот, – с какой-то одной ей понятной грустью сказала старуха.

Остальные мужики, потрясённые чудотворной остановкой крови, стояли как заворожённые. Никто не шелохнулся, никто не промолвил ни слова. Они во все глаза смотрели на странную бабу. А Серафима в свою очередь, обведя всех пристальным взглядом, будто запоминая каждого, мирно произнесла:

– Ну, мне пора.

Старуха повернулась и пошла. Опомнившись, Степан кинулся к своей котомке и, на ходу вынимая снедь, припустил вслед за ней. Собираясь от всего сердца отблагодарить старуху, он всё же не удержался и кусочек сала утаил в котомке.

– Погодь, – окликнул он бабу и протянул ей два яйца и две варёные картошины в мундирах. – На вот… чем богаты.

Из-за кусочка сала глаза Степана виновато заёрзали по сторонам. Прозорливая Серафима обо всём, конечно же, сразу догадалась и уже наперёд знала: с этим прохвостом их дорожки ещё пересекутся.

Мужики, словно очнувшись, тоже быстренько засуетились, и торба Серафимы провисла под тяжестью доброй краюхи хлеба, лука, кусочка сала и другой нехитрой снеди. В общем, мужики щедро поделились взятым с собой на покос обедом.

Довольная старуха кивнула в благодарность.

– Серафимой меня кличут. Можно просто Хима, – представилась наконец она. – Ежели помощь какая понадобится, не откажу. Где живу – знаете. А теперь, бывайте.

Отойдя шагов на пятьдесят, старуха оглянулась. Взгляд её был не из добрых. «И деваться-то некуда, – с досадой подумала она. – Избушку подлатать надобно… и ещё всяких дел невпроворот. Что ж, придётся помогать этому хамью… пока не сыщу подходящего агнца».

Старуха повернулась и неспешно поплелась к лесу.

После этого случая по округе пошла гулять молва о необычайных способностях пришлой старухи. И ожила тропинка, ведущая к заброшенной охотничьей избушке. Потянулся к Серафиме изумлённый люд со своими хворями да недугами.

Однажды возле избушки Химы даже собралась очередь из болящих, и каждый для целительницы тащил гостинец в благодарность. Одни с надеждой покидали странное лесное пристанище, другие, наоборот, только прибывали и занимали очередь. Вскоре подвезли на подводе дородную молодицу с малым дитём. Тихо спросив, кто последний, молодица уселась ждать. Она с тревогой покачивала на руках плачущего ребёнка.

Ещё не старый, но уж шибко болезненный с виду мужик посмотрел на молодицу с ребёнком:

– Агата сейчас выйдет, так ты сразу и заходи, – сказал он ей. – Грешно не уступить дитёнку.

– Ой, благодарствую, – обрадовалась молодица и подобралась к самому входу в избушку.

Никто не заметил, как среди ожидающих появилась ещё одна страждущая, да вот только на вид она просто цвела здоровьем. Это была совсем молоденькая девица необычайной красоты. Она явно направлялась в избушку, а вместо гостинца несла ворожее всего лишь пук каких-то трав. Все зачарованно уставились на незнакомку и даже забыли одёрнуть её, чтоб не лезла без очереди. И лишь перед самой дверью дорогу девушке преградила молодица с дитём.

– Куда без очереди? – злобно прошипела она. – Тут дитё спасать надобно, а тебе, небось приворот неймётся сотворить. У-у, шельма.

Наглая девица совсем не испугалась и даже, наоборот, с каким-то любопытством посмотрела на дитё, а потом вдруг перевела хмурый взгляд на его мать.

– Живу я здесь, – тихо, почти шёпотом произнесла она.

Сконфуженная молодица открыла было рот, но так ничего и не произнесла, пытаясь, видимо, понять непонятное.

Девушка молча обошла молодицу и на пороге вдруг обернулась.

– Злобы в тебе много, – тихо сказала она молодице. – Через это и дитё страдает.

Сильно залившись румянцем, молодица тихонько села на место и начала нервно качать на руках ребёнка.

Через некоторое время красавица вышла из избушки уже без трав и снова направилась в лес.

Степан, только что подвёзший сына с перевязанной рукой, спрыгнул с телеги и с нескрываемым любопытством стал смотреть вслед уходящей девушке.

– А чего это девка туда пошла? В деревню ж обратно надо, – ни к кому не обращаясь и всё ещё глядя вслед незнакомке, спросил он.

– Никак Химина дочка, – словно огрызнулась молодица. – Ей в деревню не надобно.

– Неужто дочка? Вот те и Хи-има… – изумлённо протянул Степан.

После этой встречи вся округа была несказанно удивлена: Серафима-то живёт в лесу не одна, а с дочкой – редкостной красоты девицей.

Наконец подошла очередь и Степана с сыном.

Прищурившись, Хима бегло осмотрела рану мальчишки, потрогала вокруг пореза заскорузлым пальцем и довольно кивнула:

– Ну вот, даже не загноилась.

– Это и так видно, – сказал рядом стоящий Степан.

Хима бросила на Степана сердитый взгляд. По воровато бегающим глазкам она сразу догадалась, что в голове батьки вовсе не переживания за сына.

– Ну, – вздохнула старуха, обращаясь к мальчишке, – моя помощь тут уже непотребна. Всё будет добре.

Степан неожиданно бросил тряпицу сыну на руку и повелительно буркнул:

– Иди на двор. Там замотаешь.

Хима не удивилась. Она лишь ухмыльнулась своей догадке.

А Степан уже сел к столу напротив Химы и, конечно же, ухмылку заметил.

– Ничего смешного я не говорил, – обиженно сказал он.

– Так а мне и говорить-то иногда не надо. Я и так всё вижу, – нахмурив брови, проскрипела Хима, а затем вдруг выдала: – Ну, говори, с чем пожаловал.

Степан смутился, в очередной раз удивившись прозорливости старухи.

– Так ты ж это… – не зная, как начать, промямлил он. – Ты ж говоришь, что сама всё видишь.

– Ну… то, что ты не из-за хлопца третий раз тут – это я сразу распознала. Говори уж, с чем пришёл.

– Тут вот какое дело… – замялся Степан и виновато глянул на Химу. – Бедность дюже одолела. Вот я и хотел…

– Так тебе ж подсобили уже! Со стороны жонки. Это ж я верно вижу?

Ещё сильнее стушевавшись, Степан кивнул опущенной головой, а сам мрачно подумал: «Небось вынюхала у кого-то, что из-за богатства на страхолюдине женился! Вот сейчас и будет насмехаться! Да и какое там богатство – курам на смех. То приданое было и сплыло, а страшилище как было, так и осталось… Даже ещё страшнее стало».

– Ну подсобили трошки… – согласился Степан с видением Химы, – так оно ж это… всё равно… Вот я и подумал… на прибыток там или как… чтоб разбогатеть. Наворожишь?

Наконец-то перейдя к главному, Степан даже почувствовал некоторое облегчение. Хотя главное-то для него было ещё впереди…

– Вона оно что, – качнув головой, задумчиво оттопырила нижнюю губу Хима. – Что ж, я этим частенько занимаюсь. И каждый раз диву даюсь глупости людской: придут ко мне, попросят подсобить, а потом сиднем сидят. Ждут, будто всё готовое им с неба само упадёт. – Хима вдруг подалась через стол и почти в лицо Степану выдохнула: – Надо, мил человек, и самим что-то делать, а тут уж и я подсоблю, чтоб ладом всё вышло.

– Мне про других без интересу слухать. Поможешь?

– Что ж, попробую. Но не сейчас. Время неподходящее. Луна на убыль пошла…

Установилось напряжённое молчание. Хима не сводила со Степана пристального взгляда.

– Ну, так ты скажешь, зачем пришёл али как? – неожиданно спросила она.

Степан вздрогнул. Помедлив в раздумье, он вдруг встал и шагнул на выход. Уже приоткрыв дверь, обернулся.

– И ничего ты не видишь… – произнёс он, решив хоть как уколоть старуху. – Я уже сказал, зачем приходил.

С этими словами Степан решительно вышел. Хима ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на дверь, а затем задумчиво произнесла:

– Да я тебя, соколик, как облупленного вижу. И прибежишь ты с этим всё равно ко мне…

Наконец и поесть могли вволю отшельники, и покосившуюся избушку кто-то в благодарность починил, и крышу подлатали. Нашлись и печники, соорудившие небольшую печку. После таких преображений жизнь в избушке стала довольно-таки сносной.

Однако такая сносная жизнь была вовсе не по душе девушке, только-только начавшей цветение. Ей до отчаяния не хотелось проводить юность на болоте!

Серафима заверяла дочку, что это ненадолго, надо лишь переждать смутное для них время. Но это же время с каждым днём всё больше и больше искореняло надежду на возвращение к нормальной жизни. Словно воск, эта надежда таяла и слезами исходила, оплакивая лучшую пору, которую девушка проводит в глухомани. Вокруг только лес и уныние, болота и тоска. А сколько ещё рассветов придётся ей встретить здесь в одиночестве и в слезах?

Отчаяние переполняло юную красавицу.

Янинка знала, из-за чего они оказались в этой глуши. Знала и не могла простить. Между ней и матерью всё чаще возникали ссоры и размолвки.

На Янинкины укоры и упрёки Серафима становилась всё более озлобленной и раздражительной. Ох, и крепкую обиду она терпела на дочку свою. «Ни в какую не хочет продолжать дело рода семейного! – мрачно мыслила старуха. – Претит ей, видите ли, колдовское ремесло. Знать, в батьку пошла богобоязненного. А задатки-то колдовские имеет наши. Редкостные задатки. Почитай, получше, чем у меня самой…» Такие мысли о строптивой девке ещё больше добавляли злобы и горечи в душу старухи.

Да, Янинка наотрез отказалась перенимать колдовство! Она знала, что это ремесло ещё никому не принесло ни богатства, ни счастья. И девушке иногда даже казалось, что мать вымещает на ней злобу за свою неудавшуюся жизнь.

Однажды в ссоре на довод дочки, что они живут изгоями в нищете, Серафима согласилась и ответила:

– Ладно, дочка, не будем ссориться. Потерпи малость. Скоро у нас будет всё…

Янинка недоверчиво посмотрела на мать.

– Ты что-то задумала? – с тревогой спросила она.

– Есть одна намётка… Да, у нас злоключений хватает… но этому скоро будет конец… Я это чувствую.

Сдвинув брови, Янинка уставилась на мать, напряжённым молчанием требуя пояснений.

Помедлив, Серафима начала говорить:

– Я, донька, достигла такой высоты в колдовстве, что уже расти некуда без… – старуха на время задумалась, как бы это лучше объяснить. – В общем, мне сейчас надо найти человека, стойкого к колдовству и… одержать над ним верх. Вот это для меня… для нас… сейчас самое важное. Это сейчас моё главное дело жизни… Только вот где ж ты тут найдёшь нужного человечка… Пока не чувствую в этих местах такого. Да и в голову совсем другое лезет…

– Ты хочешь сказать, что «одержать верх» – это погубить? – со страхом поинтересовалась Янинка.

– Ну… – пожала плечами Серафима, – это уж как получится. Хотя главное тут не это, не погубить… Сломить дух, взять верх над душой – вот что главное. И тогда моя колдовская сила возрастёт во много раз… Вот тогда-то и будет у тебя всё, что пожелаешь.

– Я лишь одного хочу: со счастьем хоть чуточку знаться.

– А давай-ка я по руке тебе гляну, – оживилась вдруг старуха, довольная тем, что ссора иссякла.

Янинка неуверенно протянула руку.

– Кровной родне можно и ошибиться в предсказаниях, – внимательно изучая линии на ладонях, бубнила Серафима, – да и не шибко я мастерица в этом… но всё ж основное можно увидеть.

– Ну и что там видно?

Ещё некоторое время поводив заскорузлым пальцем по дочкиной ладошке, Серафима начала тихо вещать:

– Будет у тебя… то ли счастье, то ли сердечная любовь… Однако, если любовь, то… о-о, кажись, великая любовь, дочка, и… – старуха вдруг нахмурилась и совсем тихо прошептала: – Запретная, донька, любовь…

– Как это запретная? – стыдливо вспыхнула Янинка.

– Ну тут же подробно не указано… – схитрила Серафима, но, помедлив, выдала: – Грешная, во как.

Заметив, что Янинка сильно огорчилась, мать поспешила её успокоить:

– А ещё я вижу рядом с тобой доброго парубка, – скрывая истинные чувства, радостно затараторила Серафима. – Похоже, военный… а может и полицейский. С ружьём будет.

– Охотники тоже с ружьём ходят.

– Ну… может и так… может… и охотник… – голос старухи внезапно начал затихать, и в глазах появился странный блеск. Через мгновение Серафима и вовсе замолчала – дальше уже вязались шальные мысли. А в конце своей догадки старуха и вовсе смогла лишь едва слышно выразить изумление: «Так-так-тааак…»

Глава 7

Серафиму знали уже во всех окрестных сёлах и хуторах. Многие называли её просто Химой. Нельзя сказать, что её шептание всем помогало, но надежду, очевидно, давало основательную. А если человек верит в чудо, то оно может и произойти.

Мало-помалу у Химы начали появляться клиенты и с более деликатными, а иногда и просто с коварными просьбами: одни желали, чтоб худоба* велась, другие – милого присушить иль у соперницы отбить. А третьим и вовсе было невтерпёж навести порчу на ненавистных или зажиточных соседей. Последняя просьба обычно вызывалась двумя-тремя причинами: ссоры, злоба и главная – зависть. Некоторые люди готовы на многое пойти из-за этой самой зависти. Готовы пожертвовать и своим здоровьем, и всем самым дорогим лишь бы не видеть радость и счастье у других, лишь бы куму, свату или брату было хуже, чем им самим.

Хотя и скрытно обращались к старухе с такими просьбами, но от людского глаза не ускользнуло, что Хима исполняет их с явным удовольствием. И чем ужасней заказ, тем охотнее она бралась за него. Это многих напугало и оттолкнуло от старухи, а некоторые, нелюдимые и вечно чем-то недовольные, наоборот, зачастили к избушке.

А ещё люди заметили, что дочка Серафимы ни под каким предлогом не соглашалась помогать матери в её ремесле. На все просьбы сделать какое-либо колдовское снадобье или что-то приготовить к ритуалу, девушка отвечала, что не хочет брать грех на душу и вообще старалась поскорее покинуть избушку при появлении подозрительных клиентов.

Отношения матери и дочки были натянутыми и непонятными. Это открытие озадачивало любопытных посетителей и порождало различные толки.

Да, если бы Серафима была просто знахаркой или, на худой конец, хотя бы удачливой бабкой-шептухой, всё было бы доступно крестьянскому пониманию. К таким люди относились не то чтобы дружелюбно, а даже с некоторым почтением. В отношении Химы сначала тоже было так, но вскоре всё стало по-другому – её начали побаиваться. От старухи начало веять бедой…

Но даже страх глаза и рты всем не закроет. Всё подмечалось, и всё чаще в бабских беседах и пересудах проскальзывала мысль, что старая Хима наверняка крепко знается с дьяволом, поэтому и в разговорах всё чаще звучало слово «ведьма».

А тут участились странные случаи и в самих Черемшицах, и на окрестных хуторах: то внезапно без всяких причин сляжет совершенно здоровый человек, то у чьей-то коровы пропадёт вдруг молоко или куры перестанут нестись, то у некоторых крепких семьях сплошной разлад на пустом месте выходит. Естественно, все подозрения сразу падали на Химу, все злобные экивоки были в её сторону.

Всякие неприятные случаи, конечно, и раньше бывали, до появления Химы, но тогда мало обращали на них внимания, да и сваливать вину на кого-то одного не выходило.

Вскоре в ропоте селян уже проскакивали явные угрозы пустить «красного петуха» в лесной избушке. Но дальше слов никто ни на что не решался. Пришлую старуху теперь уже открыто боялись.

Вот с этой старухой, на свою беду, и пришлось два раза столкнуться панскому приказчику. Первый раз Петро встретился с Серафимой летом. Он это очень хорошо помнил…

Однажды, спеша на поле, где шла уборка жита, он в скверном настроении скакал на лошади по лесной дороге. На повороте Петро внезапно чуть не наскочил на неизвестно откуда появившуюся старуху. От неожиданности конь поднялся на дыбы, и приказчик еле удержался в седле. Петро был взбешён: то нагоняй от пана получил, то дополнительно работы навалили на его плечи, а тут ещё и эта чёртова шептуха под ногами мешается.

– Ты что, карга старая, посторониться не можешь?! Или тебе кнут по спине давно не гулял! А ну, прочь с дороги! – со злостью заорал тогда приказчик.

– Не гневайся на старую, соколик. Нерасторопная стала. Не заметила, – сама растерявшись вначале, виновато произнесла Хима. – Но и ты ж, милок, гляди куда скачешь. Не ровен час расшибёшься, – уже более невозмутимо закончила она.

Спокойный тон старухи и особенно последние её слова окончательно вывели Петра из себя. Вскипевшая злость неукротимо рвалась выплеснуться.

– Ах ты, ведьма! Ты ещё поучать меня будешь?! – приказчик направил коня на Серафиму и замахнулся нагайкой. И лишь в последний момент он опомнился и опустил занесённую руку.

Ни на шаг не сдвинувшись с места, старуха замерла. Она в упор смотрела на всадника. Морщинистое лицо сильно побледнело, а зрачки её расширились до такой степени, что глаза казались просто чёрными. Она молчала и не сводила колючего взгляда с панского приказчика. Петру стало немного не по себе, и он, ещё раз зло выругавшись, буркнул в адрес Химы:

– Ладно, бесовское отродье, недосуг мне теперь возиться тут. Но я ещё с тобой разберусь.

Стегнув коня, он с места пустил его в галоп. Отъехавшему шагов на сорок Петру неумолимо захотелось вдруг оглянуться. Он поддался необъяснимому желанию и повернул голову. Ничего сверхъестественного приказчик не увидел. Старуха по-прежнему стояла на том же месте и всё ещё провожала его своим странным чёрным взглядом.

Гарцуя на коне, всадник не мог рассмотреть с такого расстояния, что губы старухи шевелились. Со стороны казалось, будто она кому-то что-то быстро рассказывала. Но рядом с ней никого не было и слов не разобрать. Она просто что-то бормотала…

Второй раз Петро встретился с Химой через несколько недель после случая на лесной дороге. Это уже была даже не встреча, а самая настоящая стычка.

В сентябре, когда селяне уже заканчивали убирать с панских грядок картофель, Петро поехал проверить, как идёт работа.

И вот невдалеке от копающих картошку баб приказчик вдруг заметил Химу. Она стояла на краю поля и о чём-то разговаривала с мужичком, державшим под уздцы пегую лошадку, запряжённую в крепкую телегу. На этой телеге отвозили картошку на панский двор.

В руках Хима держала ладный по размеру узелок, через льняное полотно которого явно выпирали округлые бока довольно крупной картошки.

Петро решительно направился к старухе. Он отлично знал, кто она такая, но никакого трепета и тем более страха перед ней не испытывал.

В прошлый раз приказчик не стал связываться со старухой. Он тогда спешил, и ему некогда было показать этой ведьме, кто здесь главный. Но, вспомнив тот случай, он решил, что придётся именно здесь и сейчас проучить её. И в назидание другим, и за растаскивание хозяйского добра, и вообще, пора поставить эту старуху на место. Благо повод есть, а заодно и люди пусть будут свидетелями того, что Петро Логинов не лыком шит, и коленки у него не дрожат перед какой-то прибившейся старухой.

По-молодецки осадив на скаку коня возле Химы и мужичка, всадник бросил пристальный взгляд на узелок.

– Так-так, ведьма старая, уже и картошку панскую крадёшь, добро хозяйское тянешь. Сама украла иль кто помог? – громко говорил Петро, и нотки его голоса угрожающе дрожали в каждом слове. Даже в облике приказчика сквозило явное злорадство, мол, попалась чертовка! Теперь-то он отыграется за всё. Вспыльчивый нрав Петра начинал стремительно набирать обороты.

– Я кого спрашиваю? Или, может, глухой тут уже прикидываешься?! Украла картошку?! – выкрикнул он.

– Не глухая… и не крала я ничего, – как всегда, без страха, но тоже со злостью прошипела Серафима.

– Так ты ещё и хлусить мне вздумала, чёртово отродье! – закричал Петро и грозно глянул на перепуганного мужичка. – А ты чего трясёшься?! Небось вместе картошку крали?!

– Дык я, ета… Я ж не крав… Я ж, ета… приехав тольки, – заикался мужичок, и от переполоха у него нервно вздрагивала всклоченная, как деркач*, борода.

– Не виноват он ни в чём. Не лай зря на человека, – спокойно вступилась Хима.

Хотя старуху и разбирала злоба, но на рожон ей не очень-то и хотелось сейчас нарываться. Людей вокруг много. Да и панский приказчик всё-таки… не простой холоп. Но уж больно дерзок и нахрапист!

– Это кто ж лает?! Так ты меня ещё и собакой обзываешь! Ах ты, сука! На тебе! – с этими словами Петро несколько раз со всей яростью стеганул Химу плетью.

От внезапной обжигающей боли старуха непроизвольно вскрикнула и прикрыла голову руками. Узелок упал на землю и из него покатились… яблоки.

Петро оторопело уставился на них, понимая, что сильно опростоволосился.

Мужичок и вовсе перетрухнул, быстро сообразив, что стал невольным участником разыгравшейся стычки. В таких случаях у людей часто появляются опасения, что они могут ненароком попасть в чужие жернова ненависти.