Живая руда

ГЛАВА 1: ИНВЕНТАРНАЯ ОПИСЬ

Пилить кость без нормального упора — это впустую переводить зубья полотна.

Лазаретный стол в пятом отсеке перекосило еще в октябре, когда на горизонте лопнула крепежная балка и пол просел на три пальца к дренажной канаве. Каждый раз, когда я подавала лучковую пилу вперед, дубовые плахи стола гулко стучали по базальтовой плите: стук, стук, стук. Этот глухой деревянный звук отдавался в висках мелкой, нудной болью, как застрявшая в десне дробинка.

— Дави на прижим, Лика, — сказала я, не поднимая головы.

Пар из-под марлевой повязки бил прямо в переносицу, оседая на ресницах колючей, липкой росой.

Санитарка Лика — девчонка из ноябрьского штрафного этапа, которую сослали сюда за воровство казенного сукна с вещевых складов, — навалилась на обрубок бедра солдата обеими руками. Ее вязаные рукавицы без пальцев уже промокли насквозь и потемнели от остывающей, бурой жижи. Руки у нее ходили ходуном.

— Госпожа Сирин... он синеет, — выдохнула она в воротник. Ее зубы выбивали частую, дробную чечетку. — Под глазами уже пятна. Как у того, с третьего шурфа.

— Пусть синеет. Пока надкостницу не пройду — держи. Соскочит полотно — вспорю бедренную вену выше лигатуры. Хочешь отмывать этот стол кипятком? У нас солярки на растопку котла осталось на два часа.

Лика всхлипнула носом, но навалилась тяжелее, уперев острый подбородок в засаленный ватник раненого.

Парень на столе не реагировал.

Его звали Малыш Юра — подрывник из второй штольни. Три часа назад его придавило двухтонной плитой мерзлого сланца, когда в нижнем забое сорвало гидрораспорку. Таз был смят в лепешку, правая нога представляла собой месиво из войлока штанов, осколков берцовой кости и мерзлой грязи. Он даже не кричал, когда его втаскивали в лазарет: шок сожрал чувствительность еще на погрузочной платформе. Сейчас его зрачки были расширены до самого края радужки, неподвижные, черные, отражавшие тусклый, коптящий язычок керосиновой коптилки на стене.

Моя правая рука не работала.

Она висела вдоль фартука из грубой прорезиненной парусины — бесполезный, ноющий кусок мяса. Три года назад, во время бунта на столичном пересыльном пункте, конвойный офицер наступил мне кованым сапогом на запястье и провернул каблук. Локтевой нерв превратился в кашу, сухожилия глубоких сгибателей срослись в один толстый, немой рубец. Пальцы скрючило внутрь, как птичью лапу; стоило температуре в операционной упасть ниже нуля, как предплечье начинало крутить тупой, выламывающей судорогой.

Всю работу делала левая.

Я зажала пилу в кулаке, уперлась основанием ладони в костный спил и сделала еще четыре коротких, резких движения.

Вжик. Хруст. Вжик.

Зубья зацепили надкостницу с противным визгливым скрипом. Запахло жженым фосфором, кислым застарелым потом и хлорной известью.

Последний хрящевой мостик лопнул. Опиленная конечность с глухим, мягким звуком шлепнулась в оцинкованное корыто под столом.

— Зажим, — бросила я, бросая пилу на брезент.

Пальцы левой руки действовали на автомате. Три года штрафного лазарета выбили из меня столичную аккуратность: здесь не зашивали послойно, здесь не делали красивых культей под протезы. Задача была одна — перехватить магистральный сосуд, завязать узел морским узлом из просмоленной льняной нити и вышвырнуть человека на нары, освобождая место для следующего куска мяса.

Я нащупала пальцем пульсирующую глубину раны. Холодная сукровица толчками заливала ногти. Зажим из грубой вороненой стали щелкнул на сосуде со второго раза.

Нить. Петля. Затянуть зубами.

Вкус старого железа и соленой грязи на губах. Привычный. Будничный. Словно пьешь остывший чай из жестяной кружки, которую забыли вымыть после вчерашней смены.

Где-то над головой, сквозь четыреста метров монолитного ледника, глухо и тяжело ухнуло.

Это был не фугас. На Шельфе не было снарядов, способных пробить такую толщу. Это лопнул наст на Втором карнизе — гигантская ледяная линза объемом в сотни тысяч кубометров просела под собственным весом, сдвинув базальтовые пласты.

С потолка лазарета, сквозь щели между бревенчатыми накатами, посыпалась сухая серая известка. Она тихо зашуршала по парусине моего фартука, оседая на открытой ране Малыша Юры белесыми точками. Керосиновая лампа качнулась на проволочном подвесе, вытягивая тени на закопченной стене в длинные, дергающиеся черные полосы.

А затем по переборкам коридора ударили ломом.

Удар. Пауза. Удар. Пауза. Удар.

Три коротких, тяжелых звона.

Лика замерла, не убирая рук с мертвого бедра. Глаза ее стали круглыми, белыми.

— Третий рубеж... — прошептала она, и губы ее посинели окончательно. — Госпожа Сирин, это третий... Они шлюз закрывают. Внешний шлюз на нижнем горизонте.

— Я слышу, — ответила я, затягивая второй узел на артерии.

Узел лег криво — нить перетерлась о зазубрину зажима, но держала. Юра под моими руками больше не дышал. Грудная клетка ввалилась, из угла рта вытекла тонкая струйка черной, несвернувшейся крови.

Я положила ладонь ему на шею. Пульса не было. Полая сонная артерия даже не дрожала.

— Записывай в журнал, — сказала я, срывая зубами парусиновый нарукавник с левой руки. — Номер жетона четыреста шестнадцать. Причина — травматический шок, размозжение костей таза. Корыто вынеси в карстовую щель за шестым пикетом. Только не ставь у дверей — там интендантские ходят, опять орать будут, что пол загажен.

Лика не двигалась. Она смотрела на входную дверь лазарета.

Дверь не распахнулась с треском.

На Шельфе железо берегли: петли на тяжелых створках из двухдюймового лиственничного бруса, обитого полосовым железом, провисли от вечной сырости, поэтому человек снаружи просто навалился на полотно плечом.

Дверь с противным, долгим скрипом подалась внутрь, скребя нижним краем по каменным плитам пола.

В проеме стоял Кейн.

Он был без защитного шлема — только шерстяной подшлемник грубой вязки, заправленный под воротник толстого суконного полушубка. Полушубок был расстегнут. Под ним виднелся засаленный кожаный корсет осадного каркаса «Молох», стянутый на груди четырьмя титановыми ремнями с грубыми латунными пряжками.

Из-за его плеч, пробивая кожу и ткань комбеза, поднимались четыре круглых порта центрального распределителя. Вокруг них плоть Кейна давно потеряла сходство с человеческой: она огрубела, пошла сизыми, чешуйчатыми наростами, а вдоль шеи, поднимаясь к левому уху и виску, ветвилась густая сетка темно-серых сосудов. Металлическая петрификация. Руда внутри его костей медленно, неделю за неделей, заменяла кальций ртутным титаном.

Его левый глаз был мертв — зрачок затянуло плотной серебряной пленкой, сквозь которую не пробивался свет. Но правый — мутно-серый, цвета колотого речного льда — смотрел остро, тяжело и абсолютно трезво.

От него несло морозом, пороховой гарью и тем самым тошнотворным, сладковатым запахом живого Разлома, от которого во рту появлялся металлический привкус, а зубы начинали мелко ныть в деснах.

— Где Тален? — спросил он.

Голос Кейна не был громким. Он звучал низко, с дребезжащим механическим призвуком, словно воздух из его легких проходил через забитую ржавчиной медную сетку.

Я стянула вторую перчатку, бросив ее прямо на остывающий живот Юры.

— В холодном боксе, — ответила я, глядя ему в переносицу. — Лежит на перфорированном столе. Он без сознания с полудня, Кейн. Температура сорок один и пять, рефлексов нет. Ствол мозга залит сукровицей.

Кейн шагнул через порог.

Кованые набойки на его тяжелых сапогах выбили из плит короткий, звенящий щелчок. Лика в углу вжалась в бревенчатую стену, подтянув колени к груди и закрыв лицо грязным подолом фартука.

— Он держит контур? — Кейн остановился у края операционного стола, скользнув взглядом по мертвому подрывнику. На лице командира клина не дрогнул ни один мускул. Для него труп штрафника значил не больше, чем пустой ящик из-под аммонала.

— Каркас держит его, — я подошла к оцинкованному рукомойнику, повернула кран. Вода пошла мутная, рыжая от ржавчины, с ледяными иглами. Я сунула пальцы под струю, смывая липкую кровь. Кожу обожгло холодом. — «Веретено» заблокировало нижние порты. Оно считает, что тело еще функционирует, и продолжает гнать стимуляторы по малому кругу. Если я сниму шейные шины сейчас, сердце Талена разорвется от перегрузки за три секунды.

— Значит, не снимай.

Я вытерла мокрые руки о бедра.

— Что значит «не снимай»? Ты пришел смотреть, как твой брат подохнет в железе?

Кейн медленно поднял правую руку. Пальцы в толстой кожаной перчатке без пальцев были испачканы свежей графитовой смазкой. Он указал на меня — прямо в середину груди, туда, где под серым шерстяным свитером у меня билось сердце.

— Ты пойдешь в «Веретено», Сирин.

В лазарете стало слышно, как в углу, в цинковое ведро, мерно и тяжело капает вода из лопнувшей трубы отопления: кап... кап... кап...

Я коротко, сухо усмехнулась. Смех вышел скрипучим, злым.

— Ты спятил от угара в своих шурфах, командир. Или титан наконец пророс тебе в лобную долю?

Я подняла правую руку, вывернув ее к свету коптилки. Пальцы висели скрюченными когтями, кожа на запястье была белой, мертвой, рассеченной глубоким пятидюймовым шрамом от конвойного сапога.

— Посмотри сюда, Кейн. Я калека. Я не могу удержать даже кружку с кипятком, если в ней больше трех глотков. Я прозектор. Я режу тех, кого ты притаскиваешь из забоя, и зашиваю дыры в брюшине, пока они не начали вонять. Я не пилот.

Кейн сделал шаг вперед.

Дистанция между нами исчезла. Он был выше меня на две головы, шире в плечах вдвое из-за накладных щитков каркаса. От него исходил сухой, неестественный жар — температура тела носителей тяжелых симбиотов в активном режиме зашкаливала за сорок градусов. Их плоть медленно варилась в собственном соку, сжигая ресурсы со скоростью топки бронепоезда.

Он протянул руку и схватил меня за запястье покалеченной руки.

Хватка была железной. Не яростной — расчетливой, механической. Пальцы Кейна сжались точно на рубцовой ткани, вдавливая омертвевшие сухожилия в лучевую кость.

Боль прострелила предплечье до самого плечевого сустава, резкая, как удар электрического ската. Я стиснула зубы до хруста, но не отшатнулась и не отвела глаз.

— Твоя кисть мертва, — прохрипел Кейн, глядя мне прямо в лицо своим мутным, серым глазом. — Но нервный ствол выше локтя цел. Я смотрел твою медицинскую карту в комендатуре. Твой индекс нервной проводимости — сорок шесть единиц. У Талена было сорок три. У меня — сорок пять.

Он сжал пальцы сильнее. Я почувствовала, как под его кожей твердеют титановые нити, проросшие в подушечки пальцев.

— «Веретену» плевать на твои разорванные связки, доктор. Оно не крутит шестеренки руками. Оно берет импульс из двигательной коры через шейные филаменты. Каркас сам станет твоими сухожилиями. Он сожмет твои пальцы так, что ты сможешь вырывать звенья из якорных цепей.

— А если проводимость сорвется? — я говорила сквозь зубы, чувствуя, как по виску ползет капля холодного пота. — Если мой мозг даст обратный импульс на сегмент С7?

Кейн дернул углом рта. Это не было улыбкой. Мышечный спазм стянул чешую на его левой щеке в уродливую складку.

— Тогда каркас решит, что носитель погиб от декапитации, и схлопнет шейные кольца внутрь. Твоя голова останется в шлеме, а тело сползет на настил. Но до этого ты успеешь спуститься в шестой шурф и перекрыть заслонку термитом.

Он разжал хватку. Моя рука бессильно упала вдоль бедра, пальцы закололо миллионом мелких раскаленных иголок — кровь с трудом пробивалась сквозь пережатые сосуды.

— Внешний контур прорван, Сирин, — Кейн говорил тихо, и в этой тишине сквозила тяжелая, абсолютная пустота человека, знающего расписание собственной казни. — Твари уже на нулевом уровне. Они забили вентиляцию шестого сектора своими телами. Если мы не перекроем перемычку до полуночи, холодный туман пойдет в жилые бараки. К утру здесь будет минус сорок пять. Без каркасов, без людей, без лазарета.

Он повернулся к выходу, бросив через плечо:

— Бери распатор, долото и костные кусачки. Мы идем резать Талена, пока его позвоночник еще теплый. Если опоздаем — порты заклинит трупным окоченением, и мне придется выбивать их из его костей кувалдой вместе с кусками спинного мозга. Пошли.

ГЛАВА 2: ЖЕЛЕЗО ПАВШИХ

Коридор, ведущий в холодный бокс, прорубили прямо в толще базальта еще во времена первой волны ссыльных. Здесь не было дощатых настилов — под сапогами хлюпала сукровичная ледяная каша, перемешанная с кварцевым отсевом.

Каждые десять шагов в потолке скалились квадратные раструбы вентиляции. Из них не дуло свежестью. Тянуло тяжелым, неподвижным духом вымороженного камня, кислым запахом серы и тем специфическим сладковатым смрадом, который появляется в закрытом цинковом гробу на третий день.

Кейн шел впереди.

Его тяжелый шаг выбивал из скалы мерный, чугунный звон. Из-за скошенного влево корпуса он казался хромым, но это была не хромота — так двигаются люди, у которых становой хребет намертво спаян с трехпудовой балкой противовеса. Под его засаленным свитером, прямо сквозь толстую шерсть, угадывались рельефные шишки титановых портов. Вокруг них ткань потемнела от въевшейся смеси пота, машинного масла и бурого экссудата, который тело выделяло в тщетной попытке вытолкнуть металл наружу.

Я шла следом, прижимая к ребрам парусиновый рулон с инструментами.

Холод пробирал сквозь тонкое сукно штанов. Моя покалеченная правая рука была засунута в глубокий карман фартука; пальцы свело судорогой так сильно, что ноготь большого пальца впился в мякоть указательного до крови, но я даже не попыталась ее расправить. Бесполезно. Пока связки не прогреются в кипятке, кисть останется деревянной.

— Сколько Тален провел в железе? — спросила я в его широкую, обтянутую броней спину.

— Четыре месяца, — бросил Кейн, не сбавляя шага. — Его взяли в ноябре. На третьем уступе тогда пробило термитник, и во второй роте полегли все легкие каркасы. Ему не было двадцати.

— Он не прошел даже первичной адаптации.

— На Шельфе нет адаптации, доктор. Есть норма выработки руды и глубина зачистки. Ему залили филаменты за сорок минут до выхода в забой. Парень выдержал четыре рейда. Для легкого каркаса это хороший ресурс. Большинство сгорает на втором: сердце не выдерживает обратной тяги, когда симбиот требует кислорода втрое больше объема легких.

— Ты говоришь о нем как о списанном паровозе.

Кейн остановился так резко, что я едва не впечаталась лицом в его осадную кирасу.

Он обернулся через плечо. Его здоровый серый глаз был налит желтоватой мутью — печень не справлялась с солями титана, вымываемыми в кровь. А серебряный бельм левого глаза в полумраке коридора тускло ловил отблеск висящей на стене керосинки, похожий на каплю олова, упавшую в золу.

— Если я начну думать о нем как о брате, Сирин, — проскрипел он, и его челюсть с металлическим наростом дернулась, — я сяду на этот пол, приставлю карабин к подбородку и нажму спуск большим пальцем ноги. Ты этого хочешь? Хочешь остаться здесь одна, когда передовые твари полезут из шурфа в твой лазарет?

Я встретила его взгляд в упор, не опуская подбородка.

— Я хочу, чтобы ты помнил: каркас, который мы снимем с его трупа, помнит его нервную систему. Если ты думаешь, что «Веретено» примет меня только потому, что у меня высокий индекс проводимости, ты идиот, капитан. Броня попытается сжечь мне моторные центры просто по инерции отторжения.

— Значит, ты сломаешь ее инерцию, — отрезал он и толкнул тяжелую дверь холодного бокса.

Бокс представлял собой тупиковую выемку в скале, где температура круглый год держалась около минус десяти. На Шельфе не тратили солярку на морги: покойников складывали штабелями вдоль стен, пересыпая соляной крошкой, пока весенний ледник не вскрывал карстовые провалы, куда трупы сбрасывали сотнями.

Тален лежал на среднем верстаке.

Он был длинным, костлявым парнем с такими же резкими, хищными скулами, как у Кейна, но черты лица еще не огрубели от постоянной близости смерти. Кожа на его щеках была белой, почти прозрачной, сквозь нее явственно просвечивала паутина синих, спазмированных капилляров. Губы парня потрескались, в углах рта запеклась темная пена с ржавым металлическим запахом.

Он дышал.

Но это было не дыхание живого человека. Грудная клетка Талена не поднималась сама — ее ритмично, с коротким механическим щелканьем толкал внешний стальной корсет «Веретена». Каркас легкого класса был устроен тоньше тяжелого «Молоха»: узкие, матово-черные титановые шины оплетали его ребра, как пальцы мертвеца, сходясь на спине в единый гибкий гребень, увенчанный массивным затылочным распределителем.

Из-под этого распределителя прямо в шею парня уходили пучки филаментов — тонких, блестящих проводов из витого углеродно-титанового сплава. Кожа вокруг них была багровой, вздутой, покрытой мокнущими язвами, из которых сочилась густая смесь лимфы и черного машинного масла.

— Смотри на датчик давления в малом круге, — Кейн подошел к столу, снял с пояса аккумуляторный фонарь и положил его на край верстака. Луч выхватил круглый латунный циферблат, врезанный в поясничную секцию доспеха. Стрелка бешено вибрировала в красной зоне. — Он держит сорок атмосфер. Каркас запер клапаны. Он ждет команды на форсаж.

Я подошла к изголовью, положила пальцы здоровой левой руки на шею парня — туда, где между стальными кольцами оставалась полоска живой плоти.

Кожа была обжигающе горячей. Сорок один градус, не меньше. Но пульс под пальцами напоминал трепетание пойманной птицы: поверхностный, аритмичный, больше ста шестидесяти ударов. Спинной мозг парня агонизировал, заливаемый токами собственного симбиота.

— Он ничего не чувствует, — тихо сказала я. — Кора отключилась. Работает только продолговатый мозг на чистых безусловных рефлексах.

— Мне плевать, что он чувствует, — голос Кейна прозвучал глухо, словно из-под земли. Он встал с противоположной стороны стола, упершись тяжелыми кулаками в доски. — Мне нужно железо, Сирин. Чистое железо без обрывов жил. Если филамент порвется внутри канала, его придется высверливать алмазной коронкой, а у нас нет на это времени.

Я развернула парусиновый сверток на металлическом табурете.

Инструменты тускло блеснули в свете фонаря. Здесь не было тонких столичных ланцетов: тяжелый распатор с деревянной рукоятью из ясеня, изогнутое костное долото, слесарные пассатижи с удлиненными губками и кусачки Листона — мощные, с двойной передачей, способные перекусить человеческую ключицу в один нажим.

— Сними с него рубаху, — приказала я. — Разрежь по швам сапожным ножом. Не дергай за ворот — потревожишь шейный узел, и каркас замкнет на спинальный шок раньше, чем я успею завести распатор.

Кейн молча достал из-за голенища широкий тесак. Острие легко вошло в пропотевшую шерсть, распоров ткань от паха до горла.

Тело Талена обнажилось.

Оно было истощено до предела. Ребра выпирали сквозь кожу острыми углами, живот ввалился, превратившись в глубокую яму. Но вдоль позвоночника шла линия чудовищной, неестественной силы: черные титановые звенья «Веретена» вросли в остистые отростки так глубоко, что кость частично наросла поверх металла, образовав бугристый, воспаленный гребень.

— Начинай с поясницы, — сказал Кейн, не глядя на лицо брата. Его пальцы на рукояти тесака побелели. — Там нижний штифт. Сбросишь давление в нижних сервоприводах — ноги перестанут бить по столу, когда начнешь резать шею.

Я взяла в левую руку распатор.

Правая рука в кармане фартука пульсировала тупой болью, но я вытащила ее наружу. Согнутые пальцы не могли держать инструмент, но я могла использовать предплечье как упор.

— Держи его за плечи, Кейн. Наваливайся всей массой. Когда я вскрою капсулу нижнего порта, начнется тетанус. Его выгнет дугой так, что он сломает себе поясницу о край стола.

Кейн не стал отвечать. Он просто шагнул вперед, перегнулся через верстак и навалился тяжелой грудной плитой «Молоха» прямо на лопатки брата, зафиксировав его шею предплечьем.

— Режь, — выдохнул он.

Я приставила плоский конец распатора к границе между кожей и нижней титановой плашкой в районе четвертого поясничного позвонка.

Кожа подалась с влажным, плотным хрустом.

Из разреза брызнула не алая кровь — брызнула темная, вонючая жижа, в которой хлопьями плавали свернувшийся фибрин и серые капли машинного солидола. Запах ударил в ноздри: смесь гниющего мяса, формалина и паленой меди.

Тело Талена под Кейном взорвалось движением.

Ноги парня дернулись в судорожном рывке такой чудовищной силы, что металлический верстак с грохотом сдвинулся на два дюйма по каменному полу. Из горла умирающего вырвался низкий, вибрирующий вой — связки вибрировали на пределе, хотя легкие были почти мертвы. Каркас защищался. Он понял, что его отрывают от носителя, и пустил разряд по всей длине нервного ствола.

— Держи! — заорала я, наваливаясь всем весом на рукоять распатора, загоняя сталь глубже, под надкостницу.

— Режь, мать твою! — взревел Кейн. Мышцы на его шее вздулись канатами, серые металлические капилляры под кожей потемнели до черноты, из-под шейных портов его собственного доспеха с шипением вырвалась струя перегретого пара. — Режь жилу!

Я бросила распатор, схватила кусачки Листона.

Завела острые бранши под витой жгут первого филамента, уходившего в межпозвоночный диск. Металл провода сопротивлялся — углеродная оплетка скользила по стали инструмента.

Я сжала рукояти обеими руками: навалилась здоровой левой и накрыла ее мертвой, одеревеневшей правой, используя вес собственного плеча.

ХРУСТ.

Звук был похож на пистолетный выстрел в закрытом погребе.

Из перекушенного провода веером брызнули синие искры. Меня ударило статическим разрядом — по рукам до самых ключиц прокатилась жгучая волна, выбившая слезы из глаз. Но я не разжала пальцев.

Второй филамент. ХРУСТ.

Третий. ХРУСТ.

С каждым перекушенным кабелем тело Талена вздрагивало все слабее. Нижняя секция «Веретена» начала остывать на глазах: маслянистый, хищный блеск на ее звеньях тускнел, металл становился серым, мертвым, как обломок рельса, брошенный в сугроб.

Оставался затылочный узел. Самый опасный. Тот, где сходились двенадцать тончайших сенсорных игл, прошивавших ствол мозга.

Я перевела дыхание, вытирая окровавленным плечом пот со лба.

Кейн тяжело дышал, не поднимая головы с лопаток брата. Его лоб упирался в холодный базальт стены за верстаком.

— Он еще дышит? — тихо спросил он.

Я заглянула под край стола.

Глаза Талена были открыты. Они остекленели, потеряв всякую глубину, уставившись в заплесневелые доски настила. Зрачки больше не сужались от света фонаря. Но челюсть парня слабо, конвульсивно двигалась, словно он пытался поймать последний глоток ледяного воздуха Шельфа.

— Нет, Кейн, — сказала я, поднимая тонкое костное долото. — Он уже не дышит. Теперь это просто мясо, которое держит твою броню. Отойди на шаг. Я сниму замок сама.

ГЛАВА 3: ЦЕНТР ВЫХОДА

Кейн не отошел на шаг.

Он просто выпрямился, не убирая ладони с мертвого затылка брата. Его пальцы погрузились в мокрые от пота и бурой жижи волосы Талена, нащупывая круглый титановый обод затылочного замка. Металлическая чешуя на скуле командира мелко вздрагивала: его собственное железо протестовало против близости разрываемого контура. Паразитные токи били в воздух — в сухом, промороженном пространстве бокса запахло озоном, шерстяной ворс свитера на груди Кейна потрескивал от статики.

— Замок двойного запирания, — сказал он. Голос звучал тупо, бесцветно, словно он зачитывал ведомость расхода пороха. — Если вскроешь внешний лепесток без отсечки масляного клапана — заклинит пружины обратного хода. Иглы оторвутся в надкостнице.

— Я знаю, как устроен этот узел, Кейн, — я присела на край табурета, чтобы глаза были на уровне шеи трупа.

Пальцы левой руки были липкими от лимфы Талена. Я обтерла ладонь о парусиновый фартук, оставив длинную черную полосу, и взяла узкое долото.

— Мой отец перечерчивал этот замок четыре раза, когда столичные интенданты потребовали удешевить производство на треть. Он убрал бронзовые направляющие и заменил их прессованным цинком. Цинк крошится при температуре ниже нуля. Знаешь, почему Тален потерял управление?

Кейн молчал. Серебряная пленка на его мертвом левом глазу во тьме казалась замерзшей плешкой свинца.