Длинная цепь

Пролог

Привал начинался, когда один из них не мог больше идти. Торлейф невольно порадовался, что в этот раз первым на землю упал не он, хотя и сам уже с трудом держался на ногах: никто не проговаривал это вслух, но все понимали, что наименее выносливый скорее всего и будет тем, кто следующим встретит смерть.

Вокруг них была пустота. Голая, потрескавшаяся от вечной засухи земля, редкие и тщедушные деревца без единого листика, абсолютно безоблачное небо и, конечно же, тишина: давящая, бесконечная. Хотелось говорить хоть что-нибудь, просто чтобы хоть голосом разбить эту монументальную глыбу недвижимого воздуха, почувствовать жизнь как таковую, но Торлейф слишком устал, чтобы шевелить сухими губами или ворочать тяжёлым языком. Его товарищи, такие же пыльные, сгорбленные и высушенные голодом и жаждой, беседы так же не начали, так что они просто легли на спину и уставились в небо.

Даже солнца не было видно, хотя на небе ни единого, даже самого жалкого облачка, а вокруг светло, как днём. Остальные маются от жары, в то время как сам Торлейф и днём, и ночью чувствует небольшой холод, от которого не спасает ни плащ, ни жар костра.

Мёртвая Земля.

Их было шестнадцать человек, крепких молодых воинов, умелых головорезов. Теперь их осталось трое. Их проводник из отшельников сгинул месяц назад, просто перестал существовать, вступив в тень от дерева, во вторую его тень. Бессмертный пропал ещё раньше: во время привала вставил подобранную с земли палочку себе в нос, после чего одним резким движением руки вогнал её на всю глубину. Некоторые просто не проснулись без какой-либо видимой причины, или же исчезли прямо посреди дороги, без малейшего звука, не оставив следа, словно их и не было никогда.

Что самое страшное, у таких пропавших Торлейф не мог вспомнить теперь даже имени, и лица их оказались начисто стёрты из его памяти. Помнил он лишь то, что они были. Последний погибший просто однажды утром ушёл в противоположном направлении, не слыша попыток окликнуть его, отчаянно вырываясь из их рук. И теперь они отряд из трёх человек.

Полагалось выставить двух дозорных, дать третьему возможность сомкнуть глаза – так было заведено ещё с первого дня в этом проклятом месте, так было правильно. Но никто из них не спал. Где один спит, там двое смогут меж собой договориться, и третий рискует не проснуться.

Вместо отдыха Торлейф проверил содержимое своего мешка, как делал каждый привал последние две или три недели. Может быть, уже и четыре. Сложно сказать точнее, когда все дни – это лишь размеренный шаг друг за другом, на запад, след в след, короткий отдых, и снова быстрый шаг. Во время привала можно либо спать, либо есть – но только не то и другое одновременно. Они старались не торопиться, помня про вторые тени деревьев, про песню, что невозможно услышать, про Нечто, что молча идёт за спиной и ждёт, когда ты обернёшься. Но всё же они торопились.

Они не желали умирать на этих проклятых землях. Где угодно, но только не здесь.

Уже совсем близко, ещё пара недель пути, и они вернутся на берег, вернутся на корабль, вернутся домой. Если, конечно, корабль отшельников всё ещё ждёт их. Торлейф старался не думать о том, что будет, если безземельные мелкоглазые выродки решили бросить их на этой проклятой земле, или же их корабль стал жертвой неизвестного существа или невидимой силы. Старался не думать вообще ни о чем. Есть в мире такие места и такие моменты, где лучше вообще не задумываться и просто идти, когда нужно идти, и отдыхать, когда сил больше не остаётся.

Даже не смотря на то, что он бесконечно устал, всё его тело пульсировало ноющей болью, пока он лежал на голой, испещрённой трещинами земле, и в гнетущей тишине смотрел в пустое небо, неспособный даже думать. Единственное, что он чувствовал, это абсолютную бессмысленность всего, что с ним происходило, через что он заставил себя пройти.

В тот момент, глядя на бесконечное голубое марево, Торлейф неожиданно для себя ощутил, что готов умереть. Понял он это буднично, без особых эмоций, как осознают чувство голода, когда с головой ушли в какое-то дело на несколько часов, или же во время трапезы чувствуют, что мясу не хватает приправы. Желание покончить со всем было таким чистым, что случись в руках быть верёвке, а поблизости достаточно высокому дереву, Торлейф убил бы себя без раздумий.

Верёвки у него не было, как и высоких деревьев.

Ульрик Рыжий лежал рядом, Торлейф мог видеть его краем глаза. Когда-то его нельзя было заткнуть, всё шутки да шутки, даже когда жена и сын померли от морового поветрия. Но Мёртвая Земля смогла забрать смех Рыжего, хотя никто бы не поверил, что это возможно. Чуть дальше лежал Айк Два-Топора, на боку, свернувшись калачиком, точно нарождённый плод. Айк ныне был самым слабым среди них – тем, кто сегодня первым выбился из сил, и Торлейф только тем и держался последние дни, что старался не упасть на землю раньше него. Сигурд Копьё беспокоил Торлейфа больше всего – он ещё ни разу не упал первый, и железная цепь на шее у него была самая длинная, что формально делало его лидером отряда. При этом добычи ему досталось меньше прочих, и на долгой дороге слишком много времени, чтобы обдумать такую несправедливость.

С дрожащими от усталости руками Торлейф снова проверил содержимое своего мешка – не так много у тебя развлечений, когда ты практически мёртв, когда ты хочешь быть мёртвым. Оно было на месте, его сокровище, его часть добычи – больше, чем у всех остальных вместе взятых. Мерцало, светилось едва видимым светом внутри, в темноте мешка. Его добыча. Вещи, которые ему пришлось вытерпеть ради этого сокровища... Вещи, которые пришлось сотворить...

План Торлейфа был в том, чтобы не умереть на этих проклятых землях. И Торлейф Золотой всегда следовал плану, полагаясь на упрямство там, где не было уже ни сил, ни даже желания, всегда доводя начатое до конца. Он переживёт отсутствие еды, отсутствие сна, саму смерть, что душит его своим шёпотом с тех самых пор, как его нога вступила на этот проклятый берег. Он вернётся домой, продаст добытое, получит в изобилии монеты Вореи и кольца Империи, сможет купить достаточно, чтобы после продать и получить ещё большую прибыль, купить снова. Второе имя ему назвали в качестве шутки, но он оправдает это прозвище, сделает своё имя по-настоящему золотым. Вырвется из замкнутого круга обеспеченной бедности. Таков был план, он следует плану, и он всё ещё жив.

Он не умрёт на этих проклятых землях.

Верёвки у него не было, как и высоких деревьев.

Был топор.

Топор нужен, чтобы рубить дрова – так он себе это запомнил, старался не забывать. Это был их с товарищами негласный договор – рубить только деревья, и каждый старался соблюдать эту клятву. Если бы кто-то другой был первым, кто нарушит это равновесие, Торлейф с радостью стал бы вторым, но покуда всё так, как есть, топоры всё ещё были нужны, чтобы рубить, и рубить только деревья.

Этим Торлейф и решил заняться. Пока двое охраняют, один заготавливает топливо для костра и разводит огонь, после чего может ложиться спать. Пока один заготавливает дрова, двое могут договориться – дрова нужно рубить быстро.

С огромным трудом Торлейф заставил себя подняться и взять в руки топор, что с каждым днём будто становился всё тяжелее. Сегодня он рубит, завтра он охраняет, как и на следующий день, потом снова рубит, потом снова охраняет. Делай что должно, надейся на лучшее, будь бдителен. Осталось немного.

Только Сигурд пожелал ему удачи. Ульрик вяло махнул рукой, в то время как Два-Топора не удостоил Торлейфа даже взглядом – бедняга, казалось, был готов заплакать, если бы у него хватило на это сил.

Деревья удалось обнаружить неподалёку, хотя деревьями их можно было назвать с натяжкой. Лишённые листьев сухие ветки, торчащие из полых стволов, они легко рубились, но очень быстро горели. Есть их было нельзя. Даже если перебороть ужасный вкус, похожий на пепел, и заставить себя проглотить эту серую массу, она вся целиком выйдет с кровавой рвотой в течение часа. И даже если пытаться приучить свой организм ежедневными маленькими порциями, результат остаётся таким же. Может, сварить из них бульон? Кажется, этого они ещё не пробовали.

Перед тем как приблизиться, Торлейф внимательно осмотрел каждое дерево и убедился, что их количество совпадает с количеством теней от них, что все тени лежат в правильном направлении – прочь от огромного, бьющего в небо столпа света, источник которого располагался где-то в центре проклятого континента. Нормальные корни, не двигаются без ветра, а подле них воздух не сухой и не горячий, нет запаха масла, и волосы не становятся дыбом. Не опасны, скорее всего.

Немного успокоившись, Торлейф сделал глубокий вдох и осторожно коснулся кончиком своего топора всех ближайших деревьев по очереди. До сих пор все деревья с нормальными тенями на поверку оказывались обычными, мёртвыми деревьями, но последние три месяца приучили Торлейфа сомневаться во всем, приучили, что не бывает такой вещи, как излишняя осторожность.

Сухая древесина рубилась легко, а полученные части, которые более уместно назвать было не дровами, а осколками, весили всего ничего, так что удалось управиться быстро. Возвращаясь к товарищам, Торлейф чувствовал небольшой прилив бодрости от хорошо сделанного дела, и мрачные мысли ненадолго оставили его. Пусть их и оставалось всего трое, но скоро уже они достигнут ближних территорий, относительно безопасных, а там и до берега рукой подать. Никому больше не нужно умирать.

Осколки странных деревьев легко подхватили огонь, и уже скоро все они могли отогреться. Ну или во всяком случае они могли почувствовать тепло от огня. Рядись ты хоть в сотню соболиных шуб или же броди здесь практически голым, тебе всегда будет немного холодно или немного жарко, и даже возле огня этот холод не отступает. Ещё до того, как они подались в обратный путь, Ульрик до того извёлся вечным морозом, что сунул руки прямо в костёр, и даже тогда, с его слов, чувствовал эту липкую прохладу.

Но тепло от огня было приятным напоминанием, что в тебе самом ещё теплиться жизнь. Даже Айк как будто бы немного приободрился, и сел поближе к костру, положив руки и голову на колени.

— Нас было трое, когда мы покинули Исчезнувший Город и повернули обратно, — сказал он спустя некоторое время. — Нас было трое, когда мы прошли Последнюю Тень. Почему же сейчас, у огня, нас сидит четверо?

Торлейф почувствовал, как холодная пустота зреет у него внутри. Он крепче сжал в руке свой топор, только сейчас сообразив, что так и не выпустил его по возвращении, и быстро осмотрел своих спутников. Айк Два-Топора, с которым они ещё в детстве кидались камнями в корабли отшельников, неумолимо верный своему слову Сигурд Копьё, весельчак и балагур Улирик Рыжий – он знал их всю свою жизнь. Но Исчезнувший Город покинуло трое, считая его. Знал ли он каждого всю жизнь? Трое ли их было?

Торлейф медленно поднялся на ноги, молча наблюдая, как встают со своих мест и остальные. Сделал глубокий вдох.

Он не умрёт на этих проклятых землях.

Глава 1. Сын мертвеца

До этого дня Риг считал себя человеком умным и рассудительным. Всю свою жизнь, все шестнадцать лет, он был уверен, что его цепь будет выкована не набегами на берега Империи или походами в Мёртвые Земли, но учётными книгами и вежливыми письмами. Не многие северяне были способны понять этот путь.

Риг чувствовал их лёгкое пренебрежение, когда они возвращались с очередного похода и замечали его на занятиях. На севере перо вместо топора берут лишь больные да калечных, а Риг не был ни тем, ни другим, но всё же старательно выписывал руны и буквы, знал числа и другие языки. На севере часто говорят, что доблесть можно проявить не только в боях. Мол, и пахарь, проводящий жизнь в ежедневном труде, и грамотей, ведущий учёт золота – тоже по-своему доблестны и заслуживают уважения. На деле же любой северянин, увидев человека с книгой, не удержится от презрительной ухмылки. Девушки за Ригом тоже никогда не бегали, предпочитая ребят отчаянных – будущих калек и мертвецов.

Но это было неважно. Отец всегда говорил, что «умный человек не ходит с топором – он указывает, куда людям с топорами следует идти». А потом отец отдавал команды, и корабли ворлингов устремлялись к чужим берегам, и уже Риг смотрел на гордых воинов с лёгкой ухмылкой, стоя по правую руку от отца. Он всегда был умным мальчиком, потому что именно так ему всю жизнь и твердили родители, учителя, да и все прочие жители их сурового края. Не может же быть иначе, когда ты на пяти заморских языках изъясняешься, с числами управиться можешь, грамоте обучен, да и с другими важными науками тоже знаком – обязан ты в таком случае быть умным, смекалистым.

Однако и умный мальчишка всё ещё мальчишка. Часть его рвалась вместе с воинами к чужим берегам: бороться с бушующим штормом, стоять плечом к плечу под визгливой песней вражеских стрел, делить на всех одну флягу, передавая её с коротким кивком человеку, что спас тебе жизнь прошлым утром. А лучшая участь – вернуться домой и выложить к ногам отца – своего ярла, богатства, достойные железного императора или серого Пророка.

Умом Риг, конечно же, понимал, как глупо бросаться в бой в попытке первым забраться на каменную стену, особенно когда наградой станет лишь хлопок по плечу от капитана да новое звено в цепи. Но сердце его упрямо желало поднять над головой оружие и услышать одобрительный рёв. А когда гнилые люди предложат ему предать отца, капитана, братьев по оружию или сам свой народ, Риг бы гордо ответил молчанием да плевком под ноги просителям.

Довольно легко быть человеком чести в своём воображении, когда ничего не стоит на кону. Однако минуло всего лишь две недели с того дня, как признали его взрослым и положили начало его цепи, вручили первое её звено, как Риг уже собирался этой самой честью поступиться. Маленький кусочек металла, размером с половину пальца, что висел у него на шее, на тонкой верёвочке, в этот вечер казался тяжелее якоря.

Он шёл ночью, без лампы или факела, крался точно вор, огибая родной город по широкой дуге и боясь показаться на глаза знакомым людям. Было у него предчувствие, что стоит любому достойному человеку взглянуть на него, как тот сразу же все поймёт и прочитает в его сердце точно в открытой книге весь недостойный замысел. Жители Бринхейма не были, как правило, носителями большого ума, но и себя Риг умелым лжецом не считал. Даже сейчас, подкрадываясь к своей цели в ночной темноте, он чувствовал, как горит от стыда лицо.

Ночь была тёмная, безлунная, а россыпь звёзд попряталась за облаками. Сам же родной Бринхейм хоть и был городом достаточно крупным и стен при этом не имеющим, света в столь поздний час давал мало. Шагая по неосвещённой земле, Риг то запинался о коряги или проваливался по щиколотку в холодную грязь, то утопал по колено в талых сугробах, пока мокрый весенний снег, летящий со стороны моря, налипал на одежду и наваливался тяжестью. Но Риг не роптал и упрямо шёл вперёд, не отворачивая лица от маленькой яркой точки на вершине скалы. И темноту, и грязь со снегом воспринимал он как неизбежное и справедливое наказание, как часть сделки, которую он намеревался заключить этой ночью.

Обогнув город, Риг поглядел кругом, убедился в своём одиночестве, и лишь после этого развернулся в сторону прибрежной скалы, направился прямо к ней. Ветер теперь мог действовать в полную силу, бросая хлопья мокрого снега прямо в лицо и без особого труда пробираясь сквозь исхудавший плащ. Было время, когда этот плащ был гордостью Рига: привезённый с похода на ворейские берега, он наверняка был когда-то собственностью богатого торговца или даже самого князя. Подшитый медвежьим мехом и украшенный серебряной нитью, в лучшие времена этот плащ пробуждал зависть даже у чистых сердцем.

Лучшие времена кончились три года назад.

Серебряную нить пришлось вытащить на продажу прошлой весной, а осенью – срезать меха. В следующем году придётся продавать сам плащ, и мысль об этом вызывала жгучую злость, что вскипает в сердце и горячит кровь не хуже горького пойла. Этой злостью Риг и грелся.

Ветер меж тем лишь усиливался, словно сам Ветробежник, последний среди всех богов, первый среди всех пустых хвастунов и трусливых беглецов, вдруг заинтересовался людскими делами и решил остановить Рига. Однако тот всё так же продолжал шагать, стараясь не думать о ночном холоде, что щипал ему лицо с остервенелой яростью. Лишь руки, и без того укрытые тёплыми рукавицами, Риг старался спрятать поглубже в складках плаща, дабы они сильно не промёрзли – руки ему очень скоро понадобятся.

В конечном счёте он добрался до маленькой, почти незаметной тропинки, ведущую на вершину прибрежной скалы. Ветер здесь был бессилен, и Риг постоял немного, собираясь с духом, после чего снял рукавицы, растёр онемевшие от холода щёки, поправил пояс, чтобы петля с боевым топором – отцовским наследием – была рядом с рукой, да стал подниматься. В гору идти было не легче, чем по сугробам вокруг города, к тому же рукоять топора постоянно норовила ударить по ноге, но близость цели будто бы сделала все вокруг Рига незначительным. Приближался решающий момент.

Почти у самой вершины, когда впереди уже виден был деревянный сруб, и можно было даже различить дрожащую фигуру охранника у двери, ветер вновь набросился на Рига, принося с собой помимо мокрого снега ещё и голоса:

— Довольно, Стрик, открывай немедленно! Оба мы знаем, что время твоё в тепле закончилось, и пора нам меняться.

Это плохо. Риг рассчитывал на то, что охранник будет лишь один.

Фигура охранника у двери дёрнулась, послушался громкий стук по дереву.

— Открывай немедленно!

— Убирайся в Край! — послышался приглушенный ответ из сруба.

— Я клянусь, если не выйдешь ты прямо сейчас, то сломаю я первой очередью эту дверь, а после ломать буду каждую кость в твоём теле!

— Делай как знаешь, старик.

Снова стук дерева по дереву.

— Я тебе голову проломлю, Стрик, зарублю как бродячую псину, и никто по тебе не восплачет! Знаешь что? Люди будут меня благодарить, от этого берега и до стылого моря на западе, в любом селении мне чарку налью за это благое дело!

— Иди в Край, плешивый! Я сплю!

В этот момент старик у двери заметил Рига, схватил топор и поднял повыше лампу:

— Стой! Назови себя!

Риг промолчал. Не пожелал останавливаться или даже замедлить шага, подошёл ближе. Он знал говорившего.

Низкорослый, грузный, был он абсолютно седой ещё до рождения Рига, с проплешиной на макушке – тень былого величия по имени Элоф Солёный, сходивший в такое число налётов, что никто не мог даже встать рядом с ним для сравнения. Цепь свою он всегда оборачивал вокруг пояса, и, как говорят бывалые воины, в молодые годы оборачивал её трижды. Вот только Элоф не имел своего клана, не завёл своего дома, не создал семьи, предпочитая всю свою добычу тратить здесь и сейчас. До сих пор люди помнили те столы, что он уставливал яствами до треска. Даже сейчас на всем Восточном Берегу после хорошего застолья говорят друг другу ворлинги, что «посидели до соли», хотя многие уже и не помнят истоки этого выражения.

Когда же годы стали понемногу отрезать по кусочку от доблести прославленного Элофа, начал он менять звенья своей цепи сначала на деньги, а позже и на еду или место под крышей. Захаживал он и в их дом, рассказывая Ригу и другим детям ярла бесконечные истории о своих приключениях – маленький Риг всегда любил и ценил такие вечера. И всегда мог Элоф Солёный получить горячий обед в их доме, всегда мог рассчитывать на тёплую постель, и никогда с него не спросили за это ни монеты, ни звена. А теперь он промерзал до костей у тюремного сруба, держа в плену старшего из сыновей своего благодетеля. Цепь Элофа же теперь висела у него на шее, была лишь о пяти звеньях, держалась на верёвке.

Когда тусклый свет лампы выхватил из темноты лицо Рига, охранник вздохнул, поставил лампу на скамью рядом с дверью, взял вместо неё круглый деревянный щит. Стальной окантовкой щита снова постучал он в дверь.

— Выходи, Стрик, гости пришли, незваные да ожидаемые! Сын Бъёрга.

Из сруба послышались ругательства, и вскоре дверь распахнулась. Наружу вышел высокий, жилистый человек в грязной одежде, с взъерошенными, подстриженными кое-как волосами, спутанной и уже начавшей седеть бородой, да взглядом диким, затуманенным выпивкой. В руках у Стрика Бездомного не было оружия, лишь фляга, а на его красном, обветренном и покрытом морщинами вперемешку со странными пятнами лице кривилась презрительная улыбка. На выходе из сруба Стрик ногой попал в полную жидкой грязи лужу, погрузился в неё по щиколотку, но не придал этому и секунды своего внимания, как, впрочем, и пронизывающему холодному ветру.

— А, сын мертвеца, — Стрик сделал из своей фляги глоток. — Проваливай в Край, щенок. Или я сломаю тебе лицо.

Риг бросил на пьяницу презрительный взгляд и больше на него не смотрел. Говорили, что когда-то Стрик был славным воином с длинной цепью, своей землёй и большим домом, женой и детьми. Если и так, то те времена прошли задолго до рождения Рига, и от той цепи не осталось и следа, ни единого звена. Ныне Стрик Бездомный был лишь бродягой, что большую часть жизни проводил в лесах, где жил точно дикий зверь в полном одиночестве. Лишь изредка он наведывался в города за выпивкой или уходил в налёт за еду и дурман с любым, кто будет согласен терпеть его тяжёлый нрав и отвратительный запах.

Пара бесчестных бездомных, старик да пьяница – вот кого ярл назначил в тюремщики для старшего сына самого Бъёрга, Солнца Севера. Ригу сложно было даже представить большее оскорбление для их семьи, и, должно быть, ярл знатно позабавился этой своей шутке.

Риг не выказал тюремщикам уважения ни словом, ни кивком головы, и уж тем более не протянул им открытой ладони.

— Я за братом пришёл, — сказал он, положив руку на обух своего топора. — Не место сыну Бъёрга на Позорной Скале.

Бездомный Стрик незамысловато выругался, но за оружием тянуться не стал, и лишь вновь приложился к фляге, а Элоф нахмурился, опустил свой щит и тяжело вздохнул.

— И чего ж ты тогда пришёл-то, младший сын Солнца Севера?

— А должен был молча в стороне посидеть, пока нашу семью поливают грязью?

— И теперь на этой скале сразу оба сына оказались. А ещё была у Бъёрга дочь, о которой младшему из сыновей тоже не мешало бы помнить да заботиться, и о которой кроме него позаботиться больше и некому. Тебя, парень, могут на Ступени поднять уже только за то, что сюда пришёл, да к тому же в такой тёмный час.

В сущности, Риг был молод, и это было его основное преимущество. Будь на страже один лишь плешивый Элоф, скорее всего он бы уже рискнул, попробовал бы сыграть на эффекте неожиданности. Не дал бы себя поучать старому дураку. Рука Рига невольно сжалась на обухе топора, и от взгляда Элофа оно не укрылось.

— А коли ещё и оружие с пояса потянешь, то придётся уже ответ железом держать.

Риг злобно зыркнул на плешивого старика. Уж если кому и говорить про ответ железом, то точно не ему, сменявшему честь на миску похлёбки. У Рига может и пяти звеньев в цепи пока не было, да и началась она лишь две недели назад, но он предпочтёт скорее от голода загнуться или промёрзнуть до костей, чем своё единственное звено сменять на что бы то ни было. И хоть надлежало ему, желторотому, выказывать уважение к тому, у кого цепь длиннее, никакого уважение к Солёному Элофу у Рига не было. Был бы выбор, предпочёл бы скорее в поход на Мёртвые Земли уйти, чем вести беседы со старым предателем. Но другим вариантом был лишь жалкий безцепный пьяница, на которого и смотреть то было противно. Скрипнув зубами, Риг ответил:

— Если ярлу будет угодно спросить, я ему и отвечу. И если потребуется железом, значит железом.

— Слова-то большие, да мелкий рот, — сказал Стрик, но никто не бросил в его сторону и взгляда.

— Парень, думаешь, многие выйдут уравнять твоё слово? Или тебе просто не терпится дно поцеловать? И кто тогда за твоей сестрой будет присматривать?

Риг дерзко вскинул в голову, посмотрел прямо на старика. Хороший ответ был у него на языке, достойный, но горечь сдавила ему горло, и не смог он его из себя выдавить. Вместо этого сказал лишь коротко: